↓
 ↑
Регистрация
Имя/email

Пароль

 
Вход при помощи VK ID
временно не работает,
как войти читайте здесь!
Размер шрифта
14px
Ширина текста
100%
Выравнивание
     
Цвет текста
Цвет фона

Показывать иллюстрации
  • Большие
  • Маленькие
  • Без иллюстраций

Запу́танность Синдзи (джен)



Автор:
Фандом:
Рейтинг:
PG-13
Жанр:
Научная фантастика, Экшен, Фэнтези
Размер:
Макси | 291 187 знаков
Статус:
В процессе
Предупреждения:
ООС, Читать без знания канона можно
 
Проверено на грамотность
Решил начать фанфик по Еве, черновик которого уже пять лет пылился на Фикбуке.

Что, если сознание ребёнка расщепится на четыре параллельные реальности?
Сначала пацан не сможет дышать: четыре тела требуют четырёх вдохов одновременно. Потом, освоившись, он сядет в коляску, ведь удерживать равновесие в четырёх мирах сразу оказалось офигеть какой неподъёмной задачей. Но есть ли хоть какие-нибудь плюсы в этом мраке гиперконтроля? Например, информация, навыки. Так что, читатель, нас ждут четыре версии Японии, четыре разных лица одного отца и один мальчик, который учится быть собой сразу и везде.
И всё будет объяснено! Пусть и немного позже.
QRCode
Предыдущая глава  
↓ Содержание ↓
  Следующая глава

Глава 12 - Delta

Delta — 25 марта 2010 года, четверг. Дом учителя.

В городке где подовлщая часть это старшее поколение, праздновали пассивно, и крайне неспешно, размусоливая старые истории.

С утра по громкоговорителю на столбе у общинного центра трижды повторили, что «в соответствии с распоряжением префектуры» сегодня праздник и в одиннадцать в зале центра состоится торжественное собрание. На дверях почты и аптеки висели одинаковые листовки, присланные откуда-то сверху: белая лилия, под ней мелким шрифтом «Благовещение», а ещё ниже, крупнее, герб префектуры. Глава городка, Сато-сан, ещё в начале недели обошёл все дома на своей улице и раздал по два маленьких бумажных флажка: японский и белый с крестом. Мураи-сэнсэй поставил оба в стакан на подоконнике, рядом с засохшим кактусом, и больше о них не вспоминал.

Детей в городке почти не было. В классе у Синдзи училось девять человек, и шестерых из них возили на автобусе из соседних деревень. Остальные жители были пенсионеры. По утрам они медленно ходили по главной улице с сумками на колёсиках, по вечерам сидели на скамейках у станции и смотрели на скорые поезда, которые здесь не останавливались. Сегодня они вышли из дома раньше обычного.

Синдзи шёл по главной улице с кошельком жены сэнсэя в кармане. Ей не хватило соевого соуса для вечерних нимоно, и она попросила его сходить в лавку Огавы. Каникулы начались сегодня, дел у него не было, и он согласился сразу. В наушниках играла седьмая дорожка, и на пятой минуте он, как всегда, нажал на перемотку, не дожидаясь, пока она кончится.

У общинного центра стояли пенсионеры с флажками и слушали, как глава городка читает с листа что-то про «единство народа после испытаний» и про «дух нового времени». Читал Сато-сан плохо, сбивался и поправлял очки. Старики вежливо кивали, не особо вслушиваясь. Потом две женщины из женского комитета стали раздавать рисовые лепёшки в бумажных пакетиках, по одной в руки. Одну протянули и Синдзи. Он взял, поклонился, сунул пакетик в карман и пошёл дальше.

Лавка Огавы оказалась закрыта. На двери висела табличка: «В связи с праздником откроемся в 15:00».

Синдзи постоял у двери. До трёх оставалось часа три. Можно было вернуться и сказать, что закрыто, но тогда жена сэнсэя сама пошла бы сюда в три, а у неё болели колени. Он решил подождать и пошёл бродить по переулкам.

