Desperate Holmeswives (гет)

— Малыш спит.

Молли с улыбкой посмотрела на младшего сына.

— Да, он заснул, — тихо подтвердила она. Филипп серьезно кивнул и осторожно, стараясь не издавать лишних звуков, взял светло-серый мелок.

— Значит, я буду рисовать как мышка, — шепотом заключил он.

— Ты можешь потом закончить, если хочешь, — предложила ему мать.

— Нет, — Филипп помотал головой. — Потом я буду рисовать другой рисунок. А сейчас закончу этот.

— Хорошо, — согласилась Молли.

Они сидели на кровати в их с Майкрофтом спальне. Молли недавно покормила маленького Лоренса, и он заснул прямо у нее на руках. Филипп сначала рассказывал брату о своем увлечении рисованием, а затем взялся за его портрет. Молли не могла не признать, что его отношение к пополнению в семье подкупало ее своей детской серьезностью и одновременно трогательностью. В отличие от Уильяма, который, кажется, своим гипер-ответственным подходом заразился от Майкрофта, Филипп воспринял появление брата как нечто само собой разумеющееся и, очевидно, полагал, что Лоренс нуждается не столько в непрерывной заботе, сколько в максимально комфортной интеграции в семью. Поэтому для начала Филипп решил нарисовать его портрет — в его понимании это было одним из главных признаков принадлежности к семье Холмс.

— А можно будет потом нарисовать Мэтью? — оторвавшись от работы, тихо спросил Филипп.

— Я не знаю, солнышко, — покачала головой Молли. — Если тетя Маргарет разрешит.

Филипп опустил глаза на свою работу и прищурился, размышляя, стоит ли внести коррективы.

— Тетя Маргарет очень грустная, — заметил он. — Я не хочу волновать ее своими вопросами.

— Значит, спроси у крестного, — отозвалась Молли. Филипп кивнул, не глядя на нее, и взял ластик — все-таки рисунок нуждался в доработке.

После выписки из роддома прошло уже несколько дней, и Маргарет казалась такой же несчастный, как в день рождения сына. Доктор Мортимер объяснил Молли, что в ее случае послеродовую депрессию ухудшили подавляемые старые травмы, давшие о себе знать в самый неподходящий момент, из-за чего лечение обещало быть более трудоемким. Ситуация усугублялась еще и тем, что Маргарет наотрез отказалась общаться с врачами, не подпуская к себе никого, кроме Шерлока. А он, как подозревала Молли, знал больше, чем они все думали, но почему-то ни с кем не делился этой информацией. Возможно, Эвр, которой разрешили приехать два дня назад, смогла бы подтолкнуть брата на откровенный разговор, но она не вмешивалась, отдав предпочтение отстраненному молчанию, и только помогала ухаживать за новорожденным Мэтью. Так что Молли и Майкрофту оставалось лишь ждать и в тишине проживать собственное счастье, которое временами казалось им слишком неуместным на фоне невзгод, переживаемых их самыми близкими людьми.

Дверь в спальню открылась, и вошел Герберт.

— Вот ты где, Филипп, — скрестив руки на груди, заявил он. От его громкого голоса Лоренс поморщился во сне, и Филипп негодующе шикнул на брата:

— Ты чего кричишь? Лори спит!

— Лори все время либо спит, либо ест, — в устах Герберта это прозвучало как обвинение. — Младенцы ведут очень скучную жизнь!

— Зато у тебя она чертовски увлекательная, не так ли? — не без упрека сказала Молли сыну. Герберт сузил глаза и подчеркнуто хмыкнул.

— Папа зовет нас на кухню, Филипп, — веско сказал он брату. — Будем готовить ужин.

— Подожди, закончу рисунок и приду.

— Папа сказал, что надо идти сейчас, — упрямо настаивал Берти.

— Значит, передай папе, что Филипп придет через пять минут, — сказала Молли. — Я уверена, он не станет ругаться.

