Касаясь пустоты (джен)

Одного взгляда сверху оказалось недостаточно. Дэвид понимал это с пугающей ясностью, стоя на ветру у кромки обрыва. Тот короткий взгляд с гребня, брошенный на рассвете, оставил слишком много слепых зон. Нельзя было просто развернуться и уйти в долину, не заглянув за перегиб. Нужно было увидеть всё своими глазами — подойти вплотную к той точке, где оборвалась нить, чтобы поставить в голове окончательную, беспощадную точку.

Он отступил на пару шагов от карниза и двинулся траверсом вдоль склона, выискивая место, где можно было организовать дюльфер без риска сорвать оставшийся пласт фирна.

Метрах в пятидесяти ниже по гребню из снега выступал темный монолит — скальный клык, намертво впаянный в тело ледника. Опора была идеальной.

Дэвид сбросил рюкзак на утоптанную площадку. Пальцы, побелевшие на кончиках и почти потерявшие чувствительность от ночного мороза, с трудом гнулись внутри тонких ходовых перчаток. Завязать страховочную петлю вокруг камня оказалось пыткой: промерзшая двенадцатимиллиметровая стропа стояла колом, пружинила и не хотела ложиться в узел. Он помогал себе зубами, втягивая ртом металлический привкус обледеневшей ткани, пока узел не затянулся намертво. Дэвид на секунду задержал дыхание, пытаясь унять мелкую, противную дрожь в коленях. Ресурсы тела были исчерпаны. За последние тридцать шесть часов он не съел ни крошки, а во рту стоял едкий, пепельный привкус крайнего обезвоживания — язык распух и с трудом ворочался, прилипая к нёбу. Высота в шесть тысяч метров высасывала силы даже из простых движений: каждый наклон за снаряжением отзывался тяжелой, свинцовой пульсацией в висках.

Он проверил карабин на спусковом устройстве. Пальцы едва слушались — кончики указательного и среднего были мертвенно-серыми, восковыми. Обморожение первой степени, которое к вечеру грозило превратиться в волдыри, если он не спустится к теплу. Но сейчас боль отступала на второй план, вытесненная монотонной, холодной необходимостью довести начатое до конца. Он не имел права сорваться здесь, на этом вспомогательном спуске, из-за глупой оплошности с ненакрученной муфтой.

Свою верёвку — ту половину, что осталась при нём после ночного разреза, — он продел в восьмерку спускового устройства. Щелчок муфтованного карабина прозвучал в утренней тишине сухо и резко, как выстрел.

Дэвид подошёл к краю, перекинул ноги через перегиб и повис на системе, начиная спуск вдоль вертикальной ледовой стены. Чем ниже он уходил по верёвке, тем нагляднее перед ним разворачивалась анатомия их ночной катастрофы. Стена здесь представляла собой гигантский нависающий серак — ледовый купол, за сотни лет выдавленный весом ледника наружу. Прямо по центру этого монолита тянулась глубокая, свежая борозда. Это был след натянутой верёвки: под восьмидесятикилограммовым весом Марка тонкий нейлон вгрызся в плотный фирн на глубину добрых сорока сантиметров, пропилив в склоне ровный вертикальный желоб. Рядом темнели выбитые ступени — хаотичные ямы в снегу, где сам Дэвид пытался удержаться ногами, пока склон под ним крошился и уходил в пропасть.

Это были материальные улики его личного ада. Здесь, на этих нескольких метрах, решалась их судьба. Дэвид завис на высоте, уперевшись одним коленом в твердый, как стекло, лед. Глаза помимо воли цеплялись за детали, восстанавливая ночной ад с точностью судебного эксперта.

​Вот здесь, на перегибе, наст был содран до кости — там Дэвид сидел в своей снежной нише, отчаянно пытаясь удержать нарастающий вес. А вот там, чуть ниже, нейлоновая жила оставила глубокий, обугленный трением след. Верёвка буквально горела под нагрузкой, вплавляясь в склон, пока он судорожно нащупывал лезвие в кармане штурмовой куртки.

​Воспоминание о том звуке — тихом, глухом хлопке перерезанной под натяжением сердцевины — эхом прокатилось по нервам. Дэвид зажмурился, сжимая зубы так, что скрипнула эмаль. Это был не просто спуск. Это было возвращение на место казни, где палачом и спасителем был один и тот же человек.

Дэвид притормозил спуск, зажав верёвку под бедром. Он подобрался к нижней точке желоба — к тому самому нависающему карнизу, за которым верёвка уходила в открытый воздух.

При дневном свете открылась чудовищная геометрия, которую скрывала ночная буря.

Стена не переходила в пологий склон у подножия. Она обрывалась колоссальным отрицательным углом — гигантским ледовым навесом, под которым зияла пасть бездонного разлома. Трещина не являлась собой просто щель в снегу. Это был главный тектонический раскол ледника шириной в десятки метров, чьи монолитные сине-черные стены уходили вертикально вниз, в самую утробу горы.

Вся их вчерашняя работа — каждый метр дюльфера, который они отвоевывали у метели, — вела Марка точно по этой прямой. Ровно в эту бездну.

Дэвид стравил ещё пару метров шнура, зависнув на обвязке прямо над пустотой. Холодный воздух из глубины трещины ударил в лицо, пахнув сырым, вековым льдом. Он вглядывался в синий мрак колодца, пытаясь зацепиться взглядом хоть за что-нибудь. За надув снега, за торчащий ледоруб, за яркое пятно ветрозащитной куртки.

Там не было ничего. Глубина поглощала солнечный свет без остатка. Первые тридцать метров стены ещё отсвечивали прозрачным бутылочным льдом, но дальше всё тонуло в непроглядной, плотной черноте. На ровном склоне вокруг трещины тоже царила стерильная чистота — свежий утренний наст сиял безупречной белизной, не тронутый ни единым следом падения или скольжения. Тело не упало на склон. Оно ушло вертикально внутрь.

