Мистический лес (джен)

От автора: Сержант Эйден Харланд наотрез отказался звучать через третье лицо. Кажется, его нью-йоркский опыт работы, привычка держать всё под контролем и внутренняя глубина потребовали прямой оптики. Так что с этой главы мы смотрим на события его глазами — через протоколы, сомнения, мужскую защиту и попытки объяснить некоторые явления.* * *

Дорога от участка до её дома заняла от силы минут семь, но в салоне моей машины эти минуты растянулись в бесконечность. Дворники методично смахивали с лобового стекла колючую ледяную крупу. Печка надсадно гудела, выдувая сухой жар в ноги, однако Эвелин сидела рядом абсолютно неподвижно, спрятав пальцы в рукава пальто. Она смотрела прямо перед собой, в размытые пятна фонарей вдоль главной улицы Эмбервилля, и я почти физически чувствовал, как её всё ещё колотит изнутри. Это был не физический холод, а тот самый запоздалый выброс адреналина, который неизбежно накрывает человека, когда угроза отступает, а тело всё равно реагирует остаточной дрожью. Визитка Кросса так и лежала у неё на коленях. Белый картонный прямоугольник с гербом. Она ни разу на него не посмотрела, но и не убрала.

Я припарковался у тротуара, заглушил мотор и выключил фары. Улица погрузилась в синеватый зимний полумрак.

— Приехали, — тихо сказал я, не торопясь отстёгивать ремень.

Эвелин вздрогнула, будто очнулась от долгого оцепенения, повернула голову и слабо, благодарно кивнула.

Её дом стоял на тихой северной окраине — старое двухэтажное деревянное здание с высокой покатой крышей и скрипучими ступенями крыльца, выкрашенными тёмно-зелёной краской. Здесь пахло сосновой смолой и залежалым снегом, который намело под самый карниз. Я вышел первым, обошёл капот и открыл ей дверь, подставив ладонь. Эвелин оперлась на мою руку. Её пальцы даже сквозь перчатку казались пугающе тонкими.

Мы молча поднялись на второй этаж. Ступени глухо постанывали под моими ботинками. Ключ провернулся в замке с мягким щелчком, и нас встретило густое домашнее тепло: запах корицы, ромашкового сбора, старой бумаги и едва уловимый хвойный шлейф, который я уже привык связывать только с ней.

Я был здесь не впервые. В тот вечер, когда я заваривал ей чай на этой маленькой кухне, а потом так и не позвал её пить его, потому что всё случилось иначе. Тогда эта квартира казалась мне местом абсолютного покоя. Сегодня в ней тоже было тихо, но тишина стала другой. Настороженной. Как будто сам дом ждал, что сейчас будет сказано.

— Давай пальто, — сказал я ровным, спокойным тоном, чтобы вернуть ей ощущение привычной реальности.

Эвелин послушно расстегнула пуговицы и протянула мне пальто. Я повесил его рядом со своей курткой. Когда я обернулся, она стояла посреди узкого коридора, обхватив себя руками за плечи. В свете тусклой лампы её лицо казалось почти прозрачным, а глаза огромными и встревоженными.

— Может... поставить чайник? — голос прозвучал сдавленно, с лёгкой хрипотцой. — Или воды?

— Воды будет достаточно, — ответил я, ослабляя узел галстука и расстёгивая верхнюю пуговицу рубашки. — Но только если ты сама хочешь. Сядь, Эви. Тебя до сих пор колотит.

Она покачала головой:

— Нет. Я сейчас ничего не смогу пить.

Эвелин сделала глубокий прерывистый вдох, словно собиралась шагнуть в ледяную воду, и повернулась к комнате:

— Проходи.

Знакомая комната встретила нас тишиной, отгороженной от всего города: выцветший старый диван, наброски и сухие травы на круглом столе у окна, высокие полки с фигурками из её лавки. Здесь было тепло и спокойно — ровно до той секунды, пока Эвелин не подошла к стеллажу. Она протянула руку к полке, где между двумя толстыми томами что-то слабо поблёскивало в тени, но на полпути пальцы замерли. Она обернулась ко мне. В глазах отображалось сомнение и затаённый страх.

