Подари мне сердце, акварель, песок и пепел (гет)

Уставший Мэтью клевал брошенный кем-то на скамейке хот-дог. Иногда ему жутко хотелось вспомнить вкус земной еды. Местная стая ворон, крутившаяся поблизости, даже не пыталась выразить претензии на ещё тёплое лакомство — обычные птицы инстинктивно чуяли в нём чужака. Мэтью уже совсем выдохся. Поиски Страсти успехом не увенчались, но гнетущее ощущение, что золотоглазый брат-сестра где-то рядом, не исчезало. Закончив трапезу, ворон снова поднялся в ночное небо, чтобы отыскать своего господина.

Тем временем Сон и Леокадия с недоумением разглядывали мужчину в поношенном костюме иллюзиониста. Он был изрядно пьян и как-то нелепо выбивался из общей атмосферы фестиваля своими старомодными фокусами. Немногие зеваки, останавливавшиеся возле его площадки, быстро теряли интерес. Люди раздраженно отмахивались, когда артист настойчиво предлагал им выбрать карту или перерезать узел на цветной верёвке.

— Мисс, не хотите побыть моей ассистенткой? — наконец подбежал мужчина к Леокадии.

От резкого запаха перегара у девушки мгновенно поплыло перед глазами. Фокусник бесцеремонно схватил её за запястье и потянул к объекту, скрытому старой бархатной ширмой.

— Это мой лучший номер! — заявил он заплетающимся языком.

За ширмой стоял деревянный ящик с прорезями для головы, рук и ног.

— Сейчас я распилю вас пополам!

Леокадия испуганно отшатнулась, пытаясь высвободиться из цепкой хватки. Внезапный испуг заставил её сердце бешено заколотиться. Пьяный иллюзионист, увлечённый собственной идеей, казалось, совершенно не замечал её отчаянного сопротивления.

Морфей мгновенно оказался рядом. Его глаза под карими линзами вспыхнули ледяным огнем, а воздух вокруг на секунду стал плотнее, словно само время замедлило ход. Повелитель Снов мягко, но неодолимо решительно положил руку на плечо наглеца.

— Думаю, мисс не заинтересована в том, чтобы быть вашей ассистенткой, — произнес Морфей.

В его голосе прозвучало нечто, что заставило мужчину вздрогнуть и мгновенно отпустить Леокадию. Голос Сна был тих, но в нём скрывалась такая первобытная сила, что даже пьяный разум почувствовал смертельную угрозу.

— И этому номеру... мне кажется, явно не хватает изящества.

Иллюзионист пошатнулся. Его взгляд на секунду сфокусировался на Морфее, но удержать внимание он не смог — мужчина словно проваливался сквозь бледное лицо Мёрфи, не в силах вынести его плотности.

— А… а вы кто такой? — пробормотал он заплетающимся языком. — Не мешайте искусству! Я… я великий...

— Я тот, кто предпочитает, чтобы дамам не кружили голову запахом дешевого алкоголя, — отрезал Морфей, и его тон не оставлял пространства для споров.

Он сделал шаг вперед, окончательно заслоняя Леокадию собой.

— И я думаю, вашему искусству сегодня необходим перерыв.

Артист что-то невнятно пробормотал, но сопротивляться не стал. Внезапно его взгляд стал абсолютно безумным.

— Я знаю тебя, человек-кошмар! — выкрикнул он, уставившись на Сна.

Морфей внутренне подобрался. Мужчина перед ним уже давно и полностью принадлежал его сестре Делайриум.

— Ты попался, ткач! В ловушку! Всё вокруг пропахло пеплом! — продолжал свой пророческий бред безумец. — Её нужно распилить. Она наша! Ниточки и булавки торчат из её тельца! — он яростно затыкал грязным пальцем в сторону Леокадии.

Морфей резко обернулся к спутнице. Её глаза были расширены от ужаса, она крепко прижималась к нему, словно ища спасения. Слова пьяницы, хоть и казались окружающим бессвязным лепетом, страшным эхом отзывались в сознании Сна. «Человек-кошмар», «ткач», «пепел», «ниточки и булавки» — слишком много каноничных образов для случайной тирады. Повелитель Снов почувствовал, как невидимые струны, связывающие эту смертную с его миром, натянулись до предела.