Дэвид перехватил верёвку левой рукой, поднёс правую ладонь в рукавице к лицу и сложил пальцы рупором.

— Марк!

Голос прозвучал глухо, надсадно, сорвавшись на морозном воздухе.

Дэвид замер, затаив дыхание и уперев передние зубья кошек в скользкий монолит серака. Ни звука. Голос ушёл вниз и не вернулся ничем — ни эхом, ни малейшим отголоском. Дэвид подождал и крикнул снова, уже тише. Ответа не было. Он не ожидал его — и всё же то, как решительно легла эта тишина поверх его крика, отозвалось внутри чем-то более тяжёлым, чем простое подтверждение уже известного.

Дэвид снова набрал полную грудь ледяного воздуха, от которого обожгло бронхи, и закричал изо всех сил — так, что зазвенело в ушах:

— Марк! Ты меня слышишь?! Ма-а-арк!

Тишина. Ледник сработал как идеальная звуковая ловушка. Рыхлый фирн по краям разлома и нависающий ледовый купол гасили любые звуковые колебания, словно толстый войлок. Звук крика не породил даже эха — он просто утонул в пустоте, снесённый мощным нисходящим потоком ледяного сквозняка.

В какой-то момент Дэвиду показалось, что из синей мглы донесся слабый, нечеловеческий шорох — будто кто-то скреб железом по твердой стенке. Сердце подбросило к самому горлу с такой силой, что потемнело в глазах. Он дернулся вперед, едва не потеряв равновесие на петле, впился взглядом в тень под карнизом и замер, боясь выдохнуть. "Марк?.."

​Мысль обожгла сознание, как раскалённая игла. Неужели чудом уцелел? Зацепился за выступ, повис на полке, очнулся и сейчас пытается подать сигнал клювом ледоруба?

Дэвид почти перестал дышать, прижавшись ухом к холодной верёвке. Секунды растянулись в мучительную, гулкую вечность. Он отчаянно, до боли в висках ждал повторения — одного единственного металлического щелчка, хриплого стона, хотя бы шороха съехавшего фирна. Но снизу не донеслось ничего. Лишь мёртвая, кристальная тишина, в которой бешеным молотом стучал его собственный пульс.

​И тут же, следом, навалилось горькое, унизительное понимание: это был мираж. Злая, изощрённая шутка перегруженного мозга, истощённого тридцатью часами штурма, кислородным голоданием и невыносимым грузом вины. На высоте за шесть тысяч метров сознание в

поисках спасения цепляется за любой фантом, превращая естественную жизнь ледника — осадку многовековых пластов и скатывание ледяных крупиц — в призрачные звуки борьбы.

​Марка там не было. Была лишь гора, безразлично перемалывающая сама себя, игра воспаленного, кислородно-голодающего мозга. Лёд жил своей медленной, механической жизнью: где-то в глубине оседали многотонные слои, выдавливая микроскопические крупицы фирна. Никаких криков. Никаких движений. Гора играла с его надеждой с изощренной жестокостью, подсовывая шорохи ветра вместо человеческого голоса.

Снизу тянуло могильным сквозняком — тем самым запахом стерильного, древнего льда, в котором нет ничего живого. Если Марк и упал на какую-то из полок внутри, удар с сорокаметровой высоты о такой монолит не оставлял костям ни единого шанса. Человеческое тело на этой скорости превращалось в мешок с осколками.

Дэвид ждал. Минуту. Две. Пять. Он смотрел вниз, в эту немую ледяную пасть, и с каждой секундой внутри него рушился последний, иррациональный осколок надежды. Как опытный альпинист он понимал механику до мельчайших деталей. Падение сорока метров свободным полётом на ледовые полки внутри разлома — это неизбежные множественные переломы основания черепа, разрыв внутренних органов и мгновенный шок. Человек со сломанной ногой, летящий в эту бездну в темноте, не имел ни единого шанса зацепиться за отвесный монолит.

Даже если бы Дэвид связал все остатки имеющихся у него верёвок и пошёл вниз на ощупь — длины не хватило бы даже до середины колодца. Без страховки, без напарника, на одном обрывке шнура это было бы не спасательной операцией, а бессмысленным самоубийством второго человека.

Спасение было физически невозможно. Не из-за трусости. Из-за законов физики, гравитации и беспощадной геометрии горы.

Дэвид закрыл глаза и прижался лбом к натянутой верёвке. Нейлон слабо пах гарью от спускового устройства и влажной шерстью. На мгновение его захлестнула тяжёлая, удушливая волна — смесь вины, выгорания и полного бессилия перед громадой природы.

Когда он открыл глаза, трещина оставалась всё такой же спокойной, немой и равнодушной. Гора уже вынесла свой вердикт и закрыла за Марком ледяную дверь.

Дэвид перестегнул спусковое устройство, развернулся лицом к боковому уступу и начал выгребать в сторону пологой части ледника.

Выбравшись на безопасное плато, он встал на колени, выбрал спусковую верёвку и резким, выверенным рывком сдёрнул её со скального выступа. Бухта с глухим шорохом упала к его ногам на чистый снег. Связь оборвалась окончательно.

Он аккуратно смотал верёвку, пристегнул её к клапану рюкзака и медленно поднялся на ноги.Впереди лежали бесконечные километры морен, каменных осыпей и разорванного ледника. Путь в базовый лагерь, где горел примус и ждал Дик — в ту далёкую, почти забытую жизнь, в которую ему теперь предстояло вернуться в полном, абсолютном одиночестве.