Эхо хищника (гет)

Ни один из них не торопился уходить. Лиам следил за тем, как Адель убирает планшет в сумку: движения выверенные, экономные, но лишенные привычной хищной резкости. Она двигалась медленно, словно механизм, которому нужно время на остывание.

Внутри него росло глухое раздражение. Но направлено оно было не на неё. Оно пульсировало тяжелой яростью при мысли о том ублюдке из Инквизиции, который потребовал от неё искать его разрешения на жизнь. Словно она была собственностью Ордена, которую один хозяин передал другому под расписку.

— Ортис, — произнес Лиам. Имя инквизитора прозвучало как рычание, едва сдерживаемое остатками этикета. Голос вибрировал низкой частотой, выдавая крайнюю степень раздражения зверя. — Почему он пошел на это? В Инквизиции не раздают «карт-бланш» из милосердия. Что ты ему дала взамен?

Адель замерла. Её рука, уже лежавшая на ремешке сумки, дрогнула — едва заметно для человека, движение могло бы показаться случайным тремором уставших мышц. Но для чувств оборотня это было подобно землетрясению. Ритм её дыхания сбился на долю секунды.

Она медленно подняла голову. Синие глаза встретились с его желтыми. На секунду маска треснула. Лиам увидел там не страх перед Альфой и не благодарность спасенной жертвы. Там был старый долг. Тяжелый, ржавый якорь, который тяготил её сильнее, чем любой физический груз.

— Нат... ценит эффективность, — ответила она ровно, возвращая голосу профессиональные нотки, но взгляд оставался открытым. — Он инвестировал в мое обучение слишком много ресурсов Ордена, чтобы позволить мне вылететь из дела из-за... биологических недоразумений.

Она сделала крошечную паузу перед словом «недоразумений», и Лиам понял, что она цитирует формулировки самого Ната или Совета.

— У нас общая цель, Лиам, — продолжила она тише, наклоняясь чуть ближе через стол. Теперь их разделяло лишь расстояние вытянутой руки. — И он единственный, кто понимает прагматику ситуации. Без меня вы будете искать «Декоратора» вечность. Вы видите форму, а я вижу структуру данных.

Она смотрела на него без вызова, просто констатируя факт. Для неё это было вопросом оптимизации процесса. Но для Лиама каждое слово звучало как удар колокола.

Нат держал её на коротком поводке долга. Он использовал её талант, зная, что девочка-сирота будет пахать до смерти, лишь бы доказать свою полезность системе, которая уже считает её бракованной деталью.

Лиам почувствовал, как лев внутри снова поднимает голову, но теперь это была не похоть и не ярость. Это было чистое, холодное обещание насилия. Если Натаниель хоть пальцем тронет её...

— Эффективность, значит, — процедил Лиам, подавляя желание зарычать прямо ей в лицо, чтобы напомнить, кто здесь Альфа. — Инвестиция.

— Именно, — кивнула она, наконец-то расслабив плечи по-настоящему. — Поэтому перестань смотреть на Совет так, будто они сожгут нас завтра. Пока мы ловим Декоратора, на всё остальное им плевать.

Лиам не остался доволен этим ответом. Слово «эффективность» застряло у него в горле комком колючей проволоки. Он смотрел на неё, и зверь внутри начинал глухо рычать от непонимания.

Он ведь уже видел её имплант. Видел этот кусок мертвого металла под кожей, который сдерживал что то в ее теле, причиняя постоянную, фоновую боль. Она носила его как вериги, чтобы соответствовать их правилам. И сейчас она сидит здесь, защищая Натаниеля — человека, который по сути является её тюремщиком — с фанатичной преданностью ищейки, охраняющей хозяина.

Почему?

Мысль билась в голове раненой птицей. Почему она так отчаянно цепляется за эту клетку? Почему для неё статус Инквизитора важнее собственной шкуры? Год ухаживаний ничего ему не стоят. Для оборотня сто лет — это юность. Но для неё... для неё год может стать последним просто потому, что какой-то ублюдок из Совета решит, что тратить ресурсы Ордена на «дефектный образец» невыгодно. Эта мысль вызывала желание перегрызть глотки всему Совету Старейшин прямо сейчас.

Лиам стиснул челюсти. Он не для того почти треть своей жизни вырывал у Стаи независимость, отказывался от титула Главы Прайда ради статуса Следователя, чтобы теперь его пара играла по чужим правилам. Чтобы какая-то церковная крыса решала, где ей спать и когда дышать.

— Эффективность, — повторил он слово, и оно прозвучало как ругательство. Его голос стал ниже, вибрируя от едва сдерживаемой ярости Альфы, чью территорию пометили без спроса. — Ты защищаешь Ната. Опять.

Адель моргнула, выходя из своего усталого оцепенения. Она посмотрела на него, и в синих глазах на секунду мелькнуло недоумение.

— Это работа, Лиам, — ровно ответила она. — Я консультант. Мой долг...

— К черту твой долг! — перебил Лиам, подаваясь вперед через стол. Он оперся руками о дерево, нависая над ней, сокращая дистанцию до интимной. Запах озона ударил в ноздри сильнее. — Твой долг чуть не угробил тебя! Ты уже сидела передо мной в моей одежде, потому что твоя собственная превратилась в лохмотья после нашей пробежки. Какого дьявола ты продолжаешь играть в солдата?

Его желтые глаза горели опасным огнем. Лев рвался наружу, требуя встряхнуть её, заставить признать очевидное: они связаны. Они пара. Законы людей и Церкви здесь не имеют веса.

— Почему ты это терпишь? — процедил он, наклоняясь еще ближе. Его дыхание коснулось её кожи. — Этот металл в твоей спине. Эти правила. Ты позволяешь им обращаться с тобой как с вещью, которую можно передать по описи. Зачем тебе эта поганая корочка Консультанта такой ценой?

Он ждал оправданий. Ждал, что она снова уйдет в профессиональную броню, начнет цитировать протоколы или холодно прикажет ему вернуться к делу. Но вместо этого Адель замерла. Её руки, лежавшие на коленях, медленно сжались в кулаки. Она смотрела на него снизу вверх, и впервые за всё время знакомства Лиам увидел в её взгляде не аналитика, а загнанного в угол ребенка.

Она открыла рот, но слова застряли. Синие глаза потемнели, наполняясь чем-то темным и тяжелым. Старым страхом.

Лиам понял, что давит слишком сильно. Он заставил себя разжать хватку на столе, выпрямиться, возвращая себе человеческий вид, хотя лев всё ещё бил хвостом внутри черепа.

— Ответь мне, — сказал он тише, но требовательнее. В голосе больше не было злобы, только острая, режущая потребность знать правду. — Посмотри на меня. Неужели... для тебя это настолько плохо? Просто быть со мной?