— Какое жалкое зрелище, — холодно произнес Морфей, и от его голоса сам воздух вокруг словно оледенел. Он крепче сжал ладонь Леокадии, уводя её подальше от сумасшедшего, который продолжал выкрикивать проклятия ей вслед. — Думаю, тебе пора отправляться в свой собственный ящик, фокусник.

Пьяница, однако, лишь усмехнулся, его глаза горели болезненным огнём.

— Знаем мы вас, ткачей! — прохрипел он, делая неловкий шаг вперёд. — Всегда прячетесь за красотой, а сами... сами вытягиваете ниточки! Твой брат... он предупреждал! Он знает, что ты тут!

Морфей больше не мог терпеть этого балагана. Повелитель Снов сделал легкий, почти незаметный жест рукой, который подействовал на безумца как невидимый удар. Глаза иллюзиониста закатились, и он, споткнувшись, рухнул на землю, мгновенно погрузившись в беспробудный сон.

— Пойдём отсюда, Леокадия, — сказал Морфей, и его тон прозвучал непривычно резко. — Здесь слишком много... шума.

Но когда он встретился с ней взглядом, сердце его похолодело. Этот отрешенный взор он уже видел там, под куполом ивы.

— Птицы кричат в его клетках, — безэмоционально заговорила Леокадия, и её голос словно доносился из бездны. — Им больно. Нужно на свободу. Всё темнеет внутри меня. Там были таблетки на полке...

Морфей слушал эту пугающую тарабарщину, и глухая тоска захватывала его существо. Время стремительно истекало. Если он не поторопится, то потеряет её навсегда. Пепел Безумия и песок Сна разорвут хрупкий смертный разум, не оставив от её личности ничего.

— Вернись ко мне, Леокадия! — тихо, но властно призвал он, бережно взяв её за плечи и заставляя сфокусироваться на себе.

Девушка не моргала. Её глаза были широко раскрыты, но совершенно не видели его. В их глубине плясали уродливые тени, а слова, вырывавшиеся из губ, оставались лишь отголосками того самого хаоса, который он так отчаянно пытался сдержать. Её тело мелко дрожало в его руках.

— ...пусть летят, пусть летят туда, где нет стен, нет... ниток. Всё сливается... цвета, звуки, они все давят... дааавят... — Её голос стал тоньше, превращаясь в почти детский лепет, и это пронзило Морфея больнее, чем любой физический удар.

Морфей крепче сжал её плечи, пытаясь удержать девушку в реальности хотя бы своим прикосновением. Он всматривался в её глаза, отчаянно стараясь отыскать там хоть искорку той Леокадии, которую он знал, — той, что смеялась над шутками Кошки и искренне восхищалась картинами. Повелителю Снов был слишком хорошо знаком этот отрешенный взор. Так выглядели те, кто стоял на самом пороге Безумия.

— Леокадия, послушай меня, — его голос прозвучал низко и властно, но в то же время был наполнен необычайной, несвойственной ему нежностью. — Ты здесь. Со мной. Нет никаких птиц в клетках. Нет никаких ниток. Есть только ты. И я.

Он попытался направить поток собственных мыслей напрямую в её разум, стремясь создать островок спокойствия в нарастающем ментальном шторме. Он видел, как она отчаянно сражается, как тонкие струны её души натянулись до предела, готовые вот-вот лопнуть.

— Это лишь тени, Леокадия, — продолжал он, не отрывая взгляда от её лица. — Всего лишь тени. Они пытаются запутать тебя, но ты сильнее. Ты — свет. Ты — та, кто рисует этот мир таким, каким он должен быть.

Сон попытался силой воли стереть жуткие образы, терзавшие её разум, заменить их недавними воспоминаниями о галерее, о залитом луной берегу и тихом смехе. Но безумие уже пустило слишком глубокие корни.

— Нет, — едва слышно прошептала Леокадия, её голова медленно качнулась из стороны в сторону. — Оно... оно слишком сильное. Я… я не могу...

Тогда Морфей пошел на отчаянный шаг. Он сделал то, что она сама делала каждый раз, когда пыталась проверить, не спит ли. Он перехватил её ладонь и резко вонзил свои ногти в её кожу.

