Атлантический блюз (гет)

Когда веранда опустела, а профессора и археологи уехали оформлять документы, пообещав вернуться за статуэткой, как только всё будет готово, у стола остались только Ана, Томаш и София. Ей было сорок восемь лет, и в её зелёных глазах горела та же ирландская проницательность, что и у её покойной матери Линн.

Томаш подошёл к Ане, которая убирала свой розовый Стратокастер в чехол. Он долго смотрел на её тонкие пальцы, а потом негромко произнёс:

— Знаешь... На глубине, в этой кромешной тьме, когда течение тащило меня на рифы, твоя гитара буквально раздвинула воду. Я плыл на этот звук, как на свет маяка.

Он на секунду замолчал, подбирая слова, и мягко перехватил её руку. В его взгляде не было пафоса — только бесконечная, умиротворенная глубина Атлантики.

— Я приехал на этот остров искать столетнее золото, Ана. А нашёл то, без чего теперь не смогу уехать. Я люблю тебя. И это сокровище важнее любой королевской бронзы.

Ана замерла. Вся её привычная ироничность и бунтарский дух куда-то исчезли, уступая место чистой, звенящей искренности. Она посмотрела в его глаза и поняла, что уже давно — с тех самых первых рваных аккордов на ветреном обрыве — её сердце бьётся в одном ритме с его сердцем. Она была влюблена в него так же сильно, безоглядно и глубоко, как и он.

Ана не стала отводить взгляд. Она сделала шаг ближе, и её пальцы крепко, уверенно переплелись с его пальцами.

— Я знаю, Томаш, — тихо, но очень твёрдо сказала она, и её голос на мгновение дрогнул от нежности. — Потому что я почувствовала это ещё там, на скалах. Океан не стал бы помогать чужому. Я тоже люблю тебя.

Она мягко улыбнулась, и к ней снова вернулась её привычная лукавая искорка в глазах. Она чуть наклонила голову, заглядывая ему в лицо:

— Но я тебе не рассказывала... теперь ты сам знаешь, что я ведьма. Самая настоящая. И ты только что приручил этот океан вместе со мной.

В этот момент на веранду вернулся Фелипе. Услышав последние слова дочери, он ласково улыбнулся, присел на край кресла и добродушно заметил:

— Ну, тут удивляться нечему. Есть в кого. Гены — вещь упрямая.

София шутливо посмотрела на мужа, а затем перевела взгляд на Томаша.

— Но ты-то, Фелипе, знал с самого начала, что женишься на ведьме, — со смехом парировала София. Она повернулась к Томашу и заговорщически подмигнула парню: — Так что пусть и Томаш знает, на что подписался. Наш океан лёгких путей не обещает.

Томаш рассмеялся, ещё крепче сжимая тёплую ладонь Аны. София тем временем достала из кармана шали старую, потёртую колоду карт, которую её мать когда-то привезла из Голуэя. Движения её рук были размеренными и спокойными. Она закрыла глаза, шепча что-то одними губами, а затем уверенно выложила на карту приливов, прямо рядом с бронзовой Богиней Тоски, три карты.

Первой легла тёмная карта — символ долгого, столетнего сна сокровища в кромешной тьме Атлантики. Но вторая и третья карты заставили Ану и Томаша затаить дыхание. На стол легли «Серебряная Звезда» — знак истинного призвания, и «Солнце» — символ обретённого дома, тепла и покоя после затяжной бури. Точно такой же расклад когда-то, в душную испанскую ночь 1967 года, Линн сделала для безутешного Паоло. Круг замкнулся. Море вернуло все свои долги.

София ласково посмотрела на Ану и Томаша, а затем перевела взгляд на темнеющий океан. На её губах появилась тёплая, мудрая улыбка.

— Ну я же говорила, — тихо произнесла София свою излюбленную фразу. — Время и пространство бессильны, если звучит правильный блюз. Вы нашли то, что искали.

Ана подошла к краю веранды и посмотрела на заходящее солнце Атлантики. Томаш встал рядом, бережно коснувшись её руки. Далеко внизу, в золотых лучах угасающего дня, над водой снова мелькнули тёмные глянцевые спины дельфинов. Они словно праздновали эту победу.

А далеко отсюда, на самом уединённом краю мыса Сан-Лоренсу, у самой кромки бурлящего прибоя, на чёрных вулканических камнях стоял Паоло Марино. Ему до боли хотелось побыть наедине с этим вечным морем, которое наконец-то вернуло ему память. Маэстро достал из чехла свой старый, видавший виды Stratocaster, подключил портативный комбик и коснулся струн. Над темнеющей Атлантикой взлетел низкий, бесконечно глубокий звук его слайд-гитары. Дельфины отозвались свистом и щёлканьем и начали кружиться, подпевая ему — так же, как тем далёким летом 1967-го, и его волшебная музыка полетела над бескрайним океаном, к молодой луне и первым звёздам, растворяясь в вечернем небе.

Времена менялись, поколения сменяли друг друга, прагматики строили свой бизнес, но над океаном и землёй, сквозь десятилетия и века, продолжал звучать вечный, чистый и непокорный атлантический блюз.