Бермудский треугольник. (гет)

На следующий день Гермиона сообщила Тому о принятом решении:

— Том, я хочу найти работу.

— Хочешь заработать денег? — понимающе кивнул Реддл. Гермиона знала, как он ненавидел быть зависимым от кого-либо, а они оба зависели от министерства, деканов, директоров Хогвартса и приюта.

— Да.

— Есть идеи?

— Я говорила с сестрой Мэри. Она обещала помочь.

— И в больнице готовы тебя взять, несмотря на возраст?

— Я могу помогать санитарам ухаживать за больными.

— За маглами, — презрительно скривился Том.

— За больными и ранеными, Том, — мягко поправила его Гермиона.

Том ничего не ответил. Некоторое время они шли молча по пустынной улице к серой, бесформенной громаде заведения Вула, которая уже показалась вдали. Их послеобеденная прогулка подходила к концу, и обоих тяготила необходимость возвращаться в приют.

— Если мы будем делать только то, что нам нравится, то никогда ничего не добъёмся, — Гермиона старалась быть убедительной. Она понимала, что это её решение не нравилось Тому, но уступать была не намерена.

— Когда-нибудь мы будем абсолютно свободны, и никто не заставит нас делать что-то вопреки нашим желаниям, — заявил Том.

— Да, — кивнула Гермиона. И она верила, что так оно и будет. — ... Так ты не против? — помолчав, спросила она.

— А это что-то изменит?

— Ну.., мне важно твоё мнение.

— Ты вольна поступать так, как считаешь нужным, — Том был всё так же серьёзен, как и минуту назад, рассуждая об их будущем. — Но я не хочу, чтобы это пошло во вред учёбе! — с нажимом добавил он.

— Конечно, нет! — возмутилась Гермина. — Учёба прежде всего! И парселтанг!

— И парселтанг, — лёгкая, едва уловимая улыбка скользнула по губам Тома...

День пролетел незаметно за чтением книг и разучиванием слов на парселтанге — занятии жутко интересном и жутко сложном. Подкрался вечер, а с ним и время ужина.

Столовая уже была заполнена детьми. Все ждали, когда покатится тележка с огромной кастрюлей с кашей. Но вместо мисс Трулли с её необъятной талией, затянутой в фартук, вперёд вышла миссис Коул с худенькой, черноволосой девочкой лет двенадцати и объявила:

— Дети, это Ханна Яффе. С этого дня она одна из нас, давайте станем для неё семьёй.

Воспитанники привычно вяло зааплодировали, изображая приветствие новенькой.

Скрипнув зубами, Гермиона отвела взгляд. Идиотская традиция! Если в Хогвартсе всё было логично — факультет получал нового товарища, то здесь это было признанием того, что ты лишился родных, и никому не нужен.

— Идите, — подтолкнула новенькую миссис Коул.

Девочка с отрешённым видом прошла к столу и села на пустое место рядом Гермионой.

Выкатившаяся тележка ознаменовала начало ужина. Грохоча, как неисправный локомотив, она двигалась между столами, толкаемая кухаркой, дежурные по кухне раскладывали кашу по тарелкам. Бдительный взгляд мисс Трулли следил, чтобы всем досталось поровну, до унции.

На стол перед Гермионой опустилась фарфоровая тарелка со сколотым краем, с растёкшейся по ней серой жижей. Подавив гримасу, Гермиона взялась за кривую ложку. Каша была отвратительной. Покосившись на Тома, она скопировала его отрешённо-безраличное лицо аристократа и принялась за еду, мысленно пытаясь убедить себя, что это вкуснейший пудинг, и он чертовски полезен для пищеварения.

Рядом молча ужинала новенькая. Не удержавшись, Гермиона скосила глаза.

Ханна Яффе была худенькой, с чёрными кудряшками, с тощей, цыплячьей шеей, торчащей из серого ворота мешковатого платья и почти прозрачными руками, которые, казалось, вот-вот хрустнут под тяжестью ложки.

Почувствовав чужой взгляд, Ханна подняла глаза. Глаза у неё были тёмные, почти чёрные. И какие-то пустые. Впалые щёки, бледная кожа и бескровные губы. От всего облика новенькой Гермионе стало как-то не по себе. Чтобы прогнать наваждение, она сказала:

— Приятного аппетита.

Новенькая, казалось, не расслышала. Но потом, вдруг, через какое-то время ответила:

— Спасибо. И тебе тоже ... приятного аппетита.