Леокадия вздрогнула. Боль оказалась острой, пронзительной, и на мгновение она полностью заглушила ядовитый шепот безумия. Девушка растерянно посмотрела на руку, где из-под его пальцев выступила тонкая струйка алой крови. Её глаза медленно сфокусировались, и взгляд, прежде пустой и наполненный чужими кошмарами, наконец-то прояснился.

— Моя... моя рука... — прошептала она. Ее голос был слабым, но в нем больше не слышалось чужого зловещего эха.

Она подняла глаза на Морфея; в них читались растерянность и легкий испуг.

— Что… что со мной произошло?

Морфей тут же разжал пальцы, и выражение его лица смягчилось. Он бережно взял её раненую ладонь в свою — его прикосновение теперь стало нежным, почти невесомым.

— Прости меня, Леокадия, — произнес он, и голос его звучал мягче бархата. — Мне нужно было вернуть тебя к реальности. Ты... ты начала ускользать.

Он аккуратно стер каплю крови с её ладони, но маленькая багровая точка осталась на бледной коже, словно несмываемая печать.

Леокадия рассеянно огляделась, будто впервые видела окружающий мир. Шум фестиваля, яркие огни, силуэты людей — всё это теперь воспринималось иначе: не как удушающая угроза, а как привычная реальность.

— Я… я почти ничего не помню, — девушка нахмурилась, тщетно пытаясь собрать воедино обрывки последних минут. — Или... помню что-то... очень плохое. Как будто я падала в бездну.

Морфей мягко погладил её пальцы.

— Ты не падала. Ты была здесь. Со мной. И я не позволю тебе упасть, — ответил он, заглядывая ей в глаза. — Всё уже позади. Ты вернулась.

Они шли дальше, словно сквозь густой туман. Девушка мысленно прокручивала в голове весь этот безумный день. Слишком много странных видений, а теперь ещё и провалы в памяти начались. Возможно, её психотерапевт прав и ей действительно нужна серьезная помощь. Её загадочный спутник то и дело говорит странные вещи про природу снов, и всё происходящее кажется какой-то нелепицей. А ещё ей не давало покоя смутное дежавю: Мёрфи до боли напоминал человека из её собственных снов — того самого, со звёздами вместо зрачков. Она больше не понимала, где заканчивается реальность и начинается бред. Вдруг этот мужчина и её галлюцинация — одно и то же?

К тому же Мёрфи стал свидетелем её абсолютной беспомощности, и от этого Леокадию изнутри выжигал едкий стыд. А он... он просто крепко и надежно держал её за руку.

Морфей чувствовал, как её пальцы мелко дрожат в его ладони. Хотя взор девушки прояснился, Повелитель Снов видел, что внутренний шторм в её сознании ещё не утих. Она послушно шагала рядом, но ментально казалась бесконечно далёкой, погружённой в свои мысли, словно пыталась склеить осколки разбитого разума.

— Ты не слабая, Леокадия, — негромко произнес Морфей. Его голос был тихим, почти сливаясь с далеким гулом фестиваля, но прозвучал достаточно отчетливо, чтобы она услышала. — Слабые не выдерживают и малой доли того, через что прошла ты.

Он осторожно сжал её ладонь.

— То, что ты сейчас чувствуешь, вся эта неразбериха… это естественно.

Они проходили мимо киоска, где продавали неоновые браслеты и светящиеся венки. Морфей остановился, увлекая Леокадию за собой.

— И что бы ни случилось, — продолжил он, заглядывая ей в глаза, — помни: реальность — это не только то, что ты можешь потрогать. Это то, что ты способна почувствовать. То, во что ты веришь.

Он протянул руку к одному из украшений, висящих на витрине.

— Как насчет того, чтобы добавить немного света в этот вечер?

Леокадия была бесконечно благодарна ему за заботу. Она тщетно пыталась вспомнить, проявлял ли кто-то вообще к ней столько внимания прежде. С ярким венком на голове она чувствовала себя немного нелепо, но это была приятная неловкость.

Они миновали центральную сцену. Гремящий концерт её совершенно не интересовал — хотелось просто сбежать подальше от шума толпы. Остановившись возле вывески бара «Полночный дилижанс», Леокадия тихо произнесла:

— Зайдём?

