Запу́танность Синдзи (джен)

20 января 2010 года. Дом Рокубунги.

Оглушительно и неприятно трещал будильник, словно пытаясь разбудить не только мальчика, но и весь дом. Девятилетний мальчик Синдзи, не открывая глаз, попытался нащупать кнопку, но неловкое движение руки лишь сбило будильник на пол.

Мальчик резко открыл глаза и, жмуря карие глазки, начал тянуться к упавшему предмету. Одеяло запуталось в ногах. Недовольно скинув его, Синдзи тут же ощутил прохладу в комнате и вздрогнул от мурашек по коже. Он нащупал будильник, отключил его и поставил на тумбочку, рядом с деревянной рамкой.

Взгляд упал на фотографию, и недовольное лицо мальчика тут же прояснилось. На снимке он был совсем маленьким, сидел на плечах у отца, а рядом, щурясь от солнца, улыбалась мама. За ними шумел огромный, сияющий океан. Это было два года назад. Сейчас же, в доме стало меньше денег, а родители стали чаще вздыхать по вечерам.

За стеной было тихо. Синдзи даже прислушался: впервые за месяц никто не кричал в шесть утра. Потом вспомнил, что мама увезла Рей с собой, и тишина сразу стала непривычной.

Быстро проделав утренние процедуры и натянув школьную форму, он вышел в коридор. Из кухни уже доносился аппетитный запах жареного риса и бодрый аромат кофе.

— Доброе утро, — пробормотал Синдзи, на ходу почёсывая растрёпанные волосы и заходя в столовую.

Гендо сидел за низким столом с утренней газетой. Он уже был одет в костюм, однако галстук предательски болтался на шее, а очки съехали на самый кончик носа. Рядом с ним стояли дымящаяся чашка и пустая тарелка из-под завтрака. Синдзи успел прочитать крупный заголовок на первой полосе: что-то про самолёты и про то, что JAL, та самая авиакомпания с красным журавлём на хвосте, вчера объявила себя банкротом.

— Доброе, — отозвался отец, не отрываясь от газеты. Но стоило ему перевести взгляд на сына, как строгие линии его лица смягчились. Он сложил газету заголовком вниз и отложил её в сторону. — Судя по грохоту из комнаты, ты снова уронил будильник?

— Я не специально! — Синдзи быстро наложил себе рис в тарелку и уселся за стол, берясь за палочки. — А мама ещё не вернулась?

— Нет еще, в пятницу приедет. — Гендо долил себе кофе, отпил и поморщился. — Они с Рей надолго застряли в Киото. После той ревизии бюджета правительство режет деньги на науку, и маме нужно лично убедить комиссию, что её проект нельзя закрывать. — Он нахмурился, вспоминая собственные бумажные баталии, но, осознав, с кем говорит, сменил тон на более простой: — Мама доказывает очень серьёзным дядям, что её работа нужна. Тогда ей дадут денег, чтобы её продолжать.

Синдзи кивнул, жуя рис. Он не понимал многих сложных слов, которые говорили родители, — гранты, ревизии, комиссии. Но он понимал одно: мама и папа работают очень много, и они очень устают. Он видел, как отец ночами сидит над бумагами, потирая переносицу и хватаясь за голову. Он слышал, как мать по телефону вежливо, но настойчиво отказывается от семейного пикника, потому что «мне жизненно важно дописать отчёт».

— Ты вчера разобрался с дробями? — спросил Гендо. — С разными знаменателями.

— Сначала надо найти общий, — сказал Синдзи с набитым ртом.

— А потом?

Синдзи задумался и продолжил жевать дольше, чем нужно.

— Ясно, — сказал Гендо. — Вечером ещё раз.

— Пап, а ты меня сегодня из школы заберёшь?

Гендо на секунду задумался, глядя в окно. Там, на улице, из соседнего дома вышел господин Морита, как всегда в том же сером костюме, ровно в семь сорок, как каждое утро. Вот только весь квартал уже знал, что завод, где он проработал двадцать лет, отказался от его услуг ещё в ноябре. Морита поклонился кому-то невидимому и пошёл к станции. Учёный тяжело вздохнул и отвёл взгляд.

— Да, — сказал он наконец. — Сегодня я постараюсь уйти пораньше. Пойдём в парк Вадабори, если дождь закончится.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Хорошо! — Синдзи широко улыбнулся, ведь это было обещанием. А отец, чему Синдзи был рад, всегда держал свои обещания, даже когда было очень трудно.

