Маска для мертвеца, или Как я влюбился в чуму. (гет)

Но мне нужно было знать больше. Просто «где» и «кто» — это уровень палача-дилетанта. Мне нужна структура.

Я надавил сильнее, погружая лезвие своего Дара глубже в истерзанный разум Изольды. Мир вокруг сузился до пульсирующей точки её ужаса. На грани восприятия я ощутил остальных людей в комнате, как фигуры на шахматной доске.

Люди из моей стражи, что держали леди за плечи, мелко дрожали. Их страх был густым, кислым — они боялись не боли пленницы, а того, что я сочту их физическое напряжение слабостью перед лицом чужого безумия. Ион стоял позади меня привычно-спокойным монолитом. Он единственный знал: я никогда не стану использовать дар на невиновном просто ради удовольствия. Его доверие заземляло меня.

А вот Элара... Её эмоции ударили по моему сознанию физической болью. Там была лишь тень страха за пациента, но поверх него — черная, вязкая нить, которая позволила мне уловить остальное. Злость. Ненависть. Презрение такой концентрированной силы, что у меня перехватило дыхание. Я чуть не потерял концентрацию на допросе. Королевский лекарь ненавидела Палача всей душой. И так же беззастенчиво, отчаянно любила Шута. Какая жестокая ирония судьбы — делить одну женщину на две такие разные эмоции.

Изольда тем временем вновь впала в «расслабленное» состояние транса. Тело обмякло в путах, голова упала на грудь. Я чуть коснулся пальцами её шеи. Грибок там пульсировал ровно и спокойно, пытаясь заглушить остатки личности носителя химическим опиумом, унять боль от ломки. Но без поддержки внешнего Роя эта сеть была уязвима. Она пыталась лечить рану, которую сама же нанесла.

Надавливаю пальцем на узел гриба. Изольда дергается, захрипев сквозь кляп. Снова то же самое. Слезы градом, мольба о покое… Единому Огню.

Её вера стала ключом. Церковь проповедует страдание как очищение. Что ж, очистим её досуха.

Я усилил нажим ментального резонанса, синхронизируя его с ритмом пульсации грибка. А затем начал читать вслух. Не свои слова. Молитвы Церкви Единого Огня. Те самые, где огонь очищает плоть через муку.

«И да прольется пламя на головы грешников, дабы сгорели их сомнения...»

Леди Крейвенхолл сразу же откликнулась. Заблокированное горло издало булькающий звук, но губы задвигались в такт, повторяя священные слова. Вот только она искажала их, изувечивала своим хрипом, превращая молитву во что-то инородное.

Грибок будто услышал знакомые вибрации. В такт этой жуткой литании нити внутри неё начали разрастаться быстрее, жадно впитывая энергию фанатичной веры. Я ослабил давление собственного дара, позволяя Церкви закончить работу за меня. Губы Изольды тронула та самая безмятежная, стеклянная улыбка, которую я видел у Садовников.

Она сказала всего три слова. Тихо, почти ласково. От этого голоса, идущего не от человека, а от паразита внутри него, у меня вдоль позвоночника пробежал настоящий мороз.

— Он защищает нас.

Не «она». Мать Улья всегда была женским началом — гнездо, утроба, покой. Здесь появилось слово «Он». Мужской род.

И он не дарит единство. Он защищает. Агрессивный вектор. Это уже не симбиоз. Это религия.

Я резко встал. Дернул плечами, сбрасывая липкую паутину чужой молитвы со своего сознания. Люди позади леди вздрогнули от неожиданности, ожидая удара или приказа убить, но остались на месте, лишь крепче уперев сапоги в пол.

Повернулся к Иону. Лейтенант встретил мой взгляд озадаченным прищуром. Он тоже заметил смену местоимения. Его пальцы едва заметно постукивали по рукояти кинжала — жест крайнего сосредоточения.

А вот Элара смотрела на Изольду расширенными глазами. Черные бездны лекарши сейчас казались двумя провалами в Бездну. На её лице застыл чистый, животный ужас пополам со страхом. Только вот... мой дар молчал. Я не ощущал в ней ни капли животного страха, который должен источать человек с таким лицом. Лишь сожаление. Горечь. Чужую фантомную боль, которую она впитывала прямо сейчас, вытягивая из воздуха. И... ненависть. Острая, чистая, направленная прямо на меня. Ко мне. К тому, кто стоит в маске.

Дура. Она думает, что это очередная игра. Или пытка Инквизиции. Она видит монстра, мучающего умирающую женщину псалмами, и не понимает, что этот монстр пытается спасти ту самую душу, которую она лечит.

— Уведите её, — бросил я гвардейцам, отворачиваясь от обвиняющего взгляда Элары. Голос из-под маски прозвучал мертво. — В Башню. Отдельная камера. Полная изоляция. Никакого огня, никаких икон. Вырезать всё дерево из мебели. Если попытается молиться — выбивать зубы. Мы идем к Кроули. Прямо сейчас.

Элара метнулась к креслу белой вспышкой, едва гвардейцы подхватили обмякшее тело Изольды. Она попыталась вклиниться между моими людьми и пациенткой, раскинув руки в бесполезном защитном жесте.

