Ведьма и инквизитор (гет)

Караван показался на дороге к полудню.

Алария увидела его из окна мастерской. Сначала тёмные точки на белой пустоши, затем всадников, затем три крытые повозки, тяжело переваливающиеся по заснеженной колее. Лошади шли с трудом, выдыхая пар. Снег под колёсами скрипел так громко, что звук долетал даже сюда, за толстые стены.

Всадников было десятеро. Серые меховые плащи, копья с короткими флажками, белый медведь на щитах. Люди герцога Арамейского. Арамейцы сидели в сёдлах прямо и неподвижно, будто не замечали ни ветра, ни мороза.

А на дверцах повозок, на попонах лошадей, на флажке над головной упряжкой был другой герб.

Пшеничный колос, растущий из серебряной монеты.

Симбирск.

Алария отложила ступку.

Ворота Шабаша распахнулись. Повозки одна за другой вкатились во двор и встали у колодца. Из двух последних слуги сразу начали выгружать поклажу. Мешки с мукой и зерном. Бочонки. Тюки, туго перетянутые ремнями. Один из тюков развязался, и на снег выскользнул край ткани — тёмно-синий бархат, расшитый серебром. Следом свёрток мехов: чернобурка, куница, белый песец.

Младшие сёстры, высыпавшие во двор, ахнули. Кто-то из женщин герцогства перекрестился по старой привычке.

Дары.

«Вот сколько мы стоим», — подумала Алария, глядя на мешки и бочонки. Мука, ткани и меха. Хлеб на зиму, бархат на платья, песец на воротник Верховной. Ведьм всегда покупали. Только раньше за это платили кострами, а теперь — зерном.

Дверца первой повозки открылась.

Слуга едва успел спрыгнуть с запяток, но тот, кто сидел внутри, не стал его ждать. Он сам толкнул дверцу, сам ступил на подножку и сошёл в снег.

Герцог Вальдемар Симбирский.

Алария невольно подалась к окну.

Она помнила его другим. Грузным, обрюзгшим, с перстнями на каждом пальце и влажными губами, которые он то и дело облизывал, разглядывая её через весь зал. Помнила запах вина и розового масла, тяжёлый, приторный.

Человек, стоявший сейчас во дворе, был словно его старший, суровый брат.

Он похудел. Не сильно, но достаточно, чтобы из-под мягкости проступила кость. Держался прямо, расправив плечи, и тёмный дорожный плащ, подбитый мехом, сидел на нём как влитой. Ни одного перстня. Только тяжёлая печатка на правой руке. Борода коротко и ровно подстрижена, волосы, седые на висках, зачёсаны назад.

Красивым его назвать было нельзя. Лицо грубое, тяжёлое, с крупным носом и глубокими складками у рта. Но в этой некрасивости появилось что-то жёсткое, мужское. Что-то, что заставляло слуг выпрямляться, а арамейских всадников — подтягивать поводья.

И взгляд. Тёмный, хмурый, тяжёлый. Взгляд человека, который привык, что мир вокруг него ждёт приказа.

Он обвёл им двор. Мешки, сестёр, женщин у кухни. Никого не заметив.

Двери храма открылись.

На крыльцо вышла Мелисандра.

Она была в тёмно-алом платье, без плаща, будто мороз её не касался. Рыжие волосы горели на фоне серого камня, как пламя в очаге. За ней, на полшага позади, шла Горгона, прямая и бесстрастная.

Верховная спустилась по ступеням медленно, с достоинством. Остановилась в трёх шагах от герцога.

Вальдемар склонил голову. Ровно настолько, насколько склоняют её перед главой Ковена.

Мелисандра ответила тем же. Ровно настолько, насколько склоняют её перед герцогом королевства.

— Ваша светлость. Ковен благодарит вас за щедрость.

— Верховная. Симбирск помнит своих союзников.

Голоса долетали до окна мастерской ясно и отчётливо. Слишком ясно. Слишком отчётливо. Так говорят не друг с другом, а для тех, кто слушает.

Алария смотрела на них и видела то, чего не видели ахающие у колодца младшие сёстры. Как легко Мелисандра повернулась, приглашая гостя в дом, — будто делала это много раз. Как Вальдемар пошёл рядом, не дожидаясь, пока она укажет путь. Как ни один из них ни на мгновение не замешкался.

