Проект "Химера" (гет)

Карина лежала на спине, уставившись в потолок, на котором при ближайшем рассмотрении тоже зияла тонкая, похожая на молнию трещина. После вчерашнего побега из эссийских темниц и целого утра, проведённого у постели раненого Конри, её тело было тяжёлым и чужим, налитым свинцовой усталостью. Естественно, дома её ждал разговор с матерью — сдержанный, но полный холодного разочарования за вчерашний прогул, который Карина отмазала с трудом, бормоча что-то о внезапно испачкавшейся одежде после внезапной поломки раковины в уборной школы..

Но это была мелочь по сравнению с главной проблемой — её комната. Она лежала на своей белоснежной кровати, некогда идеальном островке спокойствия и порядка, а теперь одном из эпицентров хаоса. Одна из изящных колонн балдахина была надломлена и висела под неестественным углом — напоминание о её первом, неконтролируемом превращении. На полу, словно звёздная россынь, поблёскивали осколки некогда огромного зеркала. В воздухе всё ещё стояла лёгкая взвесь пыли, оседавшая на все поверхности тонким серым слоем. Стены были испещрены паутиной трещин, но, к её невероятному везению, ни одна не оказалась сквозной. Пока никто из семьи не замечал учинённого ею апокалипсиса. Пока.

Но ей всё равно нужно было понять, как теперь жить. Весь этот безумный калейдоскоп событий — похищение, Эссия, превращения, князь, Элина — навалился на неё с такой скоростью, что не осталось ни секунды на осмысление. Не было времени спросить себя: «Кто я теперь?» и «Что со мной происходит?».

Её золотые локоны, обычно уложенные с безупречной точностью, сейчас беспорядочным ореолом растрепались по подушке, спадая на лицо. Раньше она бы тут же вскочила, чтобы расчесать их, нанести сыворотку, вернуть всё в идеальное состояние. Сейчас же она лишь смотрела на прядь, упавшую на глаза, и думала, насколько это бессмысленно. Пустая трата времени, которого и так не осталось. Всё её прежнее бытие, с его заботой о внешности, модными образами и блогом, казалось теперь невероятно далёким и неважным, как сон. А реальность была здесь — в треснувших стенах, в свинцовой тяжести в конечностях и в тихом, настойчивом страхе перед тем, что будет дальше.

Девушка медленно подняла руки, замершие в воздухе, будто пытаясь поймать невидимые нити своих мыслей. Она разглядывала их при тусклом свете, проникавшем сквозь занавески. Тонкие запястья, длинные, изящные пальцы. Прежний безупречный маникюр, стоивший ей полчаса у мастера, бесследно исчез после первого превращения, оставив после себя лишь обычные, чуть обломанные ногти.

Она повернула запястье, изучая ладонь. И тогда случилось это. Без усилия, почти по мысли, кожа на руке стала грубеть, покрываться мелкими бугорками. Предплечье обрастало плотными коричневыми перьями, а ногти темнели, удлинялись, превращаясь в острые, изогнутые когти. Карину не поразила сама трансформация — её удивило скорее то, насколько это было теперь просто. Где-то в глубине подсознания она уже смирилась, срослась со своим новым «я», и её тело откликалось на зов с пугающей, интуитивной лёгкостью.

Она разжала когти, и рука снова стала человеческой, привычной. Эти ладони она опустила на лицо, ощущая под пальцами тепло собственной кожи. Проблемы? Даже так можно ли это назвать проблемами? Хаулэ была ранена, но её тело затянуло раны за ночь. Значит, и её, Карину, вряд ли что-то сможет убить легко. В этом был странный, холодный комфорт.

Но затем мысли упёрлись в других. Конри. На нём не было живого места, и каждое из них заживало мучительно долго, по законам обычной человеческой плоти. Без дара, без этой странной магии. Он был уязвим. И уязвим из-за них.

А Элина... Элина, её лучшая подруга, с которой они делились всем — от секретов до первой помады. Теперь она где-то там. В другом мире, под крылом того, кто называл себя её братом. Под властью деспота и узурпатора. Одна.

Карина сжала пальцы на одеяле. Бессмысленность расчёсывания волос меркла перед лицом этих мыслей. Её старые заботы рассыпались в прах, как штукатурка на стенах её комнаты. Оставалось только это — грубая реальность, ответственность и тихий, гложущий страх не успеть, не смочь, подвести.

Девушка с усилием поднялась с кровати. Казалось, сама гравитация стала сильнее, приковывая её к месту грузом усталости и тяжёлых мыслей. В голове кружился вихрь из самобичевания, тоски по безвозвратно утраченной обыденности и леденящего страха за тех, кто был дорог. А что, если нечто подобное случится с её матерью? Отцом? Младшей сестрой? Что, если опасность исходит от неё самой?

Тот праздный, сияющий мир, что был ей дан, теперь казался не просто данностью — он был драгоценным, хрупким даром, к которому она относилась с непростительной небрежностью.

С этим осознанием она наконец заставила себя подняться и подойти к двери. Ловким движением повернула ключ в замке, запирая себя в своём личном апокалипсисе. Пальцы сами потянулись к холодному металлу ошейника, приводя его в действие.

Тело выгнулось в знакомой, почти уже привычной боли трансформации. Но затем случилось нечто новое. Из того же механизма, что сдерживал её вторую сущность, потекла странная чёрная субстанция. Она была жидкой, но на ощупь напоминала шёлк, обладая собственной волей. Карина инстинктивно коснулась её, и жидкость ожила, обтекая её изменившееся тело, подстраиваясь под каждый изгиб, каждое перо. Она чувствовала, как материя твердеет, обретая форму — длинный рукав топа, ниспадающие складки юбки-платья, лёгкая, но прочная оболочка на её когтистых ступнях.

Карина окинула себя взглядом в осколках зеркала.

— А что? Чёрный всегда в моде, да? — её голос прозвучал в тишине комнаты, и в нём слышалась не только ирония, но и робкая попытка обрести контроль над ситуацией.

Она принялась собирать осколки стекла, сметать пыль и каменную крошку в кучу. Движения её были резкими, решительными.

— Самобичевание — это, конечно, сильно, но не по мне. Лучше... лучше пущу силы на что-то полезное. Решать проблемы по мере поступления!

— И одна из проблем — раньше я не говорила сама с собой. Надо прекращать, — она с силой стукнула кулаком по ладони, словно ставя на этом точку. Этот жест был больше, чем просто решение; это был обет, данный самой себе в руинах её прежней жизни.

В своей новой, неожиданно практичной чёрной форме Карина занималась делом, немыслимым для неё ещё пару недель назад — хаотичной, почти яростной уборкой. Раньше она просто не допускала беспорядка, поддерживая идеальный лоск силой воли и услугами клининговой компании. Теперь же она разгребала последствия собственного метафизического взрыва. И к своему изумлению, обнаружила, что монотонный процесс — собрать осколки, смести пыль, сложить всё в кучу — здорово прочищает голову. Это было похоже на то, как она раньше раскладывала по полочкам аксессуары, только теперь она упорядочивала хаос в собственной душе.

Она отчётливо понимала своё положение. Она — жертва незаконного генетического эксперимента секретной организации. Тот факт, что она сейчас не в клетке, а в своей комнате, пусть и разрушенной, уже был чудом. Это осознание требовало нового уровня контроля — над эмоциями, поведением, голодом...

Голод. Он накатил внезапно, нестерпимой, жгучей волной, сведя желудок в болезненный спазм. Ирония судьбы — та, что считала каждую калорию и сидела на строжайших диетах, теперь чувствовала звериный, всепоглощающий голод. Её прежний утончённый мир рушился, а вместе с ним — и все её привычки, вкусы, представления о себе. Раньше — утончённая леди, теперь — существо, которое, как ей казалось, способно вогнать человека в землю или проглотить пару килограммов сырого мяса.

Мясо. Мысль пронзила сознание, как током. Все её «веганские» настроения, запреты на всё мясное, волокнистое, сочное, кровянистое... рассыпались в прах перед лицом этого инстинктивного позыва. Мясо.

Прислушавшись, она поняла, что дома никого нет. На своих птичьих, когтистых лапах она бесшумно выскользнула из комнаты и направилась к кухне. Дверца огромного холодильника поддалась с усилием, с тихим скрипом.

И тут её обоняние, теперь нечеловечески острое, ударило в нос — густой, насыщенный, умопомрачительный букет запахов. Варёная ветчина, копчёная колбаса, салями, сосиски, завёрнутый в плёнку окорок... Почему в их холодильнике всегда было так много мясной продукции? Она никогда не задумывалась об этом. Её взгляд упал на пластиковый контейнер, где под прозрачной крышкой темнела курочка-гриль.