Мне пришлось перехватить её. Одной рукой я сжал тонкое предплечье лекарши, второй жестко зафиксировал плечо, разворачивая девушку лицом к себе и физически блокируя ей путь. Мои пальцы впились в плоть сквозь ткань — не больно, но абсолютно непреклонно. Сталь Короны во плоти.

Элара возмущенно вскинула голову. Её взгляд наткнулся на мою глухую маску. Для неё сейчас существовал только палач. Черный силуэт, от которого веет могильным холодом и государственной необходимостью. Она не видела за этим фасадом ни вчерашней слабости, ни бессонницы. Только инструмент пытки.

Я же впитывал эту ненависть всей своей прогнившей душой. Мне нужен был этот яд снаружи, чтобы тот, что копился внутри после её поцелуя, не разъел меня заживо.

— Дайте мне ей помочь! — гневно выдохнула она мне прямо в лицо. От неё пахло ромашкой, железом и бессилием.

Я горько усмехнулся. За гладким деревом маски этого всё равно не видно. Эмоции остались похоронены глубоко под кожей, там, где ребра пытались пробить легкие.

— Ты ей уже ничем не поможешь, Меллис, — мой голос прозвучал мертво и гулко. Механизм, а не человек. — Споры перешли в фазу доминирования. Теперь это просто сосуд. Пойдем.

Я почти силой потащил девушку прочь из помещения, игнорируя её попытки упереться каблуками в каменный пол. Хватка у меня была железной — та самая хватка, что ломает дверные засовы и шеи предателей. Элара поначалу сопротивлялась, шипя проклятия, но быстро сдалась, поняв тщетность борьбы против инерции моего движения.

Мы вышли в коридор. Я довел её до поворота, ведущего к гостевому крылу, и разжал пальцы, отталкивая от себя.

— Иди к себе, — приказал я тоном, не терпящим возражений. — Твоя помощь здесь больше не требуется.

Она обожгла меня взглядом. В черных глазах плескалось чистое, незамутненное презрение целителя к мяснику. Но спорить она не стала. Гордость рода Меллис оказалась сильнее желания спасти чужую душу вопреки логике. Элара молча развернулась, шелест юбок растворился в тишине галереи.

Я устало прислонился плечом к стене, глядя ей вслед. Сил вдруг стало меньше ровно наполовину.

Ион подошел бесшумно, встал рядом. Цыкнул языком:

— Строптивая.

Меня перекосило от злости. Я резко повернул к нему скрытое маской лицо. Янтарные глаза в прорезях должны были гореть предупреждением.

— Зря ты её позвал, — процедил я.

Друг лишь хмыкнул, скрестив руки на груди. Его бесцветные глаза смотрели насмешливо, изучающе.

— Раньше ты не был так категорично настроен на её счет. Что изменилось?

Мне нечего было ему ответить. Любой ответ обнажил бы слишком много личного. Это было бы роскошью, которую Глава не может себе позволить.

Я молча отвернулся, запахивая плащ. Сырой камень коридора высасывал тепло.

— Пошли, — бросил я через плечо. — Главный дворцовый алтарь.

Если мои расчеты верны, мое официальное «прошение» о встрече по вопросам чистоты веры уже должно лежать на столе Кроули. Инквизитор слишком горд, чтобы заставлять ждать Главу Тайной канцелярии, когда речь идет о ереси такого масштаба. Он скоро прибудет туда. А я буду ждать его в месте силы Единого Огня. Посмотрим, как долго продержится его желтый пергамент кожи вблизи источника моей боли.

Главный алтарь Единого Огня давил на плечи тяжестью векового камня. Здесь не было золота и витражей — только серый монолит, черная решетка жаровни в центре зала и запах раскаленного пепла. Место силы Церкви, призванное напоминать каждому вошедшему о его ничтожестве перед пламенем.

Я стоял у подножия статуи Святого Пилигрима, скрестив руки на груди. Маска скрывала лицо, капюшон прятал волосы. Со стороны я выглядел как еще один безликий исполнитель воли Короны, но гвардейцы за моей спиной знали: Глава сейчас похож на натянутую струну. Ребра всё еще ныли тупым эхом при каждом глубоком вдохе, а фантомный вкус её губ — никак не желал исчезать с языка. Это злило. Раздражение делало мысли острыми, как бритва.

Ион замер по правую руку, став моей тенью. Он тоже ненавидел это место. Камень алтаря глушил звуки, но мой дар работал здесь безупречно — страх жрецов, стоящих поодаль, пах ладаном и прогорклым жиром их тайных грехов.

Тяжелые двери из мореного дуба распахнулись с тягучим скрипом.

Гидеон Кроули вошел стремительно. Желтый пергамент его кожи сегодня казался еще нездоровее, контрастируя с глухим бархатом черной сутаны. Высокие воротники подпирали острый кадык, делая шею похожей на птичью. За ним следовали двое «Псов» Трибунала — без лиц, в серых робах, держащие ладони на эфесах коротких мечей.