Герберт посмотрел на нее с нескрываемым сомнением, но все же предпочел удалиться, демонстративно задрав нос.

— Берти стал совершенно невыносим, — с укоризной покачал головой Филипп, возвращаясь к своему рисунку.

— Берти просто не в состоянии смириться с мыслью, что он больше не самый младший в семье, — пробормотала Молли. Лори на ее руках засопел и причмокнул, но все-таки не проснулся. За эти годы Молли не раз сталкивалась с проявлением братского соперничества и столкновением непохожих характеров, но, по всей видимости, в таком вопросе, как воспитание детей, нельзя было полагаться даже на собственный опыт. Ни Уильям, ни Филипп не ревновали родителей к младшим братьям, а вот Герберт, похоже, находился под угрозой этого пагубного чувства.

«Поговорю с ним после ужина», — решила Молли.

Спустя десять минут Филипп закончил свой рисунок и не без гордости продемонстрировал его матери. Молли искренне похвалила его за оригинальный подход к портрету. Филипп изобразил Лоренса закутанным в одеяло и сосредоточился на его спящем личике, нарисованном несколькими удачными ломаными линиями. Чем-то этот портрет напоминал Молли кубизм, в хорошем смысле слова, и она подумала, что, возможно, им с Майкрофтом стоит отдать Филиппа в профессиональную художественную школу, чтобы он попробовал заниматься рисованием систематически. С его характером это не должно было быть проблемой.

Закончив с рисунком, Филипп отправился на кухню. Молли посидела еще некоторое время с Лоренсом на руках, после чего положила его в колыбель и с радионяней в кармане вышла из спальни. Она намеревалась пойти на кухню и предложить Майкрофту свою помощь, чтобы заодно последить за поведением Берти и подумать, что ему сказать, но в итоге отказалась от этой идеи. Стоя в коридоре, она заметила, что дверь в спальню Шерлока и Маргарет была приоткрыта, и, повинуясь неясному импульсу, прошла вперед, желая проведать маленького Мэтью и его мать.

Шторы в комнате еще не были закрыты, но солнце всегда обходило эту часть дома стороной, поэтому в спальне царил дымчатый полумрак, пока еще невесомый, как покрывало, но с каждой минутой становившийся все более насыщенным. Маргарет лежала, отвернувшись к окну, и спала. Молли это не удивило — ночами ее мучили бессонницы, и она вынуждена была восполнять недостаток сна днем. Колыбель стояла с противоположной стороны кровати. Сделав несколько осторожных шагов, Молли увидела, что она была пуста. Ее сердце подпрыгнуло, поддавшись панике, но она продлилась лишь несколько мгновений. На второй половине комнаты, там, где Маргарет обычно упражнялась в игре на скрипке, показалось движение, и Молли увидела Эвр. Младшая сестра Майкрофта и Шерлока сидела в кресле, держа на руках Мэтью. Малыш не спал, внимательно наблюдая за тетей. Судя по его умиротворенному виду, он недавно поел, и его ничего не беспокоило.

— Прости, я не хотела мешать, — прошептала Молли, на цыпочках подходя к золовке и племяннику. — Думала, не нужна ли здесь помощь, но теперь вижу, что Мэтью в надежных руках, — она улыбнулась.

Эвр качнула головой, глядя на племянника. С самого своего приезда она проявляла о нем особую заботу, бóльшую, чем о его новорожденном двоюродном брате. Молли это не обижало — она знала, что это было правильно. Ей было больно видеть, что Маргарет пока не в силах испытать того счастья, которое пережила она сама, став матерью, и она чувствовала себя спокойно, зная, что о Мэтью заботится тот, кому он так дорог.

— Что ж, я пойду, — Молли повернулась было, чтобы уйти, но ее остановил очень тихий и одновременно вкрадчивый голос.

— Нужно отпустить.

Она вздрогнула, с замешательством глядя на золовку. Эвр редко заговаривала с кем-то, кроме Шерлока и Майкрофта, и Молли не помнила, когда она последний раз к ней обращалась. Впрочем, это было не так важно как то, чтó она сказала.