— Эйден... Ты человек закона. Ты привык к доказательствам, к фактам, к рапортам. То, что я сейчас тебе покажу... пожалуйста, не спеши с выводами. Ты можешь решить, что я сошла с ума. Что после той ночи у меня что-то сломалось в голове. Но просто возьми это в руки. А потом я всё расскажу.

Она сняла с полки что-то небольшое и круглое, развернулась ко мне и протянула на раскрытых ладонях.

Яблоко. Я нахмурился и невольно шагнул ближе. Первая мысль была абсолютно предсказуемой и трезвой — мыслью полицейского, который больше десяти лет прослужил в патруле и детективном отделе: сувенир.

Эвелин работает в лавке подарков. Я сам бывал там и видел на полках стеклянные шары со снегом внутри, светящиеся фигурки, свечи, меняющие цвет от тепла ладони. Отлить полупрозрачное яблоко из акрила, залить внутрь охлаждающий гель и спрятать крошечный светодиод с датчиком движения сегодня может любая фабрика за копейки.

— Возьми, — прошептала она. — Пожалуйста.

Я посмотрел на её ладонь, на плескавшееся в глазах волнение и медленно протянул руку, ожидая почувствовать привычную текстуру: пластик, смолу, полированное стекло. Но пальцы обожгло холодом, колючим холодом речного льда — такой, от которого на ветру в минус тридцать мгновенно немеет кожа. Я инстинктивно сжал яблоко, перекатил его на ладонь и замер.

Оно было тяжёлым, плотным, полупрозрачным, с лёгким голубоватым хрустальным отливом. В его глубине словно застыл тонкий вихрь снежинок.

Но главное было не в этом. В квартире топились батареи. Двадцать с лишним градусов тепла. Моя ладонь — условные тридцать шесть и шесть. Настоящий лёд в таких условиях обязан был мгновенно пустить воду. Пальцы должны были стать скользкими от капель. Ладонь оставалась сухой. Тонкая корочка инея на боку яблока не таяла. Даже не влажнела.

Я механически перевернул его, профессиональным взглядом выискивая стыки, швы фабричной спайки, крышку батарейного отсека. Ничего. Монолит. Цельный кусок чего-то, что вело себя как лёд и нарушало при этом все известные мне законы физики.

— Странно, — тихо сказала Эвелин, глядя на мою руку. — Ты держишь его так, будто тебе больно.

— Оно обжигает, — честно ответил я.

Она удивлённо подняла глаза.

— А мне... мне оно кажется просто прохладным. Приятным. Как... свежий воздух зимним утром.

Она протянула руку и осторожно коснулась яблока кончиками пальцев, поверх моей ладони. И в ту же секунду оно засветилось. Сначала едва заметно — слабое серебристое мерцание где-то в самой глубине. Потом ярче. По внутренней поверхности прошла волна мягкого голубовато-зелёного света, похожего на северное сияние, и в прозрачной толще начали проступать очертания. Тёмные острые силуэты. Ели. Целый лес, крошечный, покрытый снегом, с маленькой поляной в центре. И над ним медленно, бесшумно кружились снежинки.

Я забыл, как дышать. Я смотрел на этот невозможный лес на своей ладони, на её пальцы рядом с моими и не мог отвести взгляда. Свет мягко ложился на наши руки, на лицо Эвелин, отражался в её глазах. Потом она убрала пальцы, и сияние медленно угасло. Яблоко снова стало просто голубоватым льдом. В комнате повисла тишина. А в моём сознании на автомате, заработал механизм отсечения версий. Годы службы приучили меня не поддаваться эмоциям, а разбирать любую аномалию по кирпичикам.

Версия первая: обман, инсценировка.

Я отмёл её сразу. Чтобы человек сознательно шёл на фальсификацию перед полицейским, нужен мотив. Деньги, шантаж, алиби, страх наказания. Зачем Эвелин, консультанту из лавки подарков устраивать представление перед сержантом поздно вечером после тяжёлого опроса в участке? Чтобы прикрыть кого-то светящимся яблоком? Это было смешно. И потом — я сам держал его. Я видел, что внутри нет ни проводов, ни батареек.

Версия вторая: расстройство рассудка. Посттравматический стресс, навязчивые образы, когда измученное сознание цепляется за первый попавшийся предмет и строит вокруг него иллюзорный мир. Но эта версия разбивалась о факты. Я сам был на опознании. Видел синеватую кожу, иней на одежде, который не таял даже под лампами. Слышал, что сказал судмедэксперт: степень поражения тканей не соответствует времени воздействия холода, будто человек замёрз изнутри. И я помнил, что сказали мне в больнице в ту ночь: почти четыре часа на морозе — и ни малейших признаков переохлаждения.