Голос у неё был хрипловат, как после ангины, а резавший слух акцент говорил о том, что Яффе не была британкой.

— Я — Гермиона, — продолжила Гермиона. — Это Том.

— ... Очень приятно.

Гермиона замолчала. Она не знала, что ещё сказать. Приют — не школа, где все знакомятся и рассказывают друг другу о доме и родителях. Здесь сложно было найти тему для светской беседы.

Ханна вернулась к своей тарелке, а Гермиона выдохнула с облегчением — под взглядом новенькой она чувствовала себя неуютно.

Когда завтрак закончился, дети потянулись из столовой. Ханна, ни с кем не разговаривая, молча направилась к выходу.

— Том, ты заметил, какие у неё глаза? — не удержалась Гермиона.

— Да, — задумчиво кивнул Реддл.

— Как ты думаешь, почему?

— Она видела смерть.

От слов Тома Гермиону передёрнуло. Взглянув на Ханну, она отметила, как та сторонилась других детей. Может, она тоже была ведьмой и от того не хотела ни с кем сближаться?..

Ханна Яффе оказалась не ведьмой. Она была еврейкой, вывезенной сопротивлением из оккупированной Польши. Её родители, судя по всему погибли, или остались там, в плену. Партизаны передали спасённых детей военным, а те уже переправили их в безопасное место — в Британию. Всё это Гермиона узнала от Дороти во время вечернего умывания. Дороти и Сьюзи дежурили по этажу, когда представитель Департамента по делам беженцев привёз Ханну в приют, и они частично слышали его рассказ. А потом мисс Лингтом определила её в комнату, где когда-то жила Гермиона.

— Она ни с кем не разговаривает, — поделилась Дороти. — Сидит на кровати и молчит.

— Она еврейка, а нацисты евреев не любят, — тихо проговорила Элис.

— Я читала в газетах, что в Германии они бесправны, — прошептала Гермиона, покосившись на Яффе, склонившуюся над дальней раковиной.

— Я тоже, — сказала Пэм. — Но, наверное, всё ещё хуже.

— Наверное, — кивнула Гермиона, вспомнив слова Тома.

И это был, пожалуй, единственный раз, когда девочки были с ней солидарны.

Вернувшись к себе, Гермиона долго не могла уснуть, молча следя за квадратом, что чертила луна на досчатом полу. Квадрат вытягивался и медленно смещался от одной стены к другой, предвещая конец ночи, а сон так и не шёл. Вместо сна в голове роились мысли о том, что случилось с ней, с Ханной и многими другими людьми. И что ещё случится. И почему одни вдруг решают, что они имеют право делить людей на достойных жить и не достойных. И о том, что если бы магический мир захотел, то с магловской войной давно бы было покончено — достаточно было наложить империус на Гитлера и его приспешников. Но магический мир был занят Гриндевальдом, хотя, если признаться, занят это было громко сказано — если в магловском мире война ощущалась повсеместно, то в колдовском это больше напоминало какую-то странную игру по не ясным правилам — все бегали за тёмным магом, а он, вроде бы и не скрывался, но его никто не мог ни поймать, ни победить.

Уснула Гермиона только под утро, а когда проснулась голова была чумной и ни на что не способной.

После завтрака она спустилась в сад, где цвёл шиповник, выращиваемый для приютских нужд. Спрятавшись среди кустов, Гермиона растянулась на траве в ожидании Тома.

Разомлев на солнышке, она едва не уснула, когда услышала хруст ветки. Выбравшись из-за шиповника, она увидела Ханну, сидевшую с другой стороны, у дорожки. Новенькая что-то чертила на песке. Подняв голову, она уставилась на Гермиону своими странными глазами.

— Привет, — вынуждена была сказать Гермиона.

— Привет, — безэмоционально повторила за ней Ханна.

— Что ты рисуешь? — полюбопытствовала Гермиона — на песке были выведены два скрещенных треугольника в шестиконечной звезды. — Это Лата? — показала свою осведомлённость Гермиона — она читала в «Гардиан» про то, что на оккупированных немцами территориях евреи обязаны были пришивать на одежду знак отличия.

— Это звезда Давида! — резко ответила Ханна. — Но, да, ты права. Они сделали её клеймом для евреев, выкрасив в жёлтый цвет.