Школа была скучной, как и всегда. Учительница монотонно говорила о дробях, а Синдзи рисовал в тетради роботов. Он обожал аниме «Мобильный воин Гандам» — главный робот был сильным, он мог защитить всех, и ему никогда не было страшно. Синдзи увлечённо выводил карандашом огромную бело-красную машину с прорисованными зелёными глазами.

— Синдзи-кун, — раздался шёпот сбоку. Кай, его сосед по парте, наклонился к нему. — Ты идёшь сегодня после школы к пруду? Ходзи сказал, что там новые утки появились.

Синдзи посмотрел на друга. Кай был хорошим парнем и тоже любил роботов, хоть и был немного шумным. Его родители держали небольшую пекарню с вкусными булочками с повидлом, которая пока ещё работала, хотя на их торговой улице опущенных железных ставен с каждым месяцем становилось всё больше.

— Не знаю, — честно ответил Синдзи. — Папа обещал забрать меня. Может, пойдём в парк.

— Ладно, — Кай пожал плечами. — Тогда завтра.

Синдзи кивнул, возвращаясь к рисунку. Он добавил роботу огромную руку, которая держала тяжёлый щит.

После уроков он вышел к воротам первым. Отца не было. Синдзи постоял, переложил ранец с одного плеча на другое, потом опять обратно, потом начал считать машины на перекрёстке. На девятой машине он увидел, как отец почти бегом идёт по тротуару, придерживая рукой шапку.

Синдзи сорвался с места и с разбегу врезался ему в пальто.

— Как школа? — спросил Отец, принимая у мальчика тяжёлый ранец.

— Нормально, — Синдзи взял отца за руку. Они пошли по улице, направляясь к парку. — Мы учили дроби. И Кай сказал, что в пруду новые утки.

— Дроби — это важно, — серьёзно кивнул Гендо. — Математика, сынок, это язык всей вселенной. Без неё мы бы не поняли, как устроен наш мир.

— А ты понимаешь? — спросил Синдзи, заглядывая ему в лицо.

Гендо на секунду задумался, а затем усмехнулся.

— Я стараюсь, сынок. Но вселенная очень большая, и она не любит, когда пытаются её понять.

Когда они дошли до парка Вадабори, дождь уже кончился. Солнце пробивалось сквозь серые облака, и мокрые голые ветки блестели. Воздух был холодный и пах мокрой землёй. У пруда было пусто, только несколько уток жались к берегу, лениво перебирая лапами в ледяной воде.

Гендо купил в торговом автомате горячий чай в банке для себя и пакетик сухариков для сына.

— Только не перекармливай. Разленятся.

Синдзи с удовольствием принялся бросать крошки. Отец стоял рядом, держа в руках горячую банку и грея о неё ладони, и смотрел на воду. Он казался задумчивым, но не грустным. Просто очень уставшим.

На скамейке у дальнего края пруда сидел человек в сером костюме, с портфелем на коленях. Он ничего не делал, просто смотрел на воду. Синдзи узнал его не сразу, а когда узнал, почему-то не стал махать.

— Пап, — вдруг сказал Синдзи, не отрываясь от уток и кутаясь в шарф, — а почему господин Морита сидит тут, а не на работе?

Гендо посмотрел на скамейку, потом на сына. Присел на корточки рядом, взял из пакетика горсть сухарей. Изо рта у него шёл пар.

— Он отдыхает, — сказал он после паузы. — И давай не будем ему мешать. Хорошо?

— Ладно. — Синдзи бросил ещё горсть крошек. — А у Ходзи папа тоже теперь отдыхает. И магазин со сладостями рядом с нашим домом закрыл ставни. А вы с мамой, наоборот, работаете очень много. Почему так?

Гендо бросил сухарь в воду, и от него разошлись круги.

— Далеко-далеко, в Америке, разорился один очень большой банк. А мир устроен так, что всё в нём связано. Видишь круги? Один сухарь, а волны доходят до каждого берега. Люди теряют работу, магазины закрываются. Но это не навсегда. Мы с мамой учёные. Мама ищет новые источники энергии. А я пытаюсь понять, как сделать материал, который выдержит что угодно.

Синдзи перестал кидать крошки.

— И вы спасёте мир?

Гендо тихо хмыкнул.

— Обязательно. А если будешь лучше учить дроби, поможешь нам. — Он помолчал, глядя на уплывающих уток, хотел сказать что-то ещё, но не сказал и просто отдал Синдзи последний сухарь.