Инквизитор остановился в десяти шагах от меня. Не поклонился. Лишь слегка склонил голову, обозначая приветствие равного среди равных.

— Лорд, — голос Кроули был сухим, лишенным эха. Звук пересыпаемого песка. — Ваше прошение... интригует. Ересь «Тихой весны» требует нашего общего внимания.

— Инквизитор, — ответил я. Мой собственный голос из-под маски звучал искаженно, металлически. Я позволил себе легкую паузу, давая тишине стать плотной. — Рад, что вы понимаете серьезность ситуации. Настолько, что решили обсудить её лично, а не прислали очередного писаря с отписками.

Кроули едва заметно дернул уголком рта. Ему не нравилось, что инициатива исходит от меня. Церковь привыкла допрашивать сама.

— Вы нашли источник заразы во дворце? — спросил он, обходя формальности. Его глаза-буравчики впились в прорези моей маски.

— Мы нашли вектор, — ровно произнес я. Сделал два шага вперед, сокращая дистанцию до вежливой, но некомфортной для церковника. Ион остался на месте, контролируя периметр. — Споры, которые мы извлекли из кабана и тел контрабандистов, имеют искусственную природу. Это капсулы лабораторного производства. Но самое интересное — то, что сказала зараженная ими перед тем, как окончательно потеряла связь с реальностью.

Я выдержал паузу, наслаждаясь напряжением, повисшим в воздухе. Жаровня позади Кроули отбрасывала пляшущие тени на его желтый череп.

— «Он защищает нас».

Лицо инквизитора осталось непроницаемой маской фанатика, но я почувствовал, как дрогнули пальцы его левой руки. Там, где скрыта татуировка ранга. Страх? Или узнавание?

— Безумие еретички часто рождает хульные образы, — проскрипел он. — Огонь Единого принимает разные обличья для заблудших душ.

— Перестаньте, Гидеон, — я чуть наклонил голову вбок. Маска сделала этот жест пугающе нечеловеческим. — Мы оба знаем, что Мать Улья всегда была женским началом. Рой — это утроба. А ваша подопечная молилась мужчине. Тому, кто обещает защиту через боль. Звучит очень похоже на проповеди, вам не кажется? Только вместо очищения души — покой гниющей плоти.

Это был удар ниже пояса. Обвинение в том, что Церковь сама создала идеологию подобную улью, чтобы контролировать массы через обещание безболезненной смерти.

Кроули побледнел еще сильнее, если это вообще было возможно. Серые «Псы» за его спиной сделали полшага вперед.

— Выбирайте слова, Глава, — процедил инквизитор. В его голосе впервые прорезалась сталь. — Вы стоите на святой земле. Одно слово лжи, направленное против Трибунала, и даже рука короля не спасет вас от костра.

Конфронтация достигла пика. Сейчас любое давление превратит разговор в войну ведомств. Мне нельзя подставлять корону. Вильгельм не готов к открытому конфликту со Святым Престолом, пока гвардия чистит ряды аристократии.

Я отступил на шаг назад. Демонстративно поднял открытые ладони в примирительном жесте.

— Я не обвиняю Церковь, инквизитор, — сказал я уже мягче, возвращая голосу нотки усталого чиновника. — Я лишь указываю на совпадения. Кто-то использует вашу риторику. Вашу символику. И ваши старые катакомбы под Собором. Мои люди зафиксировали перемещения ваших низших чинов в Старые Печи трижды за неделю. Они носили туда корзины. Что в них было, Гидеон? Священные реликвии или удобрения для спор?

Я бил фактами, которые мои теневые клинки выбили из мажордома перед его «случайным» падением из окна. У меня нет доказательств связи Кроули с Маткой, но у меня есть грязь на ботинках его слуг.

Инквизитор понял намек. Открытая дуэль умов закончилась, началась грязная торговля в тени алтаря. Он медленно выдохнул, расслабляя плечи.

— Храмовая стража очищает нижние уровни от гнезд демонов, — сухо бросил он. — То, что вы называете «удобрениями», является солью земли, освященной для сдерживания скверны. Если ваши ищейки суют свои носы куда не просят, неудивительно, что они видят заговор в каждой свечке.

Он признал присутствие своих людей в тех коридорах, превратив преступление в рутину. Мастерски. Ненавижу фанатиков за их логику.

— Значит, мы договорились? — уточнил я, опуская руки. — Вы прекращаете играть в прятки под фундаментом дворца. А я перестаю искать ваше имя в списках поставщиков черного рынка. До тех пор, пока следующая капсула не окажется в кубке короля.

Кроули смотрел на меня долго, тяжело. Между нами стояла жаровня — полоса живого огня.

— Вы слишком дерзите для человека, чья жизнь висит на волоске доброй воли Короны, — наконец произнес он. — Но ваша паранойя полезна трону. Мы проверим наши подвалы. А вы... займитесь своими. Леди Изольда теперь забота Трибунала. Передайте её моим людям на выходе.

Он развернулся. Сутулая фигура в черном бархате двинулась обратно к дверям. Его свита пятилась за ним, не поворачиваясь ко мне спиной — старая школа выживания.