— А-а-а.., — протянула Гермиона. Было ужасно стыдно и неловко.

— У моего брата её не было, — продолжила Ханна. Голос её вмиг стал ровен, лишившись модуляций, а взгляд потух. — Вернее, была. На пиджаке, но он его снял.

— И что случилось? — прошептала Гермиона, садясь на траву.

— Он не должен был заходить в лавку, где бывают офицеры. Он был голоден, и там никого не было. Они зашли следом. Один из них узнал Якова. Отец не верил, что нам что-то будет. Он никогда не верил. Он говорил, что нация, подарившая миру Шиллера и Гёте, не способна на зло. Он не верил. А они пришли. Сказали, что много вещей брать не надо. Мама просила не уводить нас. Говорила, что мы осознали свою ошибку, что Яков будет знать своё место. Но они велели садиться в грузовик, и мы сели. Нас вывезли из Варшавы. В грузовике были ещё люди. Они не сказали, куда нас везут, хотя отец спрашивал. Наверное, нас везли в Освенцим — я видела указатель. А потом в лесу на колонну напали партизаны. Стреляли. Кто смог — сбежал. Многие сбежали. Отца и маму схватили. А мы с братом успели спрыгнуть. Потом Яков решил остаться в отряде, а меня переправили сюда.., — Ханна говорила тихо, едва шевеля губами, но Гермиона слышала каждое слово.

— А что там — в Освенциме? — спросила она.

— Это просто маленький город. Офицер сказал, что там будет место, где будут работать те, кто не ценит великодушие великой Германии. Рейху не нужны тунеядцы — кто не работает, тот не ест. Все должны заработать свой хлеб.

По спине Гермионы пробежал холодок — за такими внешне правильными словами скрывалось нечто жуткое, от чего в жилах стыла кровь. Тряхнув волосами, она, словно пытаясь сбросить морок, наигранно весело произнесла:

— Ну, теперь ты в совершенно в другой стране — в Англии к евреям относятся с уважением!

— Серьёзно? — криво усмехнулась Ханна. — А я читала, что ваш король Генрих был первым, кто указал евреям «своё место».

Вся вспыхнув, Гермиона резко поднялась. Она не верила. Нет, просто не могла поверить, что её страна могла отличиться в чём-то подобном.

Уже через час Гермиона, склонившись над Британскими историческими хрониками, читала о «Статуте о еврействе» Генриха III, датированном 1253 годом и дальнейшем ужесточении его правил королём Эдуардом в 1275 году*.

Закрыв энциклопедию, Гермиона уставилась на старую, потёртую обложку. Ей всегда казалось, что зло — это не про них. Что есть нацисты, которые хотят всех уничтожить, есть Гриндевальд со своими шпионами, и есть они — англичане. Что здесь, в Британии, все они живут в мире и согласии, и подчиняются справедливым законам. Но, выходит, зло не имеет национальности.

Осознание, что твои соотечественники могут быть замешаны в чём-то подобном было неприятным, и ещё больше подпортило настроение. Потянувшись, Гермиона выудила из стопки свежий номер «Гардиан». Статья на первой полосе называлась — «Что готовит фюрер для тех, кому не посчастливилось родиться немцем». Развернув газету, Гермиона принялась читать. Согласно Нюрнбергским расовым законам 1935 года* чистота арийской крови должна быть доказана тремя поколениями немцев. Немцы, являясь гражданами Рейха, обладали всеми правами и свободами, остальные же жители страны были подданными и по сути, не имели никаких прав, а только обязанности. Автор приводил выдержки из беседы с Юлиусом Галлерворденом, в которых известный немецкий учёный открыто высказывался за эфтаназию неполноценных членов общества*. В конце статьи автор задался вопросом о том, что сейчас происходит в Польше. «Начатое строительство трудового лагеря близ городка Освенцим наводит на пугающие размышления. Кто там будет работать? Ответ напрашивается сам собой — те, кто носит на груди Лату, те, кто не говорит с рождения на немецком языке — список может продолжаться до бесконечности. Но больше всего настораживает вот что. Уже приняв решение покинуть Польшу, я встретил старого знакомого — Карла Штеглица, работавшего в группе Йозефа Менгле*. Помню наш с ним давний спор в далёком 1936 году о том, что не всякое стремление к знаниям должно быть реализовано. Герр Менгле меня не понял и всерьёз продолжал рассуждать о различных вариантах кастрации и стерилизации, анатомофизиологических особенностях близнецов и о том, что фармацевтические фирмы слишком много тратят времени на эксперименты с животными, когда есть евреи. Не хочу быть пророком, но никак не могу отделаться от мысли, что приезд Йозефа Менгле в новый трудовой лагерь нацистов не случаен».