Синдзи бросил его в воду и проводил взглядом уток, которые поплыли к середине пруда. Когда он снова посмотрел на дальнюю скамейку, она была пуста.

20 января 2010 года. Квартира Икари, Токио-3.

Синдзи проснулся раньше будильника, потому что было жарко. Кондиционер под потолком опять молчал, хотя лампочка на нём горела. Отец говорил, что «инженеры снова что-то сломали», и каждый раз обещал позвонить в управляющую компанию. За окном уже трещали цикады.

Синдзи выбрался из-под простыни, стараясь не шуметь. Под дверью отцовского кабинета была полоска света.

Он оделся, причесался перед зеркалом, пригладил ладонью вихор, который всё равно поднялся обратно, и пошёл на кухню. Там пахло кофе и горелым хлебом.

— Доброе утро.

Гендо сидел за столом с незажжённой сигаретой в зубах. Перед ним стояли кофе и тарелка с тостами, почерневшими по краям. Галстук лежал рядом, развязанный, очки съехали на кончик носа. Под локтем у него была толстая папка с надписью «MAGI — Отчёт по синхронизации», и он что-то правил в ней ручкой.

— Доброе, — устало отозвался отец, не отрываясь от бумаг. Но стоило ему поднять взгляд, его складка между бровями немного разгладилась. — Ты сам встал? Я собирался будить тебя через пять минут.

— Жарко, — сказал Синдзи, садясь и беря тост. Он откусил, поморщился и всё равно дожевал. — Ты опять не спал?

— Я уже давно проснулся, — признался Синдзи, садясь за стол и беря тост. Он откусил, поморщившись от горелого вкуса, но не стал жаловаться. — Пап, а ты опять не спал?

Гендо вздохнул и отложил ручку. Он вынул изо рта сигарету и покрутил её в пальцах.

— Работа, сынок. Проект не ждёт. — Он посмотрел на сына, затем перевёл взгляд на фотографию, стоявшую на подоконнике. Молодая женщина с короткими волосами улыбалась, щурясь от падающего снега, а её обнимал мужчина. — Твоя мама любила зиму. Лепить снеговика, кататься на коньках... — Погрузившись в воспоминания тихо произнёс усталый мужчина.

Синдзи кивнул. Он помнил маму смутно — тёплые руки, запах духов, смех. И ещё он помнил день, когда папа пришёл за ним в детский сад и сказал, что мама «ушла далеко-далеко и не сможет вернуться». Ему тогда было всего три года. Сейчас ему было девять, и он уже понимал, что «далеко-далеко» значит «умерла».

— Пап, ты меня сегодня заберёшь?

Гендо помедлил, глядя в окно. Там, на улице, белёсое от жары небо нависало над бетонными коробками домов. Вдалеке виднелся строящийся объект — очередной бункер или укрытие: их сейчас строили повсюду после Второго Удара.

— Постараюсь, — сказал он наконец. — Но если не получится, тебя заберёт Наоко. Хорошо?

Синдзи кивнул и взял второй тост.

Наоко Акаги была начальницей отца и главным учёным «Гехирна». Она часто приходила к ним вечером, сидела на кухне с папой над бумагами, пила кофе без сахара и пахла дорогими духами. Однако не любила Синдзи. Она смотрела на него так, словно он был неудобным предметом мебели, который приходится терпеть.

— Хорошо, — сказал он тихо.

Школа № 4 Токио-3 была совсем не похожа на школы из старых передач о жизни до Второго Удара. Учились здесь только дети сотрудников «Гехирна». На входе охранник сверял фотографию на пропуске с лицом, хотя знал всех в лицо уже с первого класса. Коридоры были серыми, на стенах висели правила гражданской обороны и схемы эвакуации. На двери каждого класса, под номером, был приклеен список «ответственных за проверку укрытия». Синдзи был там третьим.

Синдзи зашёл в класс за десять минут до начала. Каджи уже сидел за партой и что-то рисовал в тетради.

— Привет.

— Привет! — Каджи развернулся к нему всем телом. — Синдзи, ты слышал? Сегодня будет проверка! Город опустится под землю! Мой папа в службе безопасности, он всё знает!

— Правда? Я думал, это только в кино показывают…

— Не-а! — Каджи замотал головой, глаза его горели. — По-настоящему! Школы, больницы, дома — всё уйдёт под землю за несколько минут! Папа сказал, на это можно смотреть с моста.