За почтой, в самом конце улицы, где дома стояли уже редко и между ними росла капуста, был старый двухэтажный дом с облупившейся зелёной краской. Синдзи проходил мимо него много раз и ни разу к нему не присматривался. Над дверью был прибит маленький деревянный крест с двумя дополнительными перекладинами, короткой сверху и косой снизу. Рядом висела дощечка, на которой от руки было написано: «Японская православная церковь. Приход святого Николая». Ниже, на бумажке, приклеенной скотчем: «Служба по воскресеньям в 10:00».

Сегодня у дома стояла старая стремянка, а на ней высокий старик в чёрной одежде до пят прибивал отвалившийся кусок водосточного желоба. Синдзи хотел пройти мимо, но старик его заметил.

— Эй! Мальчик! — сказал он по-японски, медленно и с сильным акцентом. — Будь добр. Подержи вот здесь, всего на одну минутку.

Синдзи подошёл и взялся за стремянку обеими руками. Сверху посыпалась ржавчина. Старик пару раз стукнул молотком, выругался на каком-то непонятном языке, потом извинился по-японски, ударил ещё раз и наконец слез.

Вблизи он оказался очень большим. Седая борода до середины груди, седые волосы собраны сзади в хвост, на носу очки в толстой оправе. Руки у него были в ржавчине, и он вытер их о подол, не глядя. Потом сел на нижнюю ступеньку, достал из кармана рясы коричневый пузырёк, вытряхнул на ладонь маленькую белую таблетку и сунул под язык. Посидел, дыша носом.

— Спасибо, милок, — сказал он. — Колени уже не те. — Он поднялся и посмотрел на Синдзи сверху вниз. — Ты чей?

— Я живу у Мураи-сэнсэя.

— А-а, знаю, знаю. Он меня однажды спросил на почте, правда ли, что у нас Рождество в январе. Я говорю: правда. Он сказал «понятно» и ушёл. — Старик улыбнулся в бороду. — Человек хороший, только уж больно необщительный. Меня здесь зовут Арэкусэи-синпу. По-нашему это «отец Алексий», а по-вашему не выговорить. А тебя?

— Синдзи.

— Синдзи. Ну, Синдзи, голодный? Пойдём, чаем напою. Если, конечно, тебе можно заходить к чужим старикам.

Синдзи хотел сказать, что ему надо в лавку, но лавка открывалась в три, а было едва за полдень.

— Можно, — сказал он.

Внутри дом оказался обычным японским домом, только в большой комнате на первом этаже вместо татами лежал деревянный пол, а у дальней стены стояли иконы. Синдзи никогда раньше не видел икон. Их было много, разного размера, в тёмных рамках, и на всех были узкие лица с большими глазами. Перед ними горела маленькая красная лампадка. Пахло воском и смолой.

Отец Алексий усадил его в маленькой кухне за стол, покрытый клеёнкой в клетку, и поставил чайник. Себе он налил чёрного чаю в стакан с металлическим подстаканником, Синдзи — в такой же и положил ему три ложки сахара, не спрашивая. Синдзи вспомнил про лепёшку, достал бумажный пакетик и положил на клеёнку. Отец Алексий разломил лепёшку и пододвинул ему половину побольше.

— Был на собрании у центра? — спросил он, садясь напротив.

— Я мимо шёл.

— Мимо… — Отец Алексий отхлебнул чай. — А смешно ведь. Благовещение у меня не сегодня. Наша церковь считает по старому календарю, у нас этот праздник будет седьмого апреля. А префектура ваша сказала: двадцать пятое марта. И вот вся страна празднует, а я, единственный в этом городе священник, можно сказать, той же веры, сижу и прибиваю водосток.

Синдзи не знал, смешно это или нет, и промолчал.

— Я ведь приехал в Японию ещё до Удара, — сказал отец Алексий. — В девяносто восьмом. Мне тогда было пятьдесят. Думал, поработаю тут лет пять, язык выучу получше и уеду домой. Служил в Хакодатэ, потом в Токио. А потом случился Удар, и домой стало некуда возвращаться.

— Почему?

— Потому что дома больше не было. — Он сказал это ровно и потянулся за сахарницей. — Город, откуда я родом, стоял у моря.

Он положил себе ложку сахара и помешал в стакане.