А теперь на моей ладони лежал нетающий лёд, внутри которого только что светился лес. Факты из морга, из больницы и этот предмет складывались в единую цепочку. Просто эта цепочка не помещалась ни в один параграф ни одного полицейского устава. Я поднял глаза. Эвелин смотрела на меня, замерев, словно ждала приговора.

— Где ты его взяла, Эви? — мой голос прозвучал удивительно спокойно.

Она сглотнула:

— В кармане куртки. Через пару дней после больницы. Я собиралась стирать вещи, начала проверять карманы — и нащупала его. Я не знаю, как оно там оказалось. Я точно его туда не клала.

— И всё это время молчала.

— А что я могла сказать? — в её голосе послышалось волнение, — Прийти в участок и заявить, что мне в карман положили кусок льда, который не тает? Эйден... выслушай меня. Пожалуйста. С самого начала.

Она сделала шаг ближе. Пальцы невольно коснулись моего запястья.

— В ту ночь я шла домой через парк. Услышала шаги, оглянулась и увидела его. Я побежала. Поскользнулась на склоне, съехала вниз, бежала к площади... Он догнал меня у декораций. Удар в спину, он схватил меня и развернул к себе. Я увидела его глаза. В них ничего не было, Эйден. Совсем ничего. Он сказал, что убьёт меня, если я закричу. Что у него нож. Я поняла, что он всё равно убьёт меня, только потом. И я начала вырываться. Глупо, бессмысленно... Он выхватил нож, я закрыла глаза. И... ничего не произошло.

Она зажмурилась, будто снова переживала тот момент.

— Когда я открыла глаза, он стоял передо мной и не мог пошевелиться. Будто застыл в чём-то густом, липком. Рука с ножом так и осталась поднятой. Он сам не понимал, что с ним. А потом появился туман. Белый, плотный. Он поглотил всю площадь, декорации, фонари. А когда рассеялся, вокруг был лес. Настоящий, огромные ели, снег, запах хвои. И его уже не было рядом.

Я не перебивал. Стоял неподвижно, держа яблоко на ладони, и слушал каждое колебание её голоса — так, как слушал сотни показаний за свою жизнь. Я ловил паузы, повторы, места, где человек начинает приукрашивать.Ничего этого не было. Она говорила так, как говорят о том, что действительно видели.

— А потом за моей спиной кто-то заговорил, — прошептала она. — Я обернулась... Он был выше человека. В длинной мантии, будто посыпанной... звёздной пылью. Волосы светлые, серебристые, в них искрились льдинки. В руке посох с голубыми камнями. Он сказал, что он один из духов этого леса. Что сейчас дни Йоля, и в это время граница между мирами истончается, и духи могут прийти на помощь людям. А когда я спросила про того человека, он сказал... — её голос дрогнул, — что тот получил то, что должен был. Ледяное возмездие. Такое же холодное, как он сам. Потом он сказал, что мне пора домой и что больше мне ничего не угрожает. Всё закружилось в снегу — и я очнулась в больнице.

Она перевела дыхание.

— И ещё. На опознании... ты ведь видел, что со мной что-то было. Мне вдруг показалось, что я снова там. И я увидела, как этот... дух поднял руку, и из его пальцев вырвался свет, как миллионы льдинок. И тот человек... застыл. Навсегда.

Она замолчала, переводя дыхание.

— Скажи, что я сошла с ума, — горько выдохнула она, опуская голову. — Скажи прямо сейчас. Так ведь логичнее. Шок, стресс...

Я медленно опустил яблоко на край стола. Оно встало на дерево с лёгким, сухим, почти хрустальным стуком. Ни капли влаги под ним не появилось.

Потом я шагнул к ней и крепко накрыл её холодные ладони своими.

— Посмотри на меня, Эвелин.

Она неохотно подняла взгляд, боясь увидеть в моих глазах отчуждение или сожаление.

— С твоим рассудком всё в порядке.

— Но это же невозможно...