— Сюда! — прошипела она сама себе, и её рука с когтями впилась в холодную, упругую плоть.

Она не ела — она пожирала. Разрывая зубами волокна, глотая куски, почти не жуя. Сок стекал по подбородку, капая на чёрное платье. В ушах стоял звон, а в висках пульсировала одна-единственная мысль: «Ещё». Этикетки, диеты, представления о приличии — всё было сметено первобытным инстинктом. Она была голодна. И теперь она знала, чем этот голод можно утолить.

Спустя некоторое время, очнувшись от своего пиршества, Карина обнаружила, что всё, что когда-то бегало по полю, а потом поживало в холодильнике, нашло свой последний приют в её бездонном желудке. Ощущение сытости, тяжёлое и глубокое, наконец притупило когтистый голод. Теперь можно было вернуться к работе.

Уже ближе к вечеру её комната преобразилась. Она существенно отличалась и от того, что было утром, и, тем более, от идеального склепа недельной давности. Это было уже не место для принцессы, а логово. Её логово.

Глубокие трещины в стенах не были зашпаклёваны. Вместо этого в них, как в кашпо, Карина втиснула горшки с неприхотливыми растениями — алоэ, толстянками, плющом, купленными в ближайшем садоводческом. Зелёные побеги контрастно выделялись на фоне разрухи, словно жизнь, пробивающаяся сквозь асфальт.

Сломанная опора кровати была стянута и перевязана в нескольких местах её же шёлковыми лентами для волос — яркими пятнами розового, бирюзового и чёрного на бледном дереве. Множество других лент и крепких нитей сплетали воедино другие обломки, создавая причудливый, но прочный каркас.

Разбитое зеркало не стали выбрасывать. Его осколки, тщательно отшлифованные, были закреплены на стене в виде хаотичной, мозаичной инсталляции, отражавшей комнату и её хозяйку под разными, искривлёнными углами.

Порванные во время трансформации вещи — платья, блузки, мягкие игрушки — не были выброшены. Они нашли своё место под матрасом, сформировав по его краям высокий, мягкий борт. Теперь кровать напоминала не постамент, а огромное, уютное гнездо. Птичье гнездо.

Эта комната больше не принадлежала той Карине, что была раньше. Но она идеально отражала ту, в которую она превращалась сейчас — сильную, практичную, нашедшую странную, первобытную красоту в хаосе и научившуюся использовать обломки своего старого мира, чтобы построить новый.

К вечеру блондинка уже лежала в своей человеческой форме, уткнувшись лицом в мягкий борт из старой одежды, которым было окаймлено её гнездо. Комната, освещённая мягким светом настольной лампы (единственной, что уцелела), напоминала странный артхаусный объект — смесь руин, оранжереи и скульптурной мастерской. И это странное пространство, это воплощение хаоса, вдруг стало ей безумно дорогим. Оно было честным. Таким же искорёженным и пересобранным, как и она сама.

Но одна мысль, навязчивая и тихая, как пыль, оседающая после обвала, не давала ей покоя: почему сегодня такой спокойный день?

Не было звонков от взволнованных подруг, не слышно было истошных криков Ильи, не звонила мать с новыми упрёками. Даже привычный гул города за окном казался приглушённым. Тишина была настолько оглушительной, что в ушах отзывался звон. После какофонии последних дней — рёва чудовищ, лязга цепей, грохота обрушающихся стен, сдавленных стонов боли — эта тишина казалась ненатуральной, подозрительной.

Она ворочалась в своём гнезде, прислушиваясь к щелчку лампы, к скрипу дерева за окном. Это затишье перед бурей? Или буря уже прошла, оставив после себя вот это — тихое, странное, новое существование, к которому она только начала привыкать? Или, может, это и есть та самая буря — тихая, внутренняя, где сражаются не когтями и камнем, а с памятью и страхом?

Она закрыла глаза, пытаясь заглушить этот навязчивый вопрос. Но он висел в воздухе комнаты, смешиваясь с запахом земли из трещин в стенах и сладковатым ароматом увядающих цветов. Спокойный день. Самое страшное, что могло случиться.