— А у вас тут в первые месяцы была такая неразбериха, что никто не знал, кто чем управляет. Рис возили американцы, лекарства — итальянцы, деньги давал кто-то третий. И церкви, все, какие были в Японии, решили держаться вместе. Объединиться. Чтобы было кому разговаривать с новым правительством. Понимаешь?

— Да.

— Хорошая мысль. Только когда люди объединяются, решает тот, у кого больше… ну, скажем, риса. — Он хмыкнул в бороду. — А больше всего риса было у католиков. Через пару лет оказалось, что в общем совете почти всё делается так, как им удобно. Праздники по их календарю, новые церквушки там, где они укажут, и, главное, проповеди и разъяснения такие, какие им нравятся.

Он помолчал, глядя в стакан.

— Я тогда много говорил на этих советах. Что нельзя ставить церкви на месте снесённых храмов. — Он загнул палец. — Что людей надо кормить и ничего за это не просить, даже чтобы слушали. — Загнул второй. — Что японец, который всю жизнь ходил к своим богам, пусть и дальше к ним ходит. Богу от этого хуже уж точно не станет. — Отец Алексий усмехнулся и разжал кулак. — Мне сказали, что это очень мудрые мысли и что для такого мудрого человека есть подходящий приход. Тихий, далёкий. Где никто не будет мешать мне думать.

— Это здесь?

— Восемь лет уже. Прихожан у меня двенадцать. Самому младшему семьдесят один год. Половина плохо видит, так что я им записываю чтения на кассеты, пусть слушают дома. — Он кивнул на полку, где стоял старый двухкассетный магнитофон и рядом стопка кассет, подписанных фломастером. — Вот такая у меня важная работа.

Синдзи посмотрел на кассеты, потом снова на отца Алексия.

— Вам обидно?

Отец Алексий снял очки и протёр их краем рясы.

— На моей родине говорят: «На обиженных воду возят». Но да, сначала было обидно. Потом, как ни странно, затянуло. Стал читать, думать, записывать. Ты знаешь, сколько всего люди удумали после Удара, чтобы во что-нибудь верить? — Он надел очки обратно. — Вот сосед мой через три дома, Ёсида-сан. Каждое утро кланяется морю. Просто морю. Оно, говорит, забрало его сына и вернуло только лодку.

Он отпил чаю.

— А в соседней деревне есть люди, которые по полнолуниям жгут костры в честь старых богов. Этих богов, уверяют, забыли ещё до войны. Сами придумали и сами верят. Это, отрок, называется неоязычеством. — Он поднял палец. — А в Нагое, говорят, есть такие, что молятся самому Удару. Он, мол, был сильнее всех богов вместе взятых. Вот так и живём.

— А синтоизм? — спросил Синдзи. — И буддизм?

— Ну, это старики. Они никуда не делись. Синто — это то, что здесь было всегда: боги в горах, в деревьях, в рисовых полях, и предки, которых надо помнить. Буддизм пришёл давно, из Китая, и тоже прижился…

— Это я знаю, — сказал Синдзи. — Нам в школе рассказывали.

— Ну вот. Свадьба в синто, похороны по-буддийски, и никого это не смущает. А христиане разные. Есть католики, есть мы, православные, есть протестанты, у которых видов больше, чем рыбы в море. После Удара ещё и новые течения пошли. И все друг на друга немного обижены.

Он засмеялся и налил себе ещё чаю.

— А вы в кого верите? — спросил Синдзи.

— В Бога, — сказал отец Алексий. — Это моя жизнь и работа. Но тебе я этого советовать не буду.

— Почему?

Отец Алексий отставил стакан и сел поудобнее.

— Ну вот смотри. Ты пришёл ко мне с улицы, где сегодня все слушали Сато-сана. А до этого слушали телевизор. А завтра тебе что-нибудь расскажет учитель, или друг, или какой-нибудь старик в рясе с чаем. И каждый скажет: вот это правильно, а то неправильно. — Он постучал пальцем по клеёнке. — Мне когда дают незнакомую еду, я её сразу не глотаю. Спрашиваю, что это. Нюхаю, откусываю по чуть-чуть, держу во рту. Не нравится — выплёвываю, пусть и невежливо. С чужими мыслями так же.