— О чем ты? — пробормотала Молли, забыв понизить голос. Эта оплошность заставила ее резко обернуться и посмотреть на Маргарет, но она зря волновалась — измученная бессонницей, та продолжала спать.

— Нужно отпустить, — повторила Эвр. — Когда что-то идет не так, нужно это отпустить.

Молли смотрела на нее, не зная, что ответить. За годы замужества она уже привыкла к тому, что Холмсы частенько говорили загадками и любили уходить от прямых объяснений. И, кажется, она научилась достаточно быстро дешифровать их туманные послания.

А может, дело было в том, что подсознательно она давно пришла к аналогичному выводу.

— Надеюсь, ты права, — тихо сказала Молли, глядя на Маргарет.

Она очень надеялась, что Шерлок тоже это понял.

* * *

Тот вечер закончился для Герберта Холмса самым неприятным образом. После ужина мама и папа вызвали его в свою спальню для, как это говорил папа, «ответственного разговора».

— Берти, — обратилась к нему мама, когда он забрался на кровать. — Ты ведь знаешь, что мы с папой очень тебя любим.

— Знаю, — буркнул Герберт.

— Ты как будто не очень в этом уверен, — заметил папа.

Герберт испытующе на него посмотрел.

— Я знаю, — веско сказал он, — что вы любите Уильяма, Филиппа, Лори и меня, хотя мы часто безобразничаем, а Лори ревет так, что даже в Лондоне его слышно.

— Так сильно Лори не ревет, — возразила мама. — Не преувеличивай.

— Хм… — протянул Герберт. — Ну ладно. Не буду. Но он все равно ревет! И это очень раздражает!

— Это долго не продлится, обещаю, — сказал папа. — Всего год.

— Целый год! — возмутился Герберт.

— Ну да. Зато потом Лори научится говорить, и ты сможешь с ним общаться.

— Вот еще, буду я с ним общаться, — насупился Герберт.

— Почему же нет? — спросила мама. — Он ведь твой младший брат.

— Но я не хочу, чтобы он был моим младшим братом! Пусть он будет моим старшим братом!

Мама и папа озадаченно переглянулись.

— Берти, ты ведь понимаешь, что это невозможно, — сказал папа. — Лори родился позже тебя, так что это ты его старший брат.

— Это несправедливо! — с плохо скрываемым отчаянием пожаловался Герберт. — Я не хочу быть старшим братом! Старшие братья — зануды и дразнилы, прямо как Уильям и Филипп! А я не хочу быть, как они!

— Тогда будь, как я, — предложил папа. — Или ты забыл, что я тоже старший брат?

Герберт сердито отвернулся.

— Ты не старший брат, — пробурчал он. — Ты папа.

— Для тебя и твоих братьев, да, но для крестного и тети Эвр я старший брат. И пусть я не лишен известной доли занудства, дразнилки — это точно не про меня. Собственно, Уильям и Филипп тебя тоже почти не дразнят, тут ты преувеличиваешь.

— Филипп постоянно дразнится! — воскликнул Герберт. — Это раздражает!

— Что-то тебя все раздражают, — сказала мама. — Лори, Филипп. Так дело не пойдет.

— А как пойдет? — хмуро спросил Герберт.

Мама пересела ближе к нему и приобняла его за плечи. Герберт хотел было вырваться — не хватало еще этих нежностей! — но какая-то его часть была очень благодарна маме за объятья, и она взяла в нем верх.

— Сынок, я знаю, что иногда тебе может быть грустно, и ты испытываешь боль и несправедливость из-за слов других людей, даже самых близких, — тихо сказала мама. — Но ты не должен позволять этим чувствам тобой управлять. Ты замечательный, и у тебя всегда есть те, на кого ты можешь положиться. И кто сделает все, чтобы помочь тебе стать самым лучшим старшим братом на свете.