Эти двое знали друг друга давно. Очень давно. А сейчас во дворе разыгрывали представление: учтивый гость, гостеприимная хозяйка, щедрые дары, вежливые поклоны. Для младших сестёр. Для арамейских всадников. Для всех, кто потом будет рассказывать, как всё было.

Чья-то рука сжала её плечо и рывком оттащила от окна.

Алария едва не вскрикнула.

Горгона.

Как наставница успела подняться сюда из двора, Алария не поняла. Ещё мгновение назад та стояла на крыльце за спиной Верховной. Теперь она стояла в мастерской, и лицо её было белым, как снег за окном.

Две младшие сестры, толкшие корень у дальнего стола, так и замерли с пестиками в руках.

Горгона приложила палец к губам.

Затем сунула Аларии в ладонь что-то маленькое, холодное и твёрдое. Сжала её пальцы своими. Посмотрела в глаза — долго, пристально, будто хотела что-то сказать и не решалась.

И ушла. Не произнеся ни слова.

Дверь мастерской закрылась за ней без звука.

Алария разжала ладонь.

Глиняная баночка величиной с напёрсток, заткнутая пробкой из воска. Внутри, на клочке сухого мха, лежал майский жук. Крупный, коричневый, с бархатистыми усиками-веерами. Он не шевелился.

Алария смотрела на него, не понимая.

Майский жук. Посреди северной зимы. Где Горгона его взяла? Зачем…

Потом поняла.

Она подняла глаза на окно. Отсюда была видна башня. Верхний этаж. Узкое окно, в котором иногда мелькал медный отблеск рыжих волос.

Покои Верховной.

— Сестра Алария? — неуверенно позвала одна из младших.

— Продолжайте, — сказала Алария. Голос прозвучал спокойно. — Корень должен стать пылью.

Она отошла к очагу, повернувшись к ним спиной. Вынула пробку. Наклонила баночку над ладонью, и жук скатился на кожу, лёгкий, почти невесомый. Холодный, как камешек.

Спал. Или почти умер.

Алария поднесла ладонь к губам и подула на него. Тёплым дыханием, медленно, шёпотом вкладывая в него короткий заговор, каким отогревают замёрзших птенцов. Потом ещё раз.

Усики дрогнули. Одна лапка, другая. Жук перевернулся, неуклюже пополз по её пальцу.

Она закрыла глаза и потянулась к нему.

С жуками было не так, как с собаками или лошадьми. У них не было памяти, почти не было мыслей. Только тепло, холод, свет, движение. Но Алария осторожно вплела свою волю в эту крохотную искорку жизни, и мир вдруг раскололся на сотни осколков.

Огромные пальцы. Огромный очаг, полыхающий, как солнце. Тени, движущиеся где-то вдалеке. И звуки — гулкие, низкие, расплывчатые.

Она открыла глаза. Двойное зрение качнулось и встало на место. Её собственные глаза видели мастерскую. А где-то на краю сознания, как сквозь мутное стекло, она видела то, что видел жук.

Алария подошла к окну, приоткрыла створку. В лицо ударил ледяной ветер.

— Лети, — прошептала она. — Быстро. Пока не замёрз.

Жук загудел и сорвался с пальца.

-

Это был самый долгий полёт в её жизни.

Ветер швырял жука из стороны в сторону, как сухой лист. Мороз впивался в крылья. Алария чувствовала, как тепло, которое она в него вдохнула, тает с каждым ударом сердца. Она гнала его вверх, к башне, мимо заснеженного карниза, мимо водосточного жёлоба, затянутого льдом. Ещё. Ещё немного.

Подоконник.

Жук упал на него и замер. Алария стиснула край каменного стола в мастерской, чтобы не покачнуться.

Окно было закрыто. Старое, ещё церковное, в разбухшей деревянной раме. В углу, где дерево рассохлось, темнела щель. Узкая, не шире соломинки.

Жук пополз туда. Медленно, цепляясь за наледь. Втиснулся в щель наполовину. Оттуда тянуло теплом из комнаты, и это тепло спасло его: лапки снова зашевелились бойче.

Изнутри, сквозь мутное стекло, она видела очертания комнаты. Стол. Карты на стенах. Жердь у окна.

На жерди сидел ворон.

Алария перестала дышать.

Ворон дремал, нахохлившись, спрятав клюв в перья. Но стоило жуку заползти в щель, как птица повела головой. Открыла один глаз. Чёрный, блестящий. Посмотрела на окно.

Алария не шевелилась. Не думала. Заставила жука замереть в щели, сделаться неподвижным, как кусочек коры.