В её сознании билась неприятная, но пугающе искренняя мысль: ей отчаянно хотелось забыться. Успокоить, наконец, этот непрекращающийся хаос в мыслях.

Морфей слегка приподнял бровь, услышав это предложение, но спорить не стал и послушно двинулся следом. Её подсознательное желание сбежать от самой себя было для него вполне понятным.

— Ироничное название для места, обещающего спасение от мыслей, — задумчиво прокомментировал он вывеску.

Когда они переступили порог заведения, хаос фестиваля сменился приглушенным гулом голосов, тяжелым запахом старого дерева, крепкого алкоголя и чего-то едкого, напоминающего жженую резину. Освещение здесь было тусклым, сумеречным, отчего светящийся венок на голове Леокадии засиял еще ярче, создавая вокруг её лица ореол почти святости в этом сомнительном, мрачном месте.

— Ты действительно хочешь этого? — тихо спросил Морфей, когда они подошли к барной стойке. Его голос в полумраке заведения звучал глубже, буквально обволакивая её. — Алкоголь лишь на время приглушает шум.

Он повернулся к бармену — человеку с лицом, напоминающим застывшую маску усталости.

— Два бокала чего-нибудь крепкого и обжигающего, — распорядился Повелитель Снов, и его взгляд стал пронзительным. — И сделайте так, чтобы напитки смогли заглушить даже шепот теней.

Они сели за дальний столик в углу и долго молчали. Леокадия отрешенно смотрела в стакан на свое размытое отражение. Не поднимая глаз, она негромко произнесла:

— Кто ты, Мёрфи? Мне кажется, я вижу тебя по-разному. Знаешь... хоть я и художник, я всё же материалист. Мне не нужна мистика в этом хаотичном, беспорядочном мире.

Морфей не шелохнулся. Его высокая, тонкая фигура почти сливалась с глубокими тенями, в которых они расположились. Мгновение молчания между ними казалась плотным и тяжелым, но вовсе не враждебным.

— Ты видишь меня разным, потому что я — это всё то, что ты когда-либо чувствовала, засыпая, — его голос прозвучал низко, с легким вибрирующим рокотом. — Я — тот самый шепот в темноте, который обещает спасение, и тот же самый ужас, который заставляет тебя просыпаться в холодном поту.

Он медленно протянул руку к её стакану, едва заметно зависнув пальцами над самым краем стекла. Его присутствие словно заполнило всё пространство вокруг, полностью отсекая хаос заведения и превращая его в далекий, неразличимый гул.

— Для одних я — добрый сон о возвращении домой. Для других — кошмар, от которого невозможно убежать. Но для тебя... — он сделал паузу, и в глубине его глаз вспыхнула крошечная искра. — Для тебя я тот, кто держит тебя за руку, когда мир вокруг начинает рассыпаться в пепел.

— Слишком много запутанных метафор, Мёрфи, — в её голосе отчетливо чувствовалось раздражение, а взгляд стал прямым и требовательным. — Я просто спросила, кто ты.

Морфей слегка наклонил голову набок, изучая её профиль с той отстраненной меланхолией, которая была присуща Бесконечным.

— Кто я? Я — Сон. Повелитель Грёз. Тот, кто плетёт нити твоих видений и охраняет границы твоего разума от безумия, что пыталось поглотить тебя сегодня.

— Зачем ты всё это время носил маску человека? — спросила она серьёзным тоном.

Повелитель Снов лихорадочно подбирал правильные слова.

— Мне казалось, так будет лучше… чтобы защитить тебя. Когда я вытащил тебя из песков, я не знал, что опасность не миновала. Те признания, что прозвучали под ивой... Я не могу тебя оставить. Ты оказалась втянута в игру, в которой не должна была участвовать, — все эти фразы давались ему с огромным трудом.

— Под ивой я сказала, что люблю тебя, — ответила Леокадия, опустив взгляд. — Я думала, что просто сплю. Прости меня. Я ведь не знала, кто ты на самом деле.

В её голосе сквозила горечь. Она сделала крупный глоток и поморщилась: напиток оказался слишком обжигающим, и даже лед не спасал ситуацию.

— Тебе не за что просить прощения. Ты сказала о том, что чувствуешь. А я ответил, что не отпущу тебя, — его голос тоже едва заметно дрожал.

Спертые, непривычные для Бесконечного чувства отчаянно жаждали вырваться наружу.

Морфей замер, и в этот момент пространство вокруг них словно сгустилось. Его облик больше не пытался мимикрировать под человеческий: кожа стала белее кости, а в глубоких провалах глаз вспыхнули целые галактики, вращающиеся в бесконечном танце. Он выглядел пугающе и прекрасно одновременно — величественное существо, сотканное из чистого эфира и ночных кошмаров.

Он медленно протянул руку, почти касаясь её щеки, но остановился в миллиметре, боясь, что его истинная природа может обжечь или напугать её. В этом взоре, лишенном человеческой маски, теперь читалась вся та бесконечная тоска и одиночество, которые он сейчас чувствовал.

— Но ведь то, что ты сказала под ивой, — это правда? — тихо спросил он. — В мире Снов правда — единственная валюта, которая имеет значение.

Его пальцы всё же коснулись её кожи — прохладные, как ночной воздух. Это мимолетное прикосновение таило в себе столько невысказанного, что Леокадия ощутила его как пульсацию самой Вселенной.

— Я точно схожу с ума, — девушка горько рассмеялась, и этот надрывный смех заставил Сна содрогнуться.

Она залпом выпила обжигающее содержимое стакана.

— Мне нравится эта песня, — бросила она, уходя от ответа.

На сцене мрачная исполнительница как раз запела балладу «The Spine» Даррена Корба. Леокадия поднялась из-за стола и направилась к танцевальной площадке. Её движения были плавными, но наполненными глубокой горечью — отчаянным нежеланием принимать то, что она только что услышала. Так двигается человек, совершающий побег в собственные иллюзии под гипнотический нуарный ритм. Это было завораживающе странно и бесконечно грустно.

Морфей просто смотрел на неё. Осознание того, насколько хрупко это мимолетное мгновение, острой болью отозвалось в его существе. Множество слов застряло в звёздном сердце Повелителя Снов, которое теперь по-настоящему страдало от переполнявших его чувств. Он ведь хотел просто вытянуть пепел Безумия из её разума, избавить свое царство и явь от червоточины. Но теперь он эгоистично желал лишь одного — снова услышать от неё «Я люблю тебя».

Страсть выиграла этот раунд. Страсть победила.

Теперь всё происходящие не было просто частью мимолетной грезы или случайностью — оно стало магнитом, неодолимо тянущим его к ней. Долг, порядок, собственное царство — всё это померкло перед сильным желанием быть рядом и обладать.

Морфей достал скетчбук и карандаш из кармана пальто. Листая страницы с набросками, он снова остановил взгляд на виноградной лягушке. По телу пробежало знакомое тепло. Через мгновение он открыл пустую страницу и принялся за работу. Вихрь, проступающий на листе, казался хаосом беспорядочных линий.

— Сестра Безумие, я держу в руках твой символ. Услышь и приди, — негромко произнес он.

Повелитель Снов чувствовал, как ментальные нити, связывающие его с младшей сестрой, натягиваются, отзываясь на зов. Воздух вокруг задрожал, будто невидимая рука коснулась струн самого пространства. Цвета в баре вспыхнули ядовито-ярко, затем резко потускнели. Танцующие на площадке люди на мгновение замерли, их движения стали прерывистыми, как кадры старой, заедающей кинопленки. Тяжелый запах алкоголя смешался с ароматом влажной земли, свежей краски и чего-то едкого, металлического.

Внезапно прямо за спиной Морфея из ниоткуда соткалась фигура. Она была похожа на юную девушку, но её глаза не могли принадлежать ни одному живому существу — зрачки постоянно меняли цвет, форму и даже направление взгляда. Волосы спутанными прядями торчали во все стороны, переливаясь всеми оттенками радуги, а одежда казалась лоскутным одеялом из ярких тканей и странных безделушек, позвякивающих при каждом шаге.

— Сон! Ты меня звал? — Её голос напомнил звон колокольчиков, падающих в лужу. Девочка хихикнула, протягивая к нему палец, на кончике которого искрилась цветная магия. — Как... как давно. Как... как темно здесь. Тебе не нравится? А мне нравится! Нравится, когда всё... всё перепуталось.