— Я служу закону, Эви, — спокойно, без пафоса ответил я. — И я верю науке, баллистике, судебной медицине. Но наука — это свод правил, которыми люди пытаются описать то, что видят вокруг. Если мы сталкиваемся с тем, для чего формул ещё не придумали, это не значит, что этого нет. Это значит только, что мы этого пока не понимаем. Твой рассказ звучит невероятно. Но он объясняет то, что не может объяснить ни один эксперт. Почему тот человек замёрз изнутри. Почему ты не замёрзла вовсе. И почему этот лёд не тает.

Эвелин шумно выдохнула, и плечи её наконец опустились. Напряжение, державшее её все эти дни, начало уходить из тела медленно, как тает наст под весенним солнцем.

— Присядь, — я мягко подтолкнул её к дивану. — Давай разложим всё по пунктам.

Я подошёл к столу, отодвинул стопку журналов, нашёл чистый лист плотной бумаги и достал из кармана ручку. Старая привычка: любой сумбур нужно перевести в схему, иначе он будет жить в голове и путать мысли. Эвелин села на край дивана, подобрав под себя ноги, и наблюдала за мной. Я провёл посередине листа вертикальную черту.

— Давай говорить на языке фактов, — я щёлкнул кнопкой ручки. — Библиотека. Что мы нашли в подшивках "Газетт"?

— Семьдесят третий год, — тихо ответила она. — Джозеф Карр.

— Именно. — Я вывел во главе левой колонки: "1973". — Двадцать восьмое декабря. Северная опушка леса. Мужчина, сорок два года, приезжий. Ранее судим за нападение. Причина смерти — обморожение. При этом в ту ночь была оттепель, плюс четыре.

Я перевёл ручку в правую колонку и написал: "Сейчас".

— Конец декабря. Северная опушка, в двух милях от площади. Мужчина, приезжий, разыскивается за серию нападений и убийств в нескольких штатах. Причина смерти — переохлаждение, ткани промёрзли изнутри быстрее, чем это физически возможно. Ты в центре событий и остаёшься невредимой. И вот это. — Я кивнул на яблоко.

Я обвёл обе даты и соединил их стрелкой.

— Видишь? Не просто совпадение по времени и месту. Совпадает сам портрет. Чужак, который приехал в город с насилием за плечами. И которого этот лес не выпустил.

— Марта, — сказала Эвелин. — Она сказала только одно слово.

— "Йоль", — кивнул я. — Я потом посмотрел информацию. В старой северной традиции это не один праздничный вечер. Это время зимнего солнцестояния, примерно тринадцать ночей — от самой длинной ночи года и почти до начала января. Время, когда старый год уже умер, а новый ещё не родился. В преданиях именно тогда граница между мирами становится тоньше всего.

— Он.. дух, говорил то же самое, — прошептала Эвелин. — Почти слово в слово.

Сейчас середина января. Сами ночи Йоля позади, календарное окно уже закрылось.

​— Закрылось? — Эвелин подалась вперёд, и в её глазах мелькнуло сомнение. — Но если оно закрылось, почему...

​— Думаю, потому что законы места восстановили баланс, но материальный след остался, — я выразительно кивнул на край стола, где лежало нетающее яблоко. — Тот мерзавец мёртв. Ты жива. А этот осколок льда не растворился вместе с уходом духов. Он застрял в нашем времени как якорь. И именно поэтому Кросс приехал сюда сейчас, две недели спустя — когда патологоанатомы штата наконец закончили сводить отчёты и поняли, что физика не сходится.

​

Я постучал кончиком ручки по бумаге.

— Но я хочу, чтобы ты понимала: две точки — ещё не закономерность. Два случая с разницей в пятьдесят лет могут быть совпадением, каким бы странным оно ни казалось. Чтобы говорить о цикле, нужен третий. Двадцать третий год. А может, и раньше. "Газетт" выходит с двенадцатого. Значит, нам снова в архив.

— А если это правда цикл... — спросила Эвелин и глаза её тревожно блеснули. — Он ведь ещё не закончился?

​— Солнцестояние и праздники позади, — я посмотрел на неё. — Если верить преданиям, эти тринадцать ночей закончились в первых числах января. Календарное окно закрылось две недели назад, Эви. Ещё на пятьдесят лет. Но то, что произошло в конце декабря, оставило здесь свой след. Лес ушёл, а вот этот лёд остался с нами.

Она перевела взгляд со схемы на яблоко, а потом на меня. И в её глазах вдруг мелькнула совсем другая тень. Не страх перед древней силой, а тихое, очень личное беспокойство. Эвелин неловко поправила рукав, опустила ресницы и спросила, запинаясь:

— Эйден... а Кросс?

— Что Кросс? — я отложил ручку.

— Он ведь... такой наблюдательный. — Щёки её чуть порозовели. — Он всё видел в кабинете. Как ты остался. Как я на тебя посмотрела. Если он поймёт, что между нами... что это не просто полицейский и свидетельница... Тебя ведь могут отстранить? Из-за меня?

Она смотрела так искренне и беззащитно, так боялась стать причиной моих неприятностей, что внутри у меня что-то болезненно и тепло сжалось. Я встал из-за стола, подошёл к дивану и сел рядом.

— Послушай меня, Эвелин, — заговорил я спокойно. — Ты взрослая свободная женщина. Я взрослый мужчина. Никакой закон мы не нарушаем. Но в полицейской службе есть понятие конфликта интересов. Если у офицера личные отношения с потерпевшей по делу, которое он ведёт, это вопрос этики и устава. Не уголовный — дисциплинарный.

— Значит, всё-таки могут?

— Решать это будет не Кросс. Он федеральный агент, а не мой начальник. Отстранить меня может только шеф нашего участка. — Я помолчал. — И если этот вопрос встанет, я не буду прятаться и ждать, пока кто-то что-то заметит. Я сам пойду к шефу и скажу как есть. Пусть он решает. Это честно — и по отношению к службе, и по отношению к тебе. Я не хочу, чтобы то, что между нами, было чем-то, что нужно скрывать.

Она смотрела на меня, и в её глазах медленно таяла тревога.

— А если тебя всё-таки уберут из дела?

— Значит, его поведёт кто-то другой, — я пожал плечами. — Сам нападавший мёртв, Эви. Тебе не придётся давать показания в суде перед присяжными и терпеть адвокатов защиты. Для нас, местного участка, непосредственная угроза устранена. Да, на федеральном уровне следствие только набирает обороты — Кросс и его группа будут копать, пока не поймут, как именно оборвалась эта серия. Но в этой части расследования ты — просто потерпевшая, которой повезло выжить. А рядом с тобой я останусь в любом случае.

Она слабо улыбнулась.

— И ещё одно, — я чуть понизил голос. — Я не буду лгать Кроссу. И никогда не попрошу этого у тебя. Он делает свою работу, и делает её честно. Если Бюро понадобится что-то от нашего участка — рапорты, материалы, архив, — он это получит. Я не стану ему мешать. Ни в чём.

— Но если он спросит меня снова...

— Если он спросит снова, не добавляй ничего, Эви. Ты сказала ему, что не помнишь, как оказалась в больнице. Это правда — ты действительно этого не помнишь. Держись этого. Тебе не нужно пересказывать ему то, что ты сама не можешь объяснить. Ты не обязана делиться догадками и видениями — только тем, в чём уверена как в факте. А если он будет настаивать, просто скажи, что не хочешь гадать о том, что могло привидеться тебе в шоке. Это твоё право. Никто не может требовать от свидетеля фантазий.

Она посмотрела на меня внимательно, будто хотела спросить что-то ещё. Но не спросила. А я не стал объяснять. Не стал рассказывать про разговоры, которые слышал когда-то в Нью-Йорке. Вполголоса, в курилке за участком, от людей, которые прослужили дольше меня и знали больше, чем полагалось. Тогда я посмеивался над услышанным. Байки уставших копов, как истории о привидениях у костра.

Но некоторые из этих баек потом оказались правдой. Официальной, с печатями и подписями. "Звёздные врата" — двадцать лет армия и разведка всерьёз изучали людей, которые якобы могли видеть на расстоянии. Программу закрыли в девяносто пятом, рассекретили, и над ней посмеялись все газеты. Но двадцать лет — это не шутка. Это бюджеты, лаборатории, подписки о неразглашении. "Синяя книга" — почти двадцать лет военно-воздушные силы собирали тысячи сообщений о том, что люди видели в небе. А в открытом архиве самого Бюро до сих пор лежат старые меморандумы о вещах, которым и сегодня нет объяснения.

Я не знал, что из этого правда, а что легенда. Не знал, существуют ли где-то сейчас люди, которые тихо, без лишнего шума, берут на заметку то, что не помещается в отчёты. Возможно, нет. Возможно, всё это давно в прошлом.

Хотя с Кроссом мы встретились сегодня впервые, мне хватило одного взгляда, чтобы понять, с кем я имею дело. В Нью-Йорке мне доводилось пару раз пересекаться с федералами по межведомственным делам. Это особая порода людей: методичные, въедливые, с феноменальной профессиональной выдержкой. Они не верят в случайности и никогда не отступают, пока не сведут дебет с кредитом в каждой строчке отчёта.

И если однажды Кросс перестанет искать человека из плоти и крови и начнёт копать под то, что на самом деле видела Эвелин... Знает ли он уже что-то? Возможно. Но пока он молчит, нам нужно быть вдвойне осторожными и намертво держаться нашей версии: чисто земной, скучной, лишённой любых странностей. Мне придётся внимательно наблюдать за каждым его шагом в участке, вчитываться в его запросы и понять, к чему именно он подбирается.

Потому что пока Кросс видит в ней просто пострадавшую девушку — мы справимся. Но если его интерес к Эвелин перерастёт в интерес к носителю необъяснимой информации... вот тогда правила перестанут действовать. Таких людей государственная машина не оставляет в покое. Их не обязательно увозят в тайные лаборатории в наручниках, но их берут на особый контроль, вызывают на бесконечные закрытые опросы, ломают им жизнь и лишают права на тихое будущее. А я не позволю втянуть её в эту воронку.

Закон требует фактов. Догадки — не факты. Я не скрою от него ни одной бумаги, ни одного документа. Но и предлагать ему версии, которые я сам не могу доказать, я не обязан. Кросс ищет человека. Пусть ищет.

— А яблоко? — тихо спросила Эвелин, переводя взгляд на стол. — Что нам с ним делать?

Я посмотрел на голубоватый лёд, потом на неё, и уголок моих губ невольно дрогнул.

— Ну... могу упаковать его в пакет для вещдоков и отправить в лабораторию штата. С биркой и номером. Представляешь лицо эксперта, когда он распишется в получении куска льда, который не тает?

Шутка была наполовину профессиональной, наполовину — просто неуклюжая попытка немного сбить пафос, разрядить обстановку.

Эвелин моргнула, словно и правда примеряла эту нелепую картину, а потом вдруг тихо, задумчиво сказала:

— А знаешь... я была бы не против.

— Серьёзно? — я приподнял бровь.

— Серьёзно. — Она встала, подошла к столу и остановилась, глядя на хрустальный бок яблока. — Если бы кто-то разобрал его по атомам и сказал: "Мисс Лайт, это просто редкий полимер с охлаждающим гелем, партия номер такой-то, продаётся в любом магазине", — я бы вздохнула с облегчением. Я бы даже поверила, что сама купила его к празднику, забыла в кармане, а всё остальное мне привиделось. Это было бы так понятно, по-человечески.

— Боюсь, лаборатория вернула бы нам заключение: монооксид дигидрогена. Проще говоря, вода, — я покачал головой. — И первым делом эксперт спросил бы, почему она лежит на столе в тёплом кабинете и не оставляет лужи. Пусть остаётся здесь, на своей полке. Это твоя вещь, Эви. Не улика, не вещдок. Для всех остальных — просто красивая безделушка среди твоих книг.

— А для нас? — негромко спросила она, обернувшись.

— А для нас — доказательство того, что с твоей головой всё в порядке, — ответил я, подходя к ней. — И напоминание, что в эти ночи в нашем городе действуют не только те законы, которые записаны в кодексе.

Эвелин слабо улыбнулась — впервые за весь этот бесконечный вечер. Она подошла ближе, остановилась в полушаге и несмело, почти невесомо прижалась щекой к моей груди. Я почувствовал её тёплое дыхание сквозь ткань рубашки. Осторожно обнял её за плечи, чувствуя, какая она хрупкая, и понимая: что бы ни происходило в эти последние морозные ночи Йоля за пределами этой комнаты, я не отдам её ни призракам прошлого, ни чужим подозрениям. За окном в синих сумерках застыл притихший Эмбервилль. А на полке среди старых книг ровно и тихо мерцал холодный свет невозможного льда.