Синдзи кивнул, чувствуя, как в груди нарастает предвкушение. Он представил, как весь город складывается, словно гигантский механизм.

В этот момент вошла госпожа Танака. Она была молодой учительницей, но выглядела усталой, как и все взрослые в этом городе.

— Доброе утро, класс, — сказала она, открывая журнал. — Сегодня у нас история Японии. Тема: «Восстановление после катастрофы».

Она включила проектор, и на доске появилась карта мира. Антарктида была окрашена в красный цвет.

— Тринадцатого сентября двухтысячного года в Антарктиду упал метеорит, — сказала госпожа Танака. Голос у неё был такой, будто она читала это вслух уже много раз. — Растаяли льды, поднялся уровень моря, сместилась ось Земли, из за чего изменились времена года по всей планете.

На следующем слайде были бетонные коробки, шлюзы и подземные ворота. Синдзи же слушал вполуха.

— Япония пострадала особенно сильно. Прибрежные города затопило, а старый Токио был уничтожен. Но мы восстановились и построили новые города с системами защиты, такие как Токио-3.

Синдзи посмотрел в окно. Он думал о папе, который работал допоздна. О маме, которая «ушла далеко-далеко».

— Икари-кун.

Он вздрогнул и встал.

— Какие меры были приняты для защиты населения?

Синдзи не сразу понял вопрос. Медленно возвращаясь к реальности, и ощущая на себе взгляды одноклассников.

— Были построены системы укрытий, — начал он, вспоминая слова отца. — Города, такие как Токио-3, могут опускаться под землю для защиты.

— В принципе, верно. Было организовано и построено множество сооружений для защиты населения от угроз, представляющих большую опасность, — кивнула госпожа Танака. — И именно этим заняты ваши родители. Садись.

Синдзи сел, чувствуя, как горят уши. Каджи подтолкнул его локтем.

— А правда, что твой папа там самый главный по проекту? — прошептал он. — Мой говорит, что даже Акаги-хакасэ с ним советуется.

Синдзи пожал плечами. Он знал, что отец делает «оружие против угроз». Знал, что мама погибла во время какого-то эксперимента, о котором отец никогда не рассказывает. И знал, что если начать отвечать, разговор дойдёт до мамы.

— Не знаю, — сказал он тихо. — Он не рассказывает.

После уроков отец ждал у ворот. Он стоял, привалившись к машине, медленно курил, задумавшись о своём. Заметив Синдзи, он бросил сигарету, наступил на неё и улыбнулся, совсем чуть-чуть, одним углом рта, той самой редкой улыбкой, которая появлялась только для Синдзи.

— Как школа? — спросил он, забирая ранец и закидывая его на заднее сиденье.

— Нормально. — Синдзи забрался на переднее и откинулся на горячую спинку. Подождал, пока отец сядет. — У нас была история. Про Второй Удар.

— И что рассказали?

— Что метеорит упал в Антарктиде. Что растаяли льды и поднялось море. Изменилась погода.

Гендо кивнул, его лицо стало серьёзным.

— Да. Я помню этот день так, словно это было вчера… — Он завёл двигатель и выехал на дорогу.

Разговор затих. Синдзи смотрел в окно, а Гендо, погружённый в невесёлые мысли, вёл машину.

Они доехали до моста, где уже было не протолкнуться: машины, люди, велосипеды. На рекламном экране вместо рекламы шёл обратный отсчёт до плановой проверки системы укрытий. Отец свернул к обочине, и они вышли.

— Пап, а правда, что весь город может спрятаться под землю? — спросил Синдзи, разглядывая экран.

Гендо усмехнулся, поправляя очки.

— Не весь. Только самые важные здания: школы, больницы, жилые кварталы. Это нужно для защиты от… — он запнулся, подбирая слова. — От разных возможных угроз.

00:05:00

Завыла сирена, низко и долго. Синдзи почувствовал этот звук не ушами, а где-то под рёбрами.

00:01:00

Под ногами дрогнул мост. Сначала чуть-чуть, потом сильнее. Синдзи схватился за отцовский рукав. Гендо положил ладонь ему на плечо и показал подбородком вперёд.

— Смотри.

Школа, в которой учился Синдзи, начала медленно опускаться. Сначала крыша сравнялась с землёй, потом ушли вниз стены, и наконец на её месте осталась лишь ровная бетонная плита. То же самое происходило с жилыми домами, магазинами, больницей. Город складывался, как гигантская головоломка, с механическим гулом и лязгом металла.

Синдзи смотрел, открыв рот. Это было страшно и красиво одновременно.

