Тайна Рохана (гет)

Откровенно о сокровенном (и не очень)

Где-то между Морией и Амон Хен, когда ночь опускается на лагерь, а костёр потрескивает в тишине, кто-то достаёт свиток с вопросами, якобы случайно найденными в сумке Мерри. Никто не признаётся, откуда он взялся. Но один за другим члены Братства начинают отвечать…

* * *

Вопрос: «Лошадь Кая пошла с ними или осталась с Биллом?»

(luciferslegions, Глава 2)

Эодред (поджав губы): Я её отпустила. Сердце моё осталось с ней… Надеюсь, она добралась до дома. Но если честно — часто думаю о ней. Особенно в дождь.

Пиппин (с жалостью): Она была с характером. Пыхтела так же как Гимли.

Гимли (ворчит): Я так дышу! Пыхтит... Пыхтит! Сам ты пыхтишь!

* * *

Вопрос: «Братья и сёстры — родные или приёмные?»

(BraveQuester, Глава 5)

Эодред: Они мои. И кровь, и сердце, и дом. Неважно, как началось — мы вместе. Этого достаточно, чтобы быть семьёй.

Сэм (одобрительно кивает): Семья — это те, кто остаётся с тобой, несмотря ни на что.

* * *

Вопрос: «Про пращу и меч — будет ли Эодред продолжать носить его?»

(BraveQuester, Глава 7)

Эодред (решительно): Этот меч — память. Я могу промахнуться с пращой, уронить его от усталости… но никогда не откажусь. Он — часть меня.

Гимли (удовлетворённо хмыкает): Вот это уже похоже на слова воина.

* * *

Вопрос: «А что она делает в критические дни?»

(Mariucha, Глава 3)

(смущённое молчание, хоббиты отворачиваются)

Эодред (ровно, но с лёгким раздражением): Училась прятать. Привыкла не жаловаться. А в походе… организм сам понял, что не до него. Но скажу честно — боюсь настанет момент, когда моё тело напомнит, кто я. И мне придётся с этим что-то делать.

Арвен (голос из прошлого): Женщина всегда несёт два бремени. И оба достойны уважения.

* * *

Вопрос: «Можно ли предположить, что Эодред — дочь Теодена?»

(Натали Д., Глава 5)

Боромир (прищурившись): Теоретически? Можно. Практически — я в это не верю!

Эодред (жёстко): У меня есть отец. И он не король. Он был моим щитом, до тех пор, пока я не стала щитом сама.

* * *

Вопрос: «Интригуют родители Кая и её полное имя. Раскроется ли это скоро?»

(luciferslegions, Глава 3)

Эодред: Моё имя… не Кай. Это маска. Оно — Эодред. Так звала меня мать. Никто больше не знает. Кроме вас.

Арагорн (кивая): Я уважаю твой выбор. Это имя древнее.

Гэндальф (мягко): «Éo-» — конь, как и положено дочери Рохана. «-dred» — страх, благоