Мусуби (гет)

Сай не помнил своего настоящего имени.

У него было имя, которое ему дали в Корне. Короткое, удобное, как кунай. Оно ничего не значило, и это было правильно: в Корне имена ничего не значили. Значили приказы.

Ему было девять лет, и он умел убивать шестью разными способами. Умел рисовать тушью так, что нарисованные звери оживали и бегали. Умел часами сидеть неподвижно на крыше, не чувствуя ни холода, ни скуки. Умел не чувствовать вообще ничего. Почти ничего.

Весной ему дали новое задание.

— Объект, — сказал человек в маске, стоя перед строем детей в подземном зале. Голос был ровный, без интонаций, как у всех в Корне. — Узумаки Наруто. Восемь лет. Наблюдение. Фиксировать всё необычное. Особенно: всё, что нельзя объяснить. Порезы без оружия. Предметы, которые ломаются без причины. Время, когда объект остаётся один и что он делает в это время. Не вступать в контакт. Не обнаруживать себя.

— Слушаюсь, — сказал Сай.

Он не спросил «почему». В Корне не спрашивали.

* * *

Первую неделю он ничего не видел.

Объект ходил в академию. Объект сидел на крыше с ленивым мальчиком из клана Нара и двигал фишки по доске. Объект ходил на рынок, платил больше, чем другие, и не спорил. Объект ловил рыбу в ручье за деревней. Объект по средам и субботам ходил в дом Нара и возвращался поздно, с узелком. По четвергам, затемно, проскальзывал через заднюю калитку в сад дома Учиха и выходил оттуда через два часа.

Сай записывал всё. Аккуратным мелким почерком, в блокноте с чёрной обложкой.

«Объект регулярно посещает дом вдовы Учиха Фугаку. Тайно. Через заднюю калитку».

«Объект регулярно посещает дом главы клана Нара. Открыто».

«Объект проводит много времени в лесу. Тренируется один. Циркуляция чакры. Прыжки. Метание».

Ничего необычного. Обычный мальчик. Громкий в академии, тихий в лесу. Сай не понимал, зачем Данзо-сама велел следить за ним. А на восьмой день он увидел.

* * *

Это было в лесу, на старой поляне у ручья. Объект сидел на камне и, кажется, ничего не делал. Просто сидел, вытянув руки перед собой. Потом его лицо напряглось, из носа потекла кровь. Он не стал её вытирать.

Над ручьём кружила стрекоза. Большая, синяя, с прозрачными крыльями. Она металась туда-сюда над водой, гоняясь за мошками, пролетела перед объектом и упала в воду двумя половинками.

Сай моргнул. Он не видел ничего. Ни куная, ни сюрикена, ни иглы. Объект не шевелил руками. Стрекоза просто летела и вдруг распалась ровно посередине.

Сай смотрел на объект, на ручей, на пустой воздух. Он сидел на сосне в сорока шагах, с подветренной стороны, неподвижный, как учили. Объект не мог его видеть.

Объект опустил руки. Посмотрел на воду, где плыли две половинки стрекозы. Лицо у него стало виноватым.

— Прости, — сказал он стрекозе. — Я не хотел. Ты сама.

И стёр кровь рукавом.

Сай записал в блокнот: «Наблюдал. Насекомое разрезано в воздухе. Причина не установлена. Оружия нет. Объект извинился перед насекомым».

Последнюю строчку он хотел вычеркнуть: она была лишней, ненужной для отчёта. Но почему-то не вычеркнул.

* * *

Данзо прочитал отчёт дважды.

Он сидел в своей комнате без окон, перед свечой, и держал в руках блокнот с чёрной обложкой. Рядом на столе стоял стеклянный флакон с чёрной ниткой.

«Насекомое разрезано в воздухе. Причина не установлена. Оружия нет».

Он поставил блокнот рядом с флаконом.

— Значит, я был прав, — сказал он в темноту, и из темноты вышел Фу.

— Данзо-сама?

— Нитка срезана без оружия. Стрекоза разрезана без оружия. Дважды — это уже не случайность. Мальчик был в квартале Учиха той ночью не просто так. И он не «заблудился». — Данзо постучал пальцем по флакону. — Он что-то сделал. Что-то, чего не видел ни один свидетель. Что-то, чего не видит даже Шаринган. Потому что Учиха Итачи, гений, наблюдал за ним два года и в каждом отчёте писал «без происшествий». Итачи либо не видел. Либо видел и лгал.

— Прикажете взять мальчика?

Данзо ответил не сразу.

— Нет. Пока нет. Хирузен следит за ним. После ночи Учиха он насторожен. Если мальчик исчезнет, старик перевернёт деревню. — Данзо откинулся на спинку стула. — Сначала я хочу знать, что именно у него в руках. И что он видел той ночью. Яманака здесь?

— Ждёт за дверью.

— Позови его.

* * *

Иноичи Яманака вошёл и поклонился. Он похудел за последние месяцы, под глазами легли тени.

— Данзо-сама.

— Предохранитель, — сказал Данзо, не поднимая глаз. — Он позволяет только останавливать? Или можно больше?

Иноичи помолчал, подбирая слова.

— Закладка — это ключ, — сказал он осторожно. — Она открывает дверь. Через открытую дверь можно войти. Если я буду рядом с объектом, пока он спит, я могу через неё войти в его разум. Не так глубоко, как при полной технике. Но достаточно, чтобы увидеть поверхностные воспоминания. Недавние. Сильные.

— Ночь в квартале Учиха — сильное воспоминание?

— Для восьмилетнего ребёнка? — Иноичи сглотнул. — Самое сильное в его жизни, я думаю.

— Хорошо. — Данзо наконец поднял глаза. — Сегодня ночью. Мои люди обеспечат доступ. Я хочу знать, что он видел. И что он делал. Особенно что делал.

Иноичи стоял неподвижно.

— Данзо-сама, — сказал он наконец. — Есть риск. В прошлый раз, когда я активировал закладку, я почувствовал... внутри него... Лис. Он меня заметил. Если я войду глубже...

— Тогда не входи глубже, — сказал Данзо. — Входи ровно настолько, насколько нужно.

Иноичи хотел сказать что-то ещё. Но посмотрел на единственный глаз Данзо и промолчал.

* * *

В ту ночь Наруто спал крепко: весь день тренировался, пытаясь сделать нить длиной в пять шагов, и голова гудела, как улей. Он уснул, не дочитав письмо Кушины про то, как она пыталась научить Минато плавать.

Он не услышал, как в его квартиру вошли.

Двое в масках без лица вошли тихо, как тени. Один встал у окна, другой у двери. А третий, без маски, в тёмной куртке, подошёл к кровати и опустился на колени рядом.

Иноичи смотрел на спящего мальчика. Мальчик спал, раскинув руки. На груди у него лежало раскрытое письмо. Иноичи увидел размашистый почерк, кляксы, и что-то кольнуло его в груди. Он узнал этот почерк. Он сидел с Кушиной в одном классе в академии. Она однажды метнула в него чернильницу за то, что он пошутил про её волосы.

Он осторожно убрал письмо, сложил и положил его на тумбочку. Потом положил ладонь мальчику на лоб.

— Безветрие, — шепнул он.

* * *

Наруто стоял в воде, тёплой, тёмной, по щиколотку. Длинный коридор, трубы, капли. Он знал это место. Он был здесь уже не раз, во снах, которые не любил.

Но в этот раз что-то было не так. Серая точка! Он почувствовал её сразу. Она была здесь, в коридоре, прямо над его головой, и она... дрожала. Не как его белые узлы, которые дрожат, когда он устаёт. Она дрожала, как дверь, в которую кто-то стучит снаружи.

И дверь открылась. Наруто не видел, как, но почувствовал. Будто в комнату, где он был один, вошёл кто-то чужой. Холодный. Осторожный. Сквозь серую точку, как сквозь замочную скважину, в коридор просочилось что-то. Не человек. Тень человека. Бледная, размытая, похожая на силуэт за запотевшим стеклом.

Тень огляделась и двинулась вперёд по коридору, мимо Наруто, не замечая его. Она что-то искала.

Наруто хотел крикнуть и не смог. Хотел пошевелиться и не смог. Серый холод снова держал его, как тогда во дворе академии. Только теперь он видел, что происходит. Видел, как тень плывёт вдоль стен коридора, а стены менялись.

На мокром камне, как на воде, проступали картинки. Сначала смутные, потом всё яснее. Рынок. Академия. Ручей. Шикамару над доской. Микото у плиты.

И потом — стена квартала Учиха. Ночь. Фонарь. Тела у ворот.

Тень остановилась перед этой стеной и прильнула к ней.

Картинки побежали быстрее. Проход между домами. Человек в оранжевой маске, выходящий из чёрной воронки. Его рука. Плащ, рассечённый на бедре...

Нет! Наруто рванулся изо всех сил. Не телом, тело не слушалось. Изнутри. Тем, что держало его точки. Иглой.

«Не смотри, — думал он. — Не смотри туда. Это моё. Это нельзя».

Игла дрогнула и повернулась. Но не к тени. К стене. К картинке на стене, где рука в чёрной перчатке проходила сквозь пустой воздух. Сквозь место, где висела нить. Нить, которую Наруто видел, а тень...

Наруто почувствовал: тень сейчас её увидит. Не саму нить, тень не видит нитей, никто не видит. Но она увидит, что он смотрит туда. Что он помнит, что там что-то было.

Игла рванулась к картинке и не дотянулась. Опять стекло. Как во дворе академии. Прозрачное, твёрдое, не пускающее.

Тень придвинулась ближе к стене. И тогда из глубины коридора, из-за поворота, оттуда, где за решёткой стояло огромное и тёмное, пришёл жар.

* * *

Он был как волна от открытой печи. Горячий, тяжёлый, красный. Вода в коридоре закипела. Трубы на стенах раскалились. Картинки на камне вспыхнули и погасли, как бумага в огне.

Тень отшатнулась от стены. А из темноты, из-за поворота, медленно выплыли глаза.

Огромные. Красные. С узкими звериными зрачками. Они не помещались в коридоре: они были больше коридора, больше всего, и всё же они были здесь, прямо над Наруто, над тенью, над всем.

— Это мой сосуд, крыса.

Голос был везде. В воде, в стенах, в костях. Низкий, рокочущий, как обвал в горах.

— Ты уже был здесь. Восемь лет назад. Ты поставил здесь эту серую дрянь. Я помню твой запах.

Тень дрожала. Наруто видел: она пытается уйти. Пятится к серой точке, к замочной скважине, через которую вошла.

— Ты пришёл копаться в его памяти. Зачем? Кто тебя послал? От тебя пахнет им. Подвалом, землёй и чужими глазами.

Тень остановилась. Будто кто-то спросил её о том, о чём нельзя было знать.

Глаза сузились, и Наруто показалось, что в них мелькнуло что-то, похожее на смех.

— Передай ему. Что бы ни было в этой голове — оно моё. Пока я сижу в этой клетке, никто, кроме меня, не будет рыться в моём сосуде. Ни ты. Ни он. Ни кто-либо другой.

Жар ударил волной. Тень вспыхнула и с беззвучным криком вылетела в серую точку, как пробка из бутылки. Серая точка захлопнулась.

* * *

Наруто стоял в коридоре, по щиколотку в горячей воде. Серый холод отпустил его. Он мог двигаться. Он мог говорить.

Глаза всё ещё были над ним.

— Ты, — сказал Наруто. Голос дрожал. — Ты... это ты. В клетке. Я тебя видел. Раньше.

Глаза молча смотрели на него.

— Ты сказал «мой сосуд». Что это значит?

Ответа не было.

— Кто это был? Тень? Кто поставил... серую...

— Узнаешь сам.

Голос был другим. Тише. Не такой оглушительный. Почти обычный, если бы у огромного древнего зверя мог быть обычный голос.

— Мне нравится смотреть, как люди грызут друг друга. Не буду портить себе удовольствие.

Наруто сжал кулаки.

— Ты меня защитил.

— Я защитил своё.

— Всё равно защитил.

Глаза долго смотрели на него. Потом сузились, и в темноте снова блеснули зубы. Огромные, белые.

— Глупый щенок. Я тебя ненавижу. Я ненавижу тебя, твою деревню, твоего отца, который меня сюда засунул, и твою мать, которая держала меня до тебя. Я ненавижу всех вас. Запомни это.

— Ты знал моих родителей?

Глаза замерли.

— Проснись.

— Подожди! Ты знал маму? Какая она была? Ты...

— ПРОСНИСЬ.

* * *

Он проснулся у себя в квартире, в ночной тишине. Он лежал на кровати, мокрый от пота, и сердце колотилось так, что болели рёбра.

В комнате никого не было. Окно было закрыто. Дверь заперта.

Но письмо Кушины, которое он читал перед сном и которое лежало у него на груди, теперь лежало на тумбочке. Аккуратно сложенное.

Наруто долго смотрел на него. Он не складывал письмо. Он уснул с ним на груди, он это помнил. Кто-то был здесь.

* * *

Иноичи Яманака вышел из квартиры мальчика, держась за стену. Его трясло. Из носа текла кровь. Один из людей Корня подхватил его под локоть, когда он пошатнулся на лестнице.

— Ну? — спросил он без выражения.

Иноичи не ответил: он думал.

Он видел много. Больше, чем хотел. Он видел рынок, где мальчику продают рис втридорога. Видел ручей и двух старших мальчишек из клана Учиха у костра. Видел, как Микото Учиха ставит на стол тарелки. Видел, как ленивый сын Шикаку смотрит на мальчика через доску сёги, как на равного.

И видел ночь в квартале Учиха.

Человек в оранжевой маске. Чёрная воронка в воздухе. Это было правдой. Саске Учиха не врал. Мальчик видел то же самое.

А потом — проход между домами. Плащ человека в маске, рассечённый на бедре. И мальчик, смотрящий не на человека, а на пустое место в воздухе перед ним. Смотрящий так, будто там что-то было. Будто он знал, что там что-то было.

Иноичи не видел, что именно: Лис ударил раньше.

Но он видел достаточно, чтобы понять. То, что в больничной палате восемь лет назад он принял за отблеск. Радужная искра на дне тёмного моря. Острое, холодное, тонкое, что тянулось к его закладке во дворе академии. Это не было отблеском. Это было чем-то, чего хотел Данзо.

* * *

— Ну? — спросил Данзо.

Иноичи стоял перед ним в комнате без окон. Кровь из носа он стёр, но рукав был в красных пятнах.

Он думал о мальчике, спящем с письмом матери на груди. О Кушине, которая метнула в него чернильницу. О дочери, которая сказала однажды ночью: «Мне приснилось, что я кукла».

— Лис, — сказал Иноичи. — Он меня заметил. Он защищает сосуд. Я успел увидеть немного.

— Что именно?

— Ночь Учиха. Мальчик действительно был там. Он видел человека в оранжевой маске. Того самого, о котором говорит Саске. — Иноичи помолчал. — Человек в маске существует, Данзо-сама. Это не бред ребёнка.

Единственный глаз Данзо не изменился ни на миг.

— Это неважно, — сказал он. — Что ещё? Что делал мальчик?

Иноичи смотрел на него. «Не входи глубже, — сказал Данзо. — Входи ровно настолько, насколько нужно».

— Ничего, — сказал Иноичи. — Он прятался за углом дома. Он ничего не делал. Лис выбросил меня раньше, чем я увидел больше.

Данзо долго смотрел на него. Свеча потрескивала.

— Ничего, — повторил Данзо.

— Совсем ничего, Данзо-сама.

— Хорошо. — Данзо отвёл взгляд. — Можешь идти. Отдохни. Ты выглядишь плохо.

Иноичи поклонился и вышел. За дверью он остановился, прижался спиной к холодной каменной стене и закрыл глаза.

Он только что солгал Данзо Шимуре. Впервые в жизни.

Ему было страшно. И ещё ему было... легко. Странно, непривычно легко. Будто он восемь лет нёс на плечах камень и только что отколол от него совсем маленький кусочек.

* * *

В комнате без окон Данзо сидел перед свечой.

— Фу, — позвал он.

— Данзо-сама.

— Яманака лжёт.

Фу не ответил.

— Он видел больше, чем сказал. — Данзо постучал пальцем по столу. — Это ничего. Ложь тоже информация. Если Яманака лжёт, значит, там было что-то, ради чего стоит лгать. Продолжать наблюдение. Мальчик из Корня, Сай. Пусть смотрит внимательнее. Пусть смотрит на то, что мальчик режет. И как.

— А Яманака?

— Яманака мне ещё нужен. — Данзо задул свечу. — Люди, которые лгут из жалости, предсказуемы. С ними легко работать.

* * *

Шикаку заметил в субботу.

Наруто сидел над доской и проигрывал. Это было обычно. Необычным было то, как он проигрывал. Рассеянно. Ставил фигуры невпопад. Смотрел на доску и не видел её. Под глазами у него были тени, и он дважды за партию зевнул, так что чуть не вывихнул челюсть.

Шикаку отложил трубку.

— Ты не спишь, — сказал он.

— Сплю я.

— Ты не спишь. Ты похудел. Ты вздрагиваешь, когда хлопает дверь. — Шикаку смотрел на него своим сонным взглядом, который сейчас совсем не был сонным. — Неделю назад ты три раза за партию оглядывался на окно.

Наруто уставился в доску.

— Кто-то тебя обижает?

Наруто поднял глаза. Шикаку смотрел прямо на него. Спокойно. Без жалости. Так, как смотрят на противника за доской, когда хотят понять его следующий ход.

Наруто думал о тени в коридоре. О сложенном письме на тумбочке. О голосе, который сказал: «От тебя пахнет им. Подвалом, землёй и чужими глазами».

Он не знал, кто это. Он вообще ничего не знал.

А Шикаку был членом совета. Сидел за одним столом с тем самым «человеком, который читает отчёты». Может быть. Наверное.

— Нет, — сказал Наруто. — Никто. Просто снится всякое.

Шикаку смотрел на него ещё секунду. Потом взял трубку и затянулся.

— Понятно, — сказал он.

Он не поверил. Наруто видел, что не поверил. Но он сделал вид, что верит, и это было, наверное, самое доброе, что взрослый мог для него сделать.

— Знаешь что, — сказал Шикаку, выдыхая дым. — Ёшино считает, что ты слишком худой. Я считаю, что ты слишком плохо играешь в эндшпиле. С сегодняшнего дня будешь приходить не два раза в неделю, а три. Ещё по понедельникам. И ночевать будешь здесь, когда засидимся допоздна. У нас есть комната для гостей. Это приказ.

Наруто открыл рот, закрыл и наконец выговорил:

— Шикамару будет ныть, — сказал он.

— Шикамару ноет всегда. Одним поводом больше. — Шикаку переставил ладью. — Твой ход.

Наруто смотрел на доску. Глаза щипало. Он моргнул, потом ещё раз и сделал ход.

Это был хороший ход, первый хороший за весь вечер.

* * *

Той ночью он спал в комнате для гостей в доме Нара. Маленькой, тихой, с бумажными стенами и футоном, который пах солнцем. За стеной сопел Шикамару. Во дворе вздыхали олени.

Наруто лежал, смотрел в потолок и думал о тени. О серой точке, которая открылась, как дверь. О том, что кто-то может войти к нему в голову, пока он спит. И о том, что он ничего не может с этим сделать. Пока.

Он вспомнил стекло. Прозрачное, твёрдое, не пускающее иглу к серой точке. Дважды он упирался в него. Дважды не смог.

«Я ЕЁ ДОСТАНУ», — написал он когда-то, прорвав бумагу кистью.

Он закрыл глаза. Где-то очень глубоко, под теплом и под иглой, огромное и тёмное лежало в своей клетке. Он чувствовал его. Он теперь всегда его чувствовал, после той ночи. Как чувствуют соседа за тонкой стеной.

— Спасибо, — шёпотом сказал Наруто в темноту, в себя.

Ответа не было.

Но жар, тот самый, тяжёлый и красный, на секунду стал чуть-чуть теплее. Как печка, в которую кто-то, ворча, подбросил одно полено.

* * *

А на крыше дома напротив, в тени, неподвижный, как статуя, сидел мальчик с бледным лицом и блокнотом в чёрной обложке.

Он смотрел на тёмное окно комнаты для гостей. Потом записал: «Объект ночует в доме Нара. Наблюдение затруднено».

Потом долго держал кисть над бумагой.

Он думал о стрекозе. О том, как объект сказал ей «прости». Он не понимал, зачем извиняться перед насекомым. В Корне учили, что насекомое — это ничто. Что человек — это почти ничто. Что значение имеет только приказ.

Но объект извинился. Сай закрыл блокнот, так ничего больше и не написав.