— Ого… — прошептал он.

Постепенно небо раскрывалось с каждым опущенным зданием. Облака разошлись, и лучи солнца, которые раньше заслоняли серые высотки, хлынули на освободившееся пространство, заливая бетонные плиты золотым светом. Синдзи прищурился: он не помнил, когда в последний раз видел столько неба сразу, без тени зданий.

Из щелей между плитами, с фонарных столбов, с краёв площади, с уцелевших конструкций взмыла стая птиц — голуби, воробьи и какие-то серые, неизвестные Синдзи. Они в панике кружили, их крылья мелькали в солнечных лучах, создавая живую, трепещущую картину над мёртвой бетонной пустыней. Птицы кричали встревоженно, почти сердито.

— А птицы? — спросил Синдзи. — Куда они полетят?

Гендо помедлил, глядя на улетающую стаю.

— Либо найдут новое место, либо вернутся, когда здания поднимутся. Осталось минут пять, и город снова будет стоять как раньше.

Синдзи посмотрел на отца. Тот смотрел не на птиц и не на сына, а задумчиво на опустевшее бетонное поле.

Солнце продолжало светить, заливая бетон жаром. Где-то вдалеке всё ещё кричали птицы, и их голоса постепенно затихали, уносясь прочь от города, который на несколько минут перестал быть им.

20 января 2010 года. Дом тёти, Токио-3.

Синдзи выключил будильник на первом же звонке и сел на кровати. В комнате было прохладно: кондиционер ровно гудел за стеной, как гудел всегда, хотя за окном с утра трещали цикады и асфальт уже начинал плавиться. Гендо, его отстранённый и странный отец, переводил достаточно денег, чтобы дом не знал нужды.

Он оделся, расправил воротник рубашки, проверил, нет ли пятен на брюках после вчерашних приключений, и только потом вышел в коридор. С кухни пахло рисом и мисо-супом.

— Доброе утро, — тихо сказал он, заходя на кухню.

Тётя Куроко стояла у плиты. Она была аккуратно и опрятно одета, непослушные вьющиеся волосы убраны в пучок. Услышав его, она обернулась.

— Доброе утро, Синдзи. Присаживайся. — Она поставила перед ним миску. — Твой отец вчера перевёл деньги за этот месяц. Завтра сходим на рынок и купим тебе новые брюки, я кое-как отстирала их!

— Спасибо, тётя, — сказал он.

— Только, пожалуйста, ну будь аккуратнее со школьной формой, я понимаю, что твой отец много платит, но это не повод быть грязнулей — добавила она, ставя перед ним кружку с чаем. — Вчера я тебя вообще не узнала когда ты зашел, думала ёкай по мою душу пришел! Нельзя так! Ты вернулся настоящим поросёнком.

Синдзи молча кивнул, привычно пропуская мимо ушей наставления тёти, и начал есть. Еда была вкусной и сытной. Тётя готовила хорошо, хотя раньше, когда она только взяла его к себе, Синдзи часто отказывался от еды.

— Твоя мать, — вдруг сказала Куроко, вытирая руки полотенцем, — была очень аккуратной. Всегда следила за собой. Никогда не возвращалась домой в грязной одежде.

Синдзи сжал палочки. Он помнил мать смутно — тёплые руки, запах духов, смех. Но он не помнил, была ли она такой уж идеальной.

— Да, тётя, — тихо сказал он.

Куроко вздохнула, словно сама устала от этих сравнений.

— Извини, Синдзи. Я не хотела… — Она замолчала и покачала головой. — Мне очень неприятна ситуация с твоим отцом, просто он такой безответственный, тебя спихнул на меня, и всё. Был бы жив твой дед Окито-сама, он бы так получил… эх — Она закончив с плитой, присела на стул — Он даже не удосужился приехать на прошлой неделе. Сказал, что был «слишком занят». Как будто у него нет секретарей и помощников. Как будто он не может выделить час, чтобы проведать собственного сына. Ублюдок. — Последнее слово она тихо прошептала, но Синдзи слышал такие разговоры не раз и привык их игнорировать, ведь он просто не знал, что ответить. Он определенно скучал по отцу, которого последний раз видел в ноябре прошлого года и то тогда приезд был похож на официальную инспекцию, а не на визит обеспокоенного родителя.

— Ешь, — выговоришь, сказала Куроко мягче. — Опоздаешь же в школу.