Ворон смотрел. Долго.

Потом снова спрятал клюв в перья.

Дверь в покои открылась.

-

Вошли двое. Мелисандра первой, Вальдемар следом. Он сам закрыл за собой дверь и сам задвинул засов.

Никаких поклонов. Никакого «ваша светлость». Вальдемар прошёл к столу, бросил на него перчатки и встал у карты, спиной к окну. Мелисандра опустилась в своё кресло.

Звуки доходили до жука глухо, будто сквозь воду. Но Алария вплела в связь всю силу, что у неё была, и слова стали различимы.

— Где девчонка? — спросил Вальдемар.

Голос у него тоже изменился. Стал ниже, суше. Без прежней ленивой масляности.

— С момента прибытия она в храме, Вальдемар. Здесь и останется. Никто не узнает ничего лишнего.

Вальдемар. По имени. Ни титула, ни поклона. Так Мелисандра не обращалась даже к дланям.

— Там был инквизитор. — Герцог повернулся к ней, и в голосе его прорезалось раздражение. — Они уже знают много лишнего.

— Брат Альтаир был без сознания. — Мелисандра откинулась на спинку кресла. — Поэтому в своих письмах я всячески убеждаю Церковь и корону опираться только на наши данные.

Альтаир.

Его имя прозвучало в этих стенах, в этом холодном разговоре, — и у Аларии в груди вдруг стало тепло. Так тепло, будто она снова держала в ладонях кружку с отваром.

Он жив. Он не забыт. О нём говорят.

Значит, он всё ещё что-то значит. Значит, он всё ещё может помешать.

— Твои убеждения в письмах будут работать недолго, Мелисандра. — Вальдемар оперся ладонями о стол. — Если Церковь не пришлёт мне официальное письмо с извинениями за недопонимание, я воспользуюсь диадемой.

— Нет!

Мелисандра сказала это так резко, что ворон на жерди встрепенулся. Таким тоном одёргивают ребёнка, который тянется к раскалённой кочерге.

— Ты уже воспользовался волком, — продолжила она холоднее. — И что из этого вышло? Потешил своё самолюбие, Вальдемар?

Герцог ничего не ответил.

Он отвёл взгляд. В сторону, на карту королевства, на заснеженное окно. Челюсть его напряглась, но он промолчал.

Алария видела это сквозь мутное стекло и сотни крошечных осколков жучьего зрения. Видела и не верила. Герцог Симбирский, будущий свёкор принцессы, человек, перед которым склонялся герцог Арамейский, — промолчал. Признал её правоту.

Диадема.

Волк. Шкура. Артефакт.

Значит, шкура была не единственной. Значит, у него есть ещё. Что-то, перед чем даже Мелисандра говорит «нет».

— Даже если у нас не получится доказать нашу непричастность, — сказала Верховная после паузы, уже спокойно, — то хотя бы выиграем время. Как успехи у Беллисаны и перстня?

— Камень всё ещё тусклый. — Вальдемар тяжело опустился на скамью у стены. — Ни намёка на сияние. Твоя девка стала бледнее покойника. Я приказал ей отдыхать.

Беллисана. Вторая длань Верховной. Чародейка, которая представляла Ковен при дворах.

«Твоя девка».

И перстень. Камень, который должен засиять.

Алария стояла в мастерской, вцепившись в край стола, и чувствовала, как по спине ползёт холод, не имеющий ничего общего с ветром из открытого окна.

Шкура. Диадема. Перстень. Один артефакт уже был — и в Инконте умерли одиннадцать человек. Что ещё он собирает? И зачем ему для этого ведьмы Ковена?

В покоях Верховной стало тихо.

Мелисандра смотрела на огонь в очаге. Вальдемар — в пол. Ворон дремал. Жук в щели рамы слабо шевелил усиками, и Алария чувствовала, как тепло из него уходит снова. Ещё немного — и связь оборвётся.

Она уже решила, что разговор окончен.

— И с вашей… — вдруг проговорил Вальдемар, поморщившись, будто вспоминал имя служанки. — Как её. Ари?

— Алария, — поправила Мелисандра.

— С Аларией пора кончать.

Он сказал это просто. Тем же тоном, каким говорил о перстне.

— Отправь её к морю. Дай ей поручение растопить льдины. Или отправь в Мёртвый лес, мне плевать. Она должна сгинуть на севере. — Он поднял глаза на Верховную. — Если не справится сама, мои люди помогут.