Она наклонила голову, и её глаза, ставшие на мгновение ярко-зелёными, уставились на рисунок в скетчбуке. Девочка беспорядочно перелистнула несколько страниц назад и замерла, разглядывая лягушонка.

— О! Лягушка! А это... это не лягушка. Это... это ты. Сейчас. У тебя внутри что-то... что-то... колючее?

— Прости меня, сестра. Я был слишком груб с тобой при нашей прошлой встрече, — искренне ответил Морфей.

Делайриум моргнула, и её глаза, ставшие теперь фиолетовыми, словно глубокие чернильные пятна, удивленно расширились. Её безумное хихиканье прекратилось. Она уставилась на брата с такой интенсивностью, что её взгляд стал почти физически ощутимым. Лоскутки её пестрой одежды слегка зашелестели.

— Грубый? Ты? — Её голос напомнил звон тонких стеклянных колокольчиков. — О! Грубый. Как та... как та колючка, что сидела у меня в ботинке! Грубый. Но... но теперь колючки нет. Она... она ушла?

Она хаотично помахала свободной рукой, словно пытаясь поймать невидимых неоновых мотыльков. Её взор метался от Морфея к танцующей Леокадии, затем к рисунку и снова к брату.

— Ты... ты не грубый, — наконец произнесла она, и в интонации промелькнула редкая, пугающая нотка абсолютной ясности, которая тут же растаяла. — Ты... ты просто забыл, как это — быть... непрямым. Всё прямо! Как дорога! Но дороги... они же всегда извиваются!

Она снова склонила голову набок, и на этот раз её волосы, переливающиеся всеми цветами радуги, мазнули по его плечу. От Делайриум пахло лесом после грозы и жжёным сахаром.

— Прощение? Это... это как бабочка. Она летает. А потом... потом исчезает. Ты хочешь, чтобы она исчезла? Твоя грубость? Мне иногда нравится грубость. Она... она как удар грома. После неё всегда тихо. А иногда... о, как иногда хочется тишины!

Девочка вдруг шагнула вплотную. Её разноцветные глаза оказались совсем близко к лицу Морфея, и в их безумных провалах отразилась вся Вселенная.

— Чего ты хочешь, Сон? — спросила Безумие, и её голос неожиданно стал тихим, пугающе серьезным, почти взрослым. — Ты ведь не просто так зовёшь меня. Ты не просто так заговорил о... грубости. У тебя что-то... что-то болит. Вот здесь.

Она ткнула тонким пальцем ему в грудь — прямо туда, где под человеческими рёбрами глухо билось его звёздное сердце.

Морфей поднял на неё взор.

— Забери из неё пепел своих кошмаров, Безумие. Я умоляю тебя об этом. Я не хочу, чтобы она сломалась, — он перевел печальный взгляд на танцующую Леокадию.

— Бедный Сон... Девочка танцует. Она мне нравится. Мы можем с ней играть, — весело пролепетала Делайриум.

— Прошу тебя! — снова взмолился брат. — Я так редко о чем-либо прошу.

— Как грустно. Но я не могу, — отрешённо вздохнула она. — У неё внутри уже бабочки, она почти как я.

В ладонях сестры из ниоткуда появилась тряпичная куколка, пугающе похожая на Леокадию. Безумие подбросила её и принялась кружиться, заставляя игрушку имитировать движения девушки.

— Она моя. Мне так нравится эта девочка... — напевала Делайриум.

— Сестра, я не могу тебе её отдать, — голос Сна был наполнен леденящим холодом и отчаянием.

— Бедный Сон, тебе так больно... Я не хочу, чтобы ты грустил.

Безумие вдруг замерла, перестав кружиться. Её разноцветные глаза, ставшие на миг ярко-жёлтыми, зафиксировались на бледном лице Морфея. Она небрежно отбросила тряпичную куклу в сторону, и та бесформенной грудой упала на пол.

— Больно? Грустишь? — повторила она, и в её тоне появилась странная, почти детская интонация, внезапно лишенная привычного хаоса. — О! Я... я знаю, когда кому-то больно. Это как... как рваная нитка в моём клубочке. Она всё время дёргается и мешает.

Она подошла к Морфею ещё ближе. Её взгляд, пронизанный мириадами постоянно меняющихся оттенков, на долю секунды показался глубоким и понимающим. Девочка протянула руку и осторожно коснулась его щеки — её пальцы были прохладными и лёгкими, словно опавший осенний лист.