Герберт вздохнул. Все-таки крестный прав — мама всегда была неисправимой оптимисткой.

— Старшие братья — взрослые и ответственные, — с обидой промолвил он. — А я не хочу быть взрослым.

— Никакой ты не взрослый, сынок, — твердо сказал папа. — До взросления тебе еще целых пятнадцать лет, так что не торопи события. Но и не забывай, что в нашей семье ты можешь не только получать поддержку, но и оказывать ее тем, кто в ней нуждается. В этом и заключается секрет всех старших братьев, а вовсе не в занудстве и поддразнивании.

— Эх, — опять вздохнул Герберт. Мама улыбнулась и легонько ущипнула его за нос.

— И нечего тут вздыхать, словно дряхлый старик! Пойдем, надо ложиться спать, — она встала и протянула Герберту руку.

— Никакой я не дряхлый старик! — запротестовал тот. — Я очень даже молодой!

— Тогда не вздыхай, — подмигнула ему мама. — Пошли в ванную, умоешься и приведешь себя в порядок ко сну.

Герберт пошел с мамой в ванную, а папа остался в спальне с маленьким Лори. Подумав о брате, Герберт вздохнул было снова, но вовремя сдержался — мама непременно обратила бы на это внимание. Да уж, быть старшим братом и третьим сыном, это не так-то просто. Но ничего, он постарается справиться. В конце концов, он ведь Холмс.

Мама уложила Герберта спать и даже прочитала ему на ночь сказку. После рождения Лори и возвращения домой она еще ни разу не забыла этого сделать, и Герберт немного успокоился. Возможно, быть старшим братом, это все-таки не так тоскливо и ответственно, как он думал.

К тому моменту, как мама закончила читать, Герберт впал в дрему и даже не заметил, как она погасила лампу и ушла. Проснулся он внезапно, словно чья-то невидимая рука резко его встряхнула, сбросив с него сон. Побуждаемый необъяснимым порывом, Герберт сел на постели и заморгал, пытаясь привыкнуть к темноте. Что-то его разбудило, но он не мог понять, что. Неужели это опять Лори разревелся? Или Мэтью, их кузен?

— Нет, это не рев, — помотав головой, сказал сам себе Герберт и прислушался. В спящем доме было очень тихо, но все-таки он различал неясный шум где-то в коридоре. Герберт откинул одеяло и на цыпочках подошел к двери. Осторожно ее приоткрыв, он выглянул в коридор и успел заметить тень фигуры, спускающейся вниз по лестнице.

От страха у Герберта душа ушла в пятки. Неужели в Масгрейве завелись привидения?? Прям как в том фильме про Каспера, который они недавно смотрели по телевизору!.. Герберт поспешно закрыл дверь, подбежал к кровати и юркнул под одеяло. Вот ужас-то!

В коридоре все стихло, а сердце Герберта продолжало биться как сумасшедшее. Привидение в Масгрейве, привидение в Масгрейве! Как же быть? Если он расскажет об этом завтра, его наверняка поднимут на смех, ведь считается, что привидений не существует. Вот уж Филипп будет над ним потешаться! И все планы стать хорошим старшим братом для Лори пойдут псу под хвост!

— Ну уж нет, так дело не пойдет! — решительно заявил Герберт. Он снова вылез из-под одеяла, намереваясь догнать привидение и самому с ним разобраться, но вдруг послышался отдаленный хлопок, как будто бы…

— Привидение убежало на улицу! — воскликнул Герберт. К счастью, окна его комнаты выходили на парадную подъездную дорожку. Соскочив с кровати, он подбежал к окну, забрался на стоящую рядом с ним табуретку и с нее перелез на подоконник. На дворе было темно, однако в свете тусклого фонаря, стоящего у дороги, Герберт ясно увидел привидение, которое… оказалось вовсе не привидением.

— Тетя Маргарет? — с недоумением наморщил он лоб.