Отложив газету, Гермиона в ужасе закрыла глаза. «Нет.., нет... Это — слишком». Вскочив, она кинулась к полке, где не далее, как вчера видела нечто знакомое.

Чёрная книжка стояла в самом дальнем углу, плотно зажатая между трудами Дарвина и Святым Писанием. Потянув за корешок, Гермиона извлекла «Разрешение на уничтожение жизни, недостойной жизни» авторства А. Хохе, К. Биндинга.*

— Гермиона, скоро обед. Ты идёшь? — от слов Тома за спиной она едва не подпрыгнула до потолка.

— Д-да...

— Что за книга? — полюбопытствовал Том, провожая взглядом зловещий трактат, засунутый Гермионой обратно на полку.

— Так, скука одна.

— Ну, тогда идём...

Гермиона намеревалась вернуться в библиотеку сразу после обеда, но дежурная по кухне девочка обварилась кипятком, и ей срочно нашли замену — мисс Лоуренс долго не утруждала себя раздумьями — сомнительная радость убирать со столов и помогать мыть посуду выпала Гермионе. Под язвительные комментарии Пэм и Сьюзи она провозилась часа три, а потом уже пришло время помогать с приготовлением ужина. Вечером, смертельно уставшая, она добралась до своей комнаты и рухнула на кровать. Обсудить с Томом сделанные ею открытия и найденную книгу, ей так и не удалось.

В библиотеке Гермиона оказалась только на следующий день.

Взяв книгу, она села за стол и открыла её на первой попавшейся странице. «Идиоты не имеют права на существование, их убийство — это праведный и полезный акт... Некоторые люди просто балласт, создающие неприятности для других, а также, что немаловажно, и экономические издержки...». Гермиона читала про «пустоты в оболочке», не имеющих человеческих чувств и подлежащих уничтожению, и не верила, что об этом можно рассуждать в серьёз. Но вот, эта книга, результат трудов и размышлений физиолога и юриста, лежит перед ней, и они аргументировано, каждый с точки зрения своей специальности оправдывает, нет — призывает! К массовым убийствам недостойных жить.

Чувствуя, как к горлу подкатывает ком, и её вот-вот вывернет наизнанку, Гермиона судорожно отодвинула от себя книгу и закрыла лицо ладонями...

— Что с тобой? — лёгкое касание плеча и чуть встревоженный голос вывели её из оцепенения.

— То-о-ом! — всхлипнув, Гермиона не удержалась и уткнулась в тёплый бок.

— Ш-ш-ш, — невесомое объятие не дарило успокоение, а, наоборот, отпускало чувства на волю. Ханна... Ханна — если хотя бы десятая часть того, что прочла Гермиона — правда, то только чудо помешало Яффе стать объектом для бесчеловечных опытов. Гермиону колотила мелкая дрожь, как в ознобе при простуде, а вставший в горле ком не давал дышать, готовый пролиться слезами на рубашку Тома, а он, сев на соседний стул, продолжал гладить её по спине...

Прошло не мало времени прежде чем Гермиона отстранилась.

Том, одной рукой удерживая её за плечи, второй листал страницы «Разрешения на уничтожение жизни, недостойной жизни», задумчиво скользя взглядом по тексту.

— То-о-ом! — голос её взвился. — Не смей это читать! — выхватила она у него книгу. — Мы должны её сжечь!

— Хорошо, — кивнул Том. Голос его был ровен, а взгляд отрешён.

— Ты ... против?

— Нет. Но если ты хочешь, чтобы никто не ознакомился с её содержимым, то это вряд ли единственный экземпляр.

— Я это понимаю. Но чем меньше их будет, тем меньше людей их увидит!

— Как скажешь.

Вместе они покинули библиотеку и направились к выходу из приюта. Всё это время Гермиона несла в руках ужасную книгу, завёрнутую в кофту.

В молчании они дошли до парка и свернули на тропинку вдоль пруда. Обогнув раскидистую иву, Том остановился.

— Не передумала? — спросил он.