В седьмой школе у Синдзи было много друзей и самые высокие оценки в классе. Он очень старался. Почему при этом с начала третьего триместра ему всё время хотелось сесть в угол и ни с кем не разговаривать, он объяснить не мог даже сам себе, тем более объяснять окружающим.

Когда он вошёл в класс, ему помахали сразу несколько человек. Тут же из коридора заглянула Юми из параллельного класса.

— Синдзи-кун, ты пойдёшь сегодня в парк? Мы играем в футбол. Мой папа тренирует нас, и он сказал, что ты тоже можешь прийти.

— Приду, — Синдзи сразу кивнул: ещё одна возможность показать себя перед другими. Его часто куда-то звали, но обычно лазать по стройкам и техническим помещениям, а не играть в команде.

На перемене он сидел с Ёсио и его друзьями, и они обсуждали, как вчера пролезли под сеткой на закрытую стройку. Когда Синдзи усомнился, Ёсио показал ему кусок жести, который он «взял» с собой. На нём были странные технические обозначения.

— Не верит он! Вот, смотри! Это из нового бункера. Даже папа не знает, что тут нарисовано.

Синдзи повертел обломок в руках. На нём были нарисованы два символа: что-то похожее на шестерёнку с острыми зубцами и что-то похожее на перевёрнутый крест. С обратной стороны торчали сломанные крепления.

— Сегодня после школы пойдём смотреть, как рабочие тестируют новые шлюзы, — возбуждённо сказал Ёсио. — Там точно можно найти что-нибудь классное. Пойдёшь?

— Не, у меня футбол, после него сил уже не будет, — отказался Синдзи.

В этот момент прозвенел звонок, и он начал собирать учебники.

— Но если найдёте что-нибудь крутое, расскажете, ладно?

— Ладно, — уже не так дружелюбно ответил Ёсио, забирая кусок жести обратно. — Пропустишь самое интересное.

Он сел за свою парту и больше не повернулся.

Синдзи растрепал волосы на голове. Минуту назад они смеялись вместе. «Может, надо было согласиться», — подумал он и тут же сам себе ответил, что Ёсио просто хотел похвастаться и покрасоваться находкой. Это нормально.

«Может, надо было согласиться?» — подумал он. Но тут же отогнал эту мысль. Просто Ёсио расстроился, что не сможет похвастаться находкой. Это нормально.

После уроков Синдзи быстро шёл домой, чтобы переодеться и успеть в парк. Но у дома он замер. У калитки стояла чёрная машина с тонированными стёклами и эмблемой «Гехирна» на крыле. Рядом курил водитель в форме, глядя в ПДА.

Сердце Синдзи ёкнуло. Он приехал! Он действительно приехал!

Мальчик поправил лямки ранца, стараясь выглядеть опрятнее. Он вспомнил про табель за второй триместр: тот лежал в ранце с декабря, на самом дне, под учебниками. Во всех графах там стояло «отлично». Синдзи носил его каждый день на случай, если отец приедет.

Может быть, сегодня он наконец покажет его отцу? Может быть, сегодня папа его похвалит?

Синдзи открыл калитку, вошёл в дом и сразу услышал голоса: ровный, низкий голос отца и более высокий, напряжённый голос тёти Куроко. Они говорили тихо, но тон был колючим.

Синдзи замер в прихожей, не зная, входить ли ему. До него долетали обрывки фраз:

— …не считаю это приемлемым, Рокубунги! Мальчику нужно…

— …это не ваше дело, Куроко-сан. Я обеспечиваю его всем…

— …ах обеспечиваете? Вы просто кинули как щенка…

Синдзи стоял в прихожей, не снимая обуви, и держался обеими руками за лямки. Потом всё-таки снял ботинки, поставил их ровно, носками к двери, и постучал в гостиную.

Голоса стихли. Через секунду в дверях появился Гендо. Безупречный костюм, и неизменные очки с оранжевыми стёклами. В прихожей он казался намного выше, чем Синдзи помнил.

— Сын, — резко произнёс он.

— Привет, папа, — тихо ответил мальчик, входя в гостиную.

Тётя Куроко стояла у дивана, скрестив руки на груди, с хмурым лицом. Она кивнула Синдзи, но не сказала ни слова.

Отец смотрел на него молча, долго, сверху вниз. Синдзи стоял и не знал, куда деть руки. Он сначала опустил их, потом снова взялся за лямки, потом опустил опять.

— Как твои успехи в школе? — наконец нарушил тишину Гендо. Синдзи мгновенно ожил. Это был его шанс! Он быстро снял ранец, достал со дна табель и протянул отцу.