Он отломил кусочек от своей половины лепёшки и стал жевать.

— Только сначала надо, чтобы своё было. Что ты сам считаешь хорошим, а что плохим. Сам увидел, сам подумал. А чужое держи во рту, пока не распробуешь. Спроси, из чего сделано, поспорь. Подожди. И только тогда глотай. Если ещё захочется.

Синдзи смотрел в стакан. Чай в нём был тёмный, почти чёрный, и на дне лежал нерастворившийся сахар.

— А если своего нет? — спросил он.

Отец Алексий ответил не сразу. Он доел лепёшку и стряхнул крошки с бороды.

— Есть, — сказал он наконец. — Ты его ещё не нашёл. Оно тихое, чужое громче. Вот обидят тебя ни за что, несправедливо, тебя одного, тогда и услышишь.

В половине третьего отец Алексий проводил его до двери. На пороге он вдруг остановился, вернулся в комнату и через минуту вышел с кассетой.

— Вот, — сказал он. — Это чтение к Благовещению. Записал заранее, к седьмому, для Танаки-сан, а она в больнице до понедельника. Я перепишу ещё. Возьми, мне не жалко.

— У меня нечем слушать, — сказал Синдзи. — Только это. — Он показал на свой плеер.

Отец Алексий наклонился и рассмотрел плеер поверх очков.

— Это DAT. Хорошая вещь, старая и надёжная. Нет, сюда не влезет. — Он подумал. — У Мураи-сэнсэя наверняка где-нибудь есть магнитофон. У всех стариков есть. Спроси. А не захочешь слушать, выбрось, я не обижусь.

Синдзи взял кассету. На ней фломастером было написано по-японски: «Лк. 1:26-38» и нарисован маленький крест.

— Спасибо, — сказал он.

— Тебе спасибо, — сказал отец Алексий. — За стремянку и за компанию. Заходи, если будет скучно. Я тут всегда.

Лавка Огавы к трём действительно открылась. Синдзи купил соевый соус и пошёл домой с бутылкой в одной руке и кассетой в другой.

Магнитофон у сэнсэя и правда нашёлся. Жена сэнсэя достала его из шкафа в коридоре, большой, серебристый, с одной ручкой и двумя динамиками, сдула с него пыль и минуты две вертела ручку, вспоминая, как его включать.

— Это ещё наш сын слушал, — сказала она. — Когда учился в Сэндае.

— Мне кассету отец Алексий дал, — сказал Синдзи. — Священник. Я ему стремянку держал.

Жена сэнсэя кивнула и больше ничего не спросила. Сэнсэй, читавший газету в большой комнате, только посмотрел на магнитофон поверх газеты, кивнул и перевернул страницу.

Ужинали в шесть, как всегда. Нимоно получилось хорошее, сладковатое. Морковь жена сэнсэя нарезала цветами, как режут на праздник, и все цветы оказались в миске у Синдзи. Она спрашивала, не пересолено ли, сэнсэй говорил «нормально». По телевизору передавали, что в Токио-2 праздник прошёл «без происшествий», показывали премьер-министра у какой-то церкви.

После ужина Синдзи помыл свою тарелку, поднялся к себе и закрыл дверь.

Магнитофон стоял на полу у стены. Синдзи сел перед ним и вставил кассету. Внизу жена сэнсэя гремела посудой. Часы в коридоре пробили половину седьмого.

Синдзи лёг на спину на татами, подложил руки под голову и надел наушники. Седьмая дорожка. На пятой минуте он нажал на перемотку и слушал её снова. Потолок был деревянный, с тем самым пятном в углу, похожим на остров.

Синдзи подумал, что завтра можно опять сходить к старому дому с зелёной краской. Помочь со стремянкой. Посмотреть ещё раз на иконы.

Он снял наушники, сел и нажал на клавишу магнитофона. Клавиша щёлкнула туго. Сначала было шипение, потом что-то хрустнуло, раздался кашель и голос отца Алексия, медленный, с тем же тяжёлым акцентом, только старательнее, чем днём, почти по слогам:

«Евангелие от Луки. Глава первая».