— Нет, — если бы кто-то сказал ей, что она захочет сжечь книгу, то она решила бы, что этот человек тронулся умом. Но сейчас она была полна решимости.

Развернув кофту, Гермиона брезгливо положила на песчаную дорожку мерзкое творение нацистов.

Том, щёлкну пальцами, послал искру на чёрный томик, и тот вспыхнул, мгновенно объятый пламенем.

Без капли жалости Гермиона смотрела, как морщится, съёживаясь, обложка, как раскрываются веером страницы, обрастая сначала тёмной конвой, уступая под натиском огня. Через пару минут всё было кончено. С каким-то злорадным удовлетворением Гермиона подняла руку и притянула к себе кучку пепла. Пепел, закрутившись воронкой, поднялся над землёй и маленьким смерчем заскользил в сторону пруда, где дрогнул и распался, развеявшись над водной гладью.

Обернувшись, Гермиона посмотрела на Тома:

— Нам за это что-то будет?

— Вряд ли, — пожал плечами Том. — Мы всегда можем сказать, что это вышло случайно под влиянием эмоций.

— Хорошо, — кивнула Гермиона.

Том молчал.

— Считаешь, не стоило этого делать? — в его отрешённом молчании Гермионе почудилось осуждение.

— ... Что сделано, то сделано.

— Но ты же видел, о чём там написано!

— Да, видел.

— И... что ты думаешь?

— А что я должен думать о какой-то магловской писанине? — несколько раздражённо бросил Том.

— Но их теории и выкладки.., — Гермиона не нашла слов, чтобы продолжить.

— Магловские теории.

— И?

— Что «и», Гермиона?

— Ты же не считаешь, что подобного рода мысли имеют право на существование?

— Любые магловские мысли имеют весьма сомнительное право на существование! — презрительно бросил Том, устремив взгляд на водную гладь.

— Любые?! А как же литература? Искусство? Музыка?! — Гермиона никак не ожидала такого поворота.

— Вот пусть и занимаются искусством, а не строят теории превосходства собственно расы, — не поворачивая головы, бросил Том.

Отвернувшись, Гермиона уставилась в противоположную сторону.

— У тебя ещё какие-то планы? — через некоторое время спросил Реддл.

— Я должна съездить в больницу к Мэри насчёт работы.

— ... Ну так идём, — помедлив, ответил Том...

Уже оказавшись за пределами парка, она спросила:

— Что ты вчера хотел от миссис Коул?

— Разрешение работать.

— Она дала?

— А куда она денется! — усмехнулся Том.

— И ... куда ты пойдёшь?

— Во «Флориш и Блотс» — там младший продавец берёт отпуск на месяц. Мистер Бин готов меня взять.

— А ... у них больше нет вакансий? — с затаённой надеждой спросила Гермиона.

— Нет, — покачал головой Том.

Было немного обидно — это она первая подала идею о летнем заработке, а в итоге Том будет работать с волшебными книгами, а она выносить горшки. Но, в любом случае, она была рада за Тома.

— Ты можешь приходить, когда захочешь. И читать всё, что захочешь. Мистер Бин не возражает.

Кивнув, Гермиона тут же представила, как она будет навещать Тома и читать, читать, читать...

До больницы нужно было ехать на автобусе. Зайдя внутрь салона, Гермиона тут же шагнула к дальнему сиденью, уступая Тому место у окна.

— Я хочу сидеть у прохода, — соврала она, заметив, как напрягся Том, стоило какой-то пожилой женщине коснуться его рукой. Гермиона уже пожалела, что взяла его с собой — Том терпеть не мог тесноты, чужих людей и, особенно, прикосновений.

Оставив Тома в углу у окна, она, встав, расплатилась с кондуктором.

Автобус неспешно катил по дороге мимо домов, рынка, площади и церкви. Яркое, непривычное для Лондона солнце освещало витрины магазинов, умытый ночным дождём асфальт с кое-где не просохшими лужами и кудрявую зелень лип. Их обгоняли сверкающие хромом автомобили, оглушая пассажиров сигналами клаксонов, по тротуарам спешили горожане — пожилые леди, мамочки с колясками, дети. Жизнь била ключом. Но намётанный глаз Гермионы то тут, то там выхватывал следы войны — порушившуюся крышу здания, видневшуюся в дали, отвратительную трещину, прорезавшую стену, битые окна, воронку на газоне. Немцы прилетали ночью и сбрасывали на город сотни бомб, от которых горели дома, выбивало стёкла, лопалась штукатурка.