— Папа, смотри! У меня везде «отлично»! И учительница сказала, что я лучший в классе по математике! А на последней контрольной у меня сто баллов!

Он говорил быстро, словно боялся, что отец уйдёт, прежде чем он успеет рассказать всё.

Гендо взял табель и пролистал его. Мальчик выжидающе смотрел на него, однако лицо отца не изменилось. Ни улыбки, которой ждал Синдзи, ни хоть какой-то эмоции, за которую можно было бы ухватиться.

— Понятно, — сказал он, возвращая табель.

Синдзи стоял, не опуская протянутых рук. Он каждый день, на КАЖДОМ уроке старался быть лучшим. Он ожидал… он и сам не знал чего. Может быть, похвалы? Хотя бы кивка?

— Тётя Куроко обеспечивает тебя всем необходимым? — спросил Гендо.

— Д-да, — запинаясь, ответил Синдзи. — Мне ничего не нужно.

Гендо кивнул, словно получил ожидаемый отчёт, и повернулся к тёте.

— Я оставил дополнительные средства у входа, — сухо сказал он. — Если возникнут потребности, решайте их немедленно. Не стесняйтесь обращаться в отдел кадров «Гехирна».

Куроко сжала губы так сильно, что они побелели.

— Конечно, Икари-сан, — ответила она с той особой натянутостью, которая появлялась у неё в разговорах с Гендо. — Мы очень ценим вашу… заботу.

Последнее слово прозвучало настолько язвительно, что Гендо бросил на неё тяжёлый взгляд, однако тётя нахально не отведя взгляда смотрела на него. Потом снова посмотрел на сына. На мгновение, всего на долю секунды, в его глазах мелькнуло что-то похожее на сомнение или тень чувства. Но маска тут же вернулась на место.

— Веди себя хорошо, Синдзи, — сказал он. — Я свяжусь с тобой, когда будет возможность.

Он развернулся и вышел. Через мгновение хлопнула входная дверь, затем послышался тихий гул двигателя, и чёрный автомобиль тронулся с места, растворяясь в потоке машин.

А Синдзи стоял посреди гостиной с табелем в руках. Он так и держал его раскрытым, на странице с оценками, и плакал, и не мог остановиться.

20 января 2010 года. Дом учителя.

Будильник не успел прозвонить. Синдзи проснулся за минуту до него, как просыпался почти каждое утро, и сразу нажал кнопку, чтобы звонок никого не потревожил.

В комнате было жарко. Старый вентилятор у окна гонял тёплый воздух из угла в угол, а за стеклом уже вовсю стрекотали цикады. Они стрекотали всегда. Синдзи не помнил времени, когда их не было.

Он сел на футоне и по привычке посмотрел на тумбочку. Там стояли будильник, стакан воды и больше ничего. Фотографий у него не было. Однажды, ещё в первом классе, он спросил у сэнсэя, нет ли у него хотя бы одной маминой. Сэнсэй долго молчал, а потом сказал, что отец, кажется, выбросил их все. Больше Синдзи не спрашивал.

От мамы у него остались только тёплые руки, запах духов и смех.

Синдзи сложил футон, аккуратно убрал его в шкаф и оделся. Из-под подушки он достал кассетный плеер с поцарапанным корпусом и сунул его в карман. Плеер когда-то принадлежал отцу. Это была единственная его вещь в доме.

Из кухни пахло рисом и жареной рыбой.

— Доброе утро, — сказал он, заходя на кухню.

Мураи-сэнсэй сидел за низким столом с утренней газетой. Он был в рубашке с короткими рукавами, очки сидели ровно, и газету он не отложил.

— Доброе, — отозвался он, переворачивая страницу.

Жена сэнсэя молча поставила перед Синдзи миску риса, суп и тарелку с рыбой и вернулась к плите. Синдзи поблагодарил и начал есть.

За столом было тихо. Тикали часы, шипело масло на сковороде, шуршала газета. Синдзи ел медленно и аккуратно, стараясь не стучать палочками о миску.

— После школы у тебя занятие, — сказал сэнсэй, не поднимая глаз. — Не забудь.

— Не забуду.

— Акимото-сан говорит, ты стал лучше держать смычок.

Синдзи поднял голову. Это было почти похоже на похвалу. Он ждал, что сэнсэй скажет что-нибудь ещё, но тот только перевернул следующую страницу.

— Спасибо, — сказал Синдзи в газету.