Синдзи снова лёг. Голос читал про Ангела, про город Назарет, про деву по имени Мария. Архангела отец Алексий называл «Гаурииру», и Синдзи не сразу понял, что это имя. Иногда старик запинался на сложных иероглифах и перечитывал строку.

«…И сказал Ей Ангел: не бойся, Мария, ибо Ты обрела благодать у Бога…» — прочитал голос.

И потолок обрушился на него.

Удар пришёл в лоб, прямо между глаз, и ушёл к затылку, тупой и огромный. Голову сдавило со всех сторон. Он попробовал вдохнуть и не смог. Попробовал поднять руку к лицу, и рука дёрнулась в сторону, ударилась костяшками о магнитофон. Магнитофон качнулся, и голос отца Алексия на секунду пополз вниз, стал басом и выровнялся.

Синдзи хотел сесть. Тело выгнулось само, затылком в татами, и так застыло.

Пятно на потолке стало расплываться.

Больше он ничего не помнил.


* * *


Жена сэнсэя как раз ставила последнюю чашку в сушилку, когда сверху ударило. Глухо и тяжело. Она замерла с полотенцем в руке. Потом наверху застучало, часто и мелко, и в сушилке тихо зазвенели чашки.

— Синдзи-кун? — крикнула она. Он всегда вёл себя тихо.

Стук продолжался. Потом прекратился.

— Синдзи-кун! — Она вцепилась в перила, поднялась быстрее, чем за последние десять лет, и толкнула дверь.

Мальчик лежал на полу на спине, одна рука откинута к магнитофону, другая прижата к груди, пальцы подогнуты. Лицо было белое, губы синие. Он лежал неподвижно. Магнитофон у стены ровным, старательным голосом с иностранным выговором читал что-то про престол Давида.

— Мураи! — закричала она вниз. — Мураи, скорее!

Сэнсэй поднялся по лестнице, увидел, сказал «так» и опустился на колени рядом с мальчиком. Он наклонил голову к его лицу и несколько секунд слушал.

— Не дышит, — отрывисто сказал он. — Звони в сто девятнадцать. Телефон в коридоре.

Она не двигалась.

— Звони, — повторил он, и она ушла.

Сэнсэй положил руки мальчику на грудь. В школе их заставляли проходить курсы первой помощи, и он каждый год ворчал, что это пустая трата времени. Пригодилось же. Он нажал. Потом ещё. Губами он беззвучно считал нажатия.

На шестом нажатии мальчик вдохнул. Коротко. Потом ещё раз, и ещё, и ещё. Четыре раза. И затих.

Сэнсэй держал руки над его грудью и ждал. Секунда. Две. Три.

Четыре вдоха. Пауза. Четыре вдоха.

Сэнсэй посмотрел на наручные часы.

— Скажи им время, — сказал он в сторону коридора. — Началось в шесть сорок одну.

Из коридора было слышно, как жена дрожащим голосом диктует адрес, потом время. Сэнсэй смотрел на руки мальчика. Пальцы, каждый по-своему, мелко и вразнобой перебирали воздух. Под приоткрытыми веками дёргались глаза.

Магнитофон у стены дочитал отрывок. Что-то щёлкнуло, пошло шипение, а потом отец Алексий сказал уже без старания, обычно: «Танака-сан, это всё. Поправляйтесь».

Сэнсэй протянул руку и выключил магнитофон.

Потом посидел немного, глядя на мальчика, встал, спустился в коридор, где жена уже положила трубку, и открыл ящик под телефоном. Там, под счетами за электричество, лежал конверт без обратного адреса. Такой приходил каждый месяц. На обороте конверта мелко был написан номер телефона и одна строчка: «В экстренном случае».

Сэнсэй никогда раньше по нему не звонил.

Он снял трубку и набрал номер.

Глава опубликована: 07.11.2026
Отключить рекламу

Предыдущая главаСледующая глава
Фанфик еще никто не комментировал
Чтобы написать комментарий, войдите

Если вы не зарегистрированы, зарегистрируйтесь

Предыдущая глава  
↓ Содержание ↓
  Следующая глава
Закрыть
Закрыть
Закрыть
↑ Вверх