Это было очень странно — зачем тетя Маргарет пошла на улицу среди ночи? Хотя, подумал Герберт, после рождения маленького Мэтью она все время вела себя странно. Не улыбалась, почти не разговаривала, ела без всякого аппетита. Мама сказала, что она заболела, и, если так, это была очень необычная болезнь. Герберт знал, что когда люди болели, у них поднималась температура, и першило в горле, а еще они все время сморкались и ходили с красными носами. А тетя Маргарет выглядела совершенно нормальной, только очень грустной. Но грусть, это ведь не болезнь?

В любом случае, думать об этом было некогда. Если больная тетя Маргарет забредет в лесную чащу, глядишь, ей станет еще хуже, а этого допустить нельзя. Герберт прищурился. Что там папа говорил про помощь членам семьи? Кажется, у него появился шанс показать им с мамой, на что он способен.

Герберт торопливо спрыгнул с табуретки, надел тапочки и курточку, в которой всегда гулял в лесу, и побежал на улицу, за тетей Маргарет. Оказавшись снаружи, он поначалу оробел. Во дворе было очень холодно и темно — не помогали ни курточка, ни фонарь. К тому же, пока он спускался на первый этаж, он потерял тетю Маргарет из виду и растерялся, не зная, куда бежать. Но потом он услышал шорох веток немного вдали, за оградой, и устремился на звук.

— Тетя Маргарет! — позвал он громким шепотом. — Тетя Маргарет, подождите!.. — его глаза понемногу привыкли к темноте, и он различил впереди фигуру в белой ночной рубашке. Герберт невольно поежился — тетя Маргарет выглядела как самое настоящее привидение. Ему пришлось как следует встряхнуться, чтобы отогнать от себя эти глупые мысли. Привидений не существует!

— Тетя Маргарет, — Герберт подбежал к ней и тронул за руку. — Вы куда идете? В лесу темно и холодно, пойдемте домой, — он потянул ее к дому, и она вздрогнула, словно только что обратила внимание на его присутствие. У нее был такой изможденный вид, что Герберт испугался. Теперь она точно заболеет!

— Пойдемте домой, — настойчиво повторил он. — Я заварю вам чаю, хотите?

Ее губы задрожали, и она замотала головой. Герберт совсем отчаялся. Как можно быть такой грустной и несчастной! И что ему теперь делать? Он ведь не может оставить ее здесь совсем одну — она наверняка пойдет в лес, и пиши пропало! Но и домой она с ним не пойдет, она даже с места не двигается!

— Берти? Маргарет? Что вы здесь делаете?

Герберт обернулся и едва не подпрыгнул от радости. К ним шел папа — в теплом домашнем халате и с фонарем в руках. Вид у него был очень обеспокоенный.

— Тете Маргарет плохо! — Герберт бросился к отцу и пустился в сбивчивые объяснения. — Я увидел, что она вышла из дома, и решил ее остановить, а не то бы она ушла в лес и заболела! Но она меня совсем не слышит и не понимает, что я говорю!

Передав Герберту фонарь, папа подошел к тете Маргарет и взял ее ладони в свои.

— Дорогая, тебе нужно вернуться домой, — твердо сказал он, глядя ей в глаза. — Это твой дом, тебе не нужно убегать.

Тетя Маргарет снова замотала головой, и в свете фонаря Герберт различил, что она плачет.

— Я не могу… — всхлипнула она. — Я очень подвела Шерлока… подвела всех… Я не могу быть… быть той, кто…

— Тогда не будь, — настойчиво сказал ей папа. — Будь просто собой, этого достаточно.

Тетя Маргарет спрятала лицо в ладонях, и папа мягко обнял ее за плечи. Несколько мгновений она просто плакала, и Герберт едва не заплакал вместе с ней. Раньше он думал, что плачут только дети, а взрослые никогда этого не делают. Ну, разве что когда они очень чему-то рады (так это объяснила ему когда-то мама), но вот так, как тетя Маргарет… И почему она только так горюет? Неужели из-за маленького Мэтью? Может, он заболел, с беспокойством подумал Герберт, а взрослые им об этом не рассказали?