Когда-то, давно, он каждое утро спрашивал, не звонил ли папа. Потом стал спрашивать раз в неделю. Потом перестал. Он и сейчас не спросил, но всё равно немного подождал: вдруг сэнсэй скажет сам.

Сэнсэй не сказал.

— Я пошёл, — Синдзи встал, поклонился и взял ранец.

— Иди, — ответил сэнсэй.

До школы надо было идти вдоль железной дороги, а музыка привычно скрашивала дорогу. Над головой гудели провода, натянутые между столбами, а над рельсами дрожал горячий воздух. У переезда Синдзи остановился: опустился шлагбаум, зазвенел звонок, и мимо, обдав его тёплым ветром, пронёсся поезд. Синдзи смотрел ему вслед, пока он не исчез.

Он всегда смотрел поездам вслед. При виде них вспыхивало воспоминание очень давнее, ещё из раннего детства.

Школа была самой обычной: два этажа, спортивная площадка, выгоревшая на солнце, и бассейн, в котором плавали круглый год, потому что зимы здесь не было. В классе стоял гул голосов. Кто-то обсуждал вчерашнюю серию по телевизору, кто-то делился конфетами.

— Доброе утро, — сказал Синдзи, снимая наушники и проходя к своей парте у окна.

Ему кивнули двое. Остальные не услышали.

Синдзи сел, достал учебник и стал смотреть в окно. За окном был всё тот же переезд и те же провода.

На уроке учительница разбила класс на пары, чтобы решать задачи на дроби. Когда она назвала его имя рядом с именем Мики, та вздохнула так громко, что услышал весь ряд.

— Икари-кун, ты же всё равно всё решишь, — сказала Мики, пододвигая к нему тетрадь. — Можно я просто перепишу?

— Можно, — сказал Синдзи.

Он решил все задачи за десять минут и отдал ей тетрадь. Мики переписала ответы, не исправив даже его привычку зачёркивать семёрку.

Перед последним звонком староста собирала разрешения на экскурсию. В графе «подпись родителя» у всех стояли круглые красные печати-ханко с той же фамилией, что и на обложке тетради. На листке Синдзи стояло «Мураи». Староста задержала на нём взгляд на секунду дольше, чем на остальных, ничего не спросила и положила листок в стопку.

После звонка Синдзи взял ранец и пошёл к Акимото-сан.

Акимото-сан была маленькой, старой и пахла канифолью. Сэнсэй когда-то сказал, что Синдзи нужно чем-то заниматься, и отвёл его к ней. Синдзи тогда было пять. С тех пор он приходил к ней три раза в неделю. Ему никто не говорил, что можно перестать.

— Садись, — сказала она. — Гаммы.

Синдзи сел и поставил виолончель между колен. Она была детская, на четверть размера, с потёртым лаком там, где её всегда держали.

Он взял смычок и начал играть. Ля, си, до-диез…

— Стоп, — сказала Акимото-сан. — Опять не дышишь.

Синдзи опустил смычок.

— Я дышу, — возмущённо ответил Синдзи.

— Я же слышу, что нет. — Она подошла сзади и ткнула его пальцем между лопаток. — Вот тут всё каменное. Выдохни, опусти плечи и начни сначала.

Синдзи опустил плечи и повёл смычок вниз. Звук вышел длинный и низкий.

— Ну вот, — сказала Акимото-сан. — Можешь ведь. Ещё.

Он играл целый час. Когда он вышел, солнце уже опускалось, и небо над проводами стало оранжевым. Синдзи шёл обратно вдоль железной дороги, держа ранец в одной руке, а футляр с виолончелью в другой. Наушники он надевать не стал: руки были заняты. Футляр бил его по ноге на каждом шаге.

У переезда снова зазвенел звонок и опустился шлагбаум. Синдзи остановился.

Платформа. Жара. Стрекот цикад. Он маленький, ему трудно дышать, потому что он плачет. А перед ним уходит большая спина в тёмном пиджаке.

Поезд пронёсся мимо, ударив горячим ветром, и шлагбаум поднялся. Синдзи постоял ещё немного и пошёл дальше.

Вечером, после ужина, он сел в своей комнате с виолончелью повторить гаммы. Вентилятор гудел, за окном стрекотали цикады. Стены в доме были тонкие: за одной жена сэнсэя мыла посуду, за другой сэнсэй смотрел новости.

Синдзи опустил плечи и повёл смычок вниз.

За стеной сделали телевизор погромче.