— Больница «Святой Катарины», — объявил кондуктор их остановку.

Выйдя, Том и Гермиона оказались снаружи.

Гермиона плохо запомнила больницу Мэри. Может тогда, почти два года назад ей было не до того, а, может, её мозг тогда не был в состоянии этого сделать. Сейчас она с любопытством смотрела на внушительное здание буквой П, подъезжающие к нему машины скорой помощи, санитаров с носилками и пациентов, сидящих на лавочках. Часть из них была в бинтах, часть с костылями. Кто-то читал газету, кто-то курил.

Сестру Мэри они нашли быстро. Она работала там же — в детском отделении. Как и доктор Грин. Оба стояли у конторки что-то сверяя по спискам. Мэри первая увидела Гермиону.

— Герми! — улыбнулась она. — Ты по нашему вопросу? — заговорщицки подмигнула она

— Да, — кивнула Гермиона. И тут же перешла к делу. — Мистер Грин — я пришла узнать на счёт работы.

— О, мисс Далтон, — покачал головой доктор Грин. — Как похвально, что вы готовы трудиться на ровне со всеми, но, боюсь, мы не сможем вас взять в силу возраста.

— Но, Мэри рассказывала, что у вас работают школьники!

— Только с четырнадцати лет в виде оплачиваемой практики. И при согласии родителей.

— Но мне в сентябре будет целых тринадцать! И Миссис Коул дала согласие!

— Боюсь, этого недостаточно, чтобы устроить вас, мисс Далтон.

— Но я хочу быть полезной! — в этот момент Гермионе перестал казаться важным вопрос денег, она действительно готова была помогать просто так. — Мне это очень нужно!

— Ну.., если миссис Коул не возражает, — задумчиво проговорил доктор Грин, переглянувшись сестрой Мэри. — Вы можете оказывать помощь вместе прихожанами церкви Святой Марии.

— А в фонде больницы найдутся небольшие премиальные средства, — метнув быстрый взгляд на доктора, добавила Мэри.

— ... Десять пенсов в день, думаю, я смогу вам выделить, — медленно, словно соглашаясь сам с собой, кивнул врач.

— Я на всё согласна! — молитвенно сложив руки, тут же выпалила Гермиона. Уже давно исподволь тлевшее желание бороться с нацистами, внезапно обрело яростную силу. Она готова делать это любым способом — пусть даже выносить горшки за больными. Хотя, лучше бы она нашла способ убить Гитлера.

— Вот и хорошо. А молодой человек по тому же вопросу? — обернулся доктор Грин к Тому.

— Нет, я решил, что Гермионе не следует одной ехать в транспорте, сэр, — вежливо ответил Реддл. — А сам я уже работаю в книжном.

— Похвально, что вы не бросили свою подругу, — кивнул мистер Грин.

— Гермиона, потом ты можешь приезжать с преподобным Шелтоном — он бывает здесь каждый день, а церковь Святой Девы Марии как раз рядом с приютом Вула. Тем более, у него есть автомобиль, — подсказала Мэри.

— Это было бы здорово! — улыбнулась Гермионы.

— Вот и хорошо, — кивнул доктор Грин. — Ну так до завтра?

— До завтра!

________________________________________________

Все данные взяты из Википедии.

* Звезда Давида — шестиконечная звезда из двух треугольников, изображена на флаге Израиля. Лата — жёлтая звезда-нашивка — отличительный знак евреев на нацистских территориях.

*Юлиус Галлерворден — известный немецкий учёный, врач, его имя выведено из названия заболевания, открытого им совместно с Гуго Шпатцем (1922 г.) за связь с программой эвтаназии в фашистской Германии (программа Т-4). Предыдущее названее — «Болезнь Галлервордена-Шпатца», в настоящее время — «нейродегенерация с отложением железа в мозге».

*«Mein Kampf» («Моя борьба», 1925) А. Гитлера — книга, заложившая основу для убийств миллионов рассматривает расовую гигиену, евгенику и наследственность человека.

* Аушвиц (Освенцим) — первые пленные появились в 1940 г.

*Йозеф Менгле — проводил опыты над узниками Аушвица (Освенцим), прозван «Ангелом смерти».

*«Разрешение на уничтожение жизни, недостойной жизни» авторства А. Хохе, К. Биндинга вышла в 1920 г.