— Я когда-то тоже убегал в лес, — молвил вдруг папа. — Когда был подростком. Эвр учила Шерлока играть на скрипке, и это казалось мне невыносимым. Монотонные однообразные звуки, напоминающие вой сирены. Тебе это должно быть знакомо, Маргарет — ты выдающаяся скрипачка, но когда-то и ты с этого начинала. С этого все начинают, этот этап невозможно обойти. Скрип, который даже отдаленно не напоминает музыку.

Герберт озадаченно слушал папу. Почему он вдруг об этом заговорил? Как эта история поможет тете Маргарет?

— Однако без этого скрипа музыка не родится, — продолжал тем временем папа. — И любой, кто хочет научиться играть, должен пройти через него, чтобы впоследствии достичь мастерства. Не думай, что материнство или отцовство от этого отличаются. Когда родился Уильям, я был в ужасе. Мне казалось, что я буду самым отвратительным отцом на свете, что я провалю абсолютно каждое испытание, которое передо мной поставит его рождение. Что Молли разочаруется во мне, и что моя неудача причинит ей боль. Вся моя жизнь превратилась в один сплошной скрип, и я не знал, где от него спрятаться.

Это были самые странные слова, которые когда-либо говорил папа. Герберт не до конца понимал, что он имел в виду, но чувствовал, что когда-то ему было очень грустно и тяжело. Совсем как тете Маргарет сейчас.

— Но потом у меня стало получаться. Сначала я даже не обращал на это внимания. Будучи весьма самоуверенным Холмсом, привыкшим с ходу решать самые сложные задачи, я даже не понял, что это было важно. Погулять с ним в парке, почитать сказку на ночь, поменять пеленки, сходить к врачу. Просто подержать его на руках, когда он спит. Я думал, это ничего не значит, но на самом деле благодаря этим простым вещам скрип постепенно исчез, превратившись в некое подобие мелодии. А потом родились Филипп и Герберт, и она стала чище, хоть и не лишилась окончательно неровностей, неуместных звуков и аритмичности. Теперь же, после рождения Лоренса, я слышу настоящую музыку — самую прекрасную в моей жизни.

Зачарованный этим рассказом, Герберт не сразу заметил, как тетя Маргарет отстранилась, прижимая к глазам поданный ей платок. Она все еще была очень грустной, но Герберт больше не чувствовал в ней разрывающего душу отчаяния. Получив поддержку, она успокоилась и, кажется, даже нашла в себе силы вернуться домой.

— Пойдемте, пора возвращаться, — обняв одной рукой тетю Маргарет за плечи, вторую папа подал Герберту. — Пока нас не хватились.

Уже в спальне, когда папа уложил его в постель и пожелал спокойной ночи, Герберт не выдержал и спросил:

— Папа, а тебя больше не беспокоит этот вредный скрип?

Папа слегка улыбнулся и покачал головой.

— Нет, сынок, не беспокоит. Теперь нам нужно сделать все, чтобы он перестал досаждать тете Маргарет.

— Хорошо, — серьезно сказал Герберт. — Я ей помогу. Обещаю.

— Ты уже помог, Берти. Хотя… — задумался папа. — Возможно, твоя помощь еще ей пригодится. Заодно избавишься от собственного скрипа.

Герберт от неожиданности сел в кровати.

— Но он меня вовсе не беспокоит!.. — воскликнул он. Папа пристально на него посмотрел, и Герберт сглотнул.

— Ну, разве что совсем чуть-чуть, — тихо признал он.

Папа улыбнулся и потрепал его по волосам.

— Значит, будем бороться с ним вместе, — заключил он. — А теперь спи, Герберт Фредерик. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — отозвался Берти и улегся в постель. Что ж, ему предстоит много работы — но он ведь Холмс, он обязательно справится.