— Ты такой... такой грустный, Сон. Я же не хочу, чтобы ты был грустным. Грусть — это как... как серый цвет. А серый цвет никому не нравится, правда? — Она вдруг тихо рассмеялась, но этот смех напоминал лишь шорох сухого шелка. — Я могу сделать так, чтобы тебе не было больно.

Её глаза снова метнулись к Леокадии, которая продолжала танцевать, запертая в своем собственном мире и не замечая ничего вокруг.

— Но она... она такая интересная. В ней столько всего... шелестит. Я могу сделать её ещё интереснее! Ты же любишь интересное, Сон? — Делайриум снова подняла с пола тряпичную куклу, но теперь смотрела на неё не как на игрушку, а как на заготовку, которую можно полностью переделать. — Если она станет такой же, как я, тебе не будет больно. Мы будем играть вместе. Всегда!

Она крепко прижала куклу к груди.

— Тогда ты перестанешь грустить. Ведь правда? — спросила Безумие, и на её лице на мгновение промелькнула тень искренней обеспокоенности. — Я же очень не хочу, чтобы ты был грустным.

— Прошу, помоги мне, — голос Морфея стал совсем тихим, почти умоляющим. — Она мне очень дорога, сестра. Я не смогу без неё.

— Я не знаю, как помочь, — на долю секунды Делайриум полностью пришла в себя, и её голос прозвучал пугающе трезво. — Но ты ведь такой умный, Сон. Ты придумаешь, что делать. Ты должен сам забрать это у неё... или попросить, чтобы она отдала.

— Но как? — спросил Морфей, всматриваясь в лицо сестры.

Безумие лишь беспомощно пожала плечами. Её зрачки на мгновение стали абсолютно пустыми, словно в них отразилась вся бесконечность небытия. Это был тот самый момент, когда её сознание слишком далеко уплывало от привычной логики, чтобы дать прямой и понятный ответ.

— Ну, я же не умею так, как ты — сказала Делайриум, и её голос снова зазвенел, как разбивающееся стекло. — Я только... только чувствую. А ты ведь умеешь строить! Ты ведь Сон! Ты строишь дороги! И... и бабочек!

Она снова безумно рассмеялась, глядя на Леокадию. Та продолжала двигаться посреди танцпола, но её шаги становились всё более лихорадочными. В этом танце теперь читалось не просто бегство от реальности, а отчаянная, изнуряющая борьба с невидимыми оковами.

Морфей отвернулся от сестры, и его взгляд снова приковала Леокадия. Слова Делайриум эхом отдавались в сознании: «Ты сам заберешь это у неё... или попросишь, чтобы она отдала». Но как именно забрать пепел скверны? И как просить, когда её разум блуждает так далеко от реальности?

— Что мне делать, Безумие? — тихо спросил Морфей, но этот вопрос был скорее риторическим, обращенным к самому себе. — Как мне забрать твой яд из её души?

Девочка наклонилась, подобрала с пола тряпичную куклу и принялась прижимать к ней новые яркие лоскутки, напевая под нос бессвязную мелодию.

— Она танцует... она танцует, — протянула Делайриум, не поднимая глаз от своего занятия. — А танцевать — это хорошо. Это... это как ветер в волосах. Только... только очень быстро. И... и иногда кружится голова.

Морфей протянул руку, и Безумие с яркой, но отстраненной улыбкой вложила в его ладонь тряпичную фигурку. В это мгновение её разноцветные глаза сияли необычайной, пугающей ясностью, словно все хаотичные мысли вдруг сложились в единую, простую истину.

— Ты сам придумываешь истории и их финал, — прошептала она, и её голос прозвучал чисто, без привычного звона разбитого стекла.

Эти слова повисли в тяжелом воздухе бара, а затем силуэт младшей сестры начал стремительно растворяться. Она рассыпалась миллионами крошечных, сверкающих частиц, похожих на взрыв сухих порошковых красок — синих, зелёных, жёлтых, красных. Яркий вихрь закружился над столиком и бесследно исчез, оставив после себя лишь легкий, едва уловимый аромат лесного дождя и жжёного сахара.