Мелисандра долго молчала.

Огонь в очаге потрескивал. Ворон приоткрыл глаз. Алария, сама не замечая, прикусила губу до крови.

— Она наша сестра, Вальдемар, — сказала наконец Верховная.

Негромко. Без нажима. Как говорят то, что положено сказать.

Вальдемар поднялся со скамьи.

— Мне плевать, кто кому родственник в этом гадюшнике.

Впервые за весь разговор он повысил голос. Не сильно. Но ворон на жерди перебрал лапами и встопорщил перья. Герцог стоял над столом Верховной, огромный, тёмный, и смотрел на неё сверху вниз тяжёлым, сверлящим взглядом.

— Это приказ, Мелисандра. Завтра отправляй её отсюда.

Мелисандра не ответила.

Она не возразила.

Жук в щели дёрнулся, соскользнул с наледи, и связь оборвалась, как перерезанная нить.

-

Алария стояла у стола в мастерской и смотрела перед собой.

За спиной всё так же мерно стучали пестики. Младшие сёстры ничего не заметили. Из приоткрытого окна тянуло холодом, но она не чувствовала его.

Сердце колотилось так, что отдавалось в висках.

Завтра.

Море. Льдины, которые никогда не тают. Мёртвый лес, откуда не возвращались даже арамейские охотники. А если она каким-то чудом выживет и там — люди герцога. Всадники в серых меховых плащах, которые сейчас поят лошадей у колодца во дворе.

Мысли понеслись одна за другой, сбивая друг друга, как испуганные птицы.

Горгона. Пойти к ней. Сейчас же. Рассказать.

Нет.

Горгона знала. Или догадывалась. Иначе зачем бы ей майский жук? Она сделала всё, что могла, и сделала это молча, потому что даже слово могло её выдать. Если Алария придёт к ней, если попросит защиты, Горгона встанет между ней и Верховной. Алария знала это так же твёрдо, как знала собственное имя.

И Горгона погибнет. Или окажется на её месте — на пути к морю.

Нет. Только не Горгона.

Бежать.

Алария бросила взгляд в окно. Белая пустошь до самого горизонта. Ни деревца, ни холма, где можно укрыться. Снег, по которому любой след видно за версту. Арамейцы — лучшие следопыты королевства. Они догонят её к вечеру. А если не догонят они…

Мелисандра. Огонь Верховной. Алария видела однажды, как та одним движением руки превратила в пепел целый амбар, полный упырей.

Тень сильная, но по колено в снегу далеко не уйдёт.

Думай. Думай, Алария.

Она стиснула кулаки. Ногти впились в ладони.

Думай.

Но мысли больше не приходили. Они кончились, как кончается дорога у края обрыва. Вместо них поднималось что-то тяжёлое, серое и холодное, как северное небо за окном.

Отчаяние.

Её продали. Не за серебро, не за хлеб. Хуже. Её просто вычеркнули, как строчку в счётной книге. «С Аларией пора кончать». Человек, который даже не помнил её имени. И женщина, которая помнила, но не возразила.

Бир. Отец, не посмотревший на неё ни разу. Мать в окне, которая плакала, но не вышла.

Теперь Ковен.

Её всегда выносили к ступеням церкви. Всегда отдавали. Всегда — без прощания.

А потом, из-под отчаяния, поднялась обида. Горячая, детская, горькая, как полынь в котле.

«Обещаю, госпожа ведьма!»

Он улыбался тогда. Широко, по-мальчишески. Она поверила. Месяц повторяла себе, что он сдержит слово. Каждое утро смотрела на дорогу. Каждый вечер слушала, не стукнут ли копыта у ворот.

Месяц.

Ни письма. Ни слова. Ни знака.

Он не пришёл. Конечно, не пришёл. Ему тоже приказали. Вереор, девятый круг, вознаграждение. Братская любовь во Христе. Может быть, он уже на седьмом круге. Может быть, ему сказали, что ведьма из Инконта — опасная свидетельница. Может быть, он…

Он не сдержал обещания.

Мысль эта ударила её больнее всего остального. Больнее Вальдемара, больнее Мелисандры. Алария прижала ладонь к губам, чтобы младшие не услышали, как у неё сбилось дыхание.

И в этот миг над храмом, над белой пустошью, над серым небом раздался крик.

Пронзительный. Высокий. Резкий, как удар клинка о клинок.

Крик ястреба.

Алария вскинула голову.

Ястребы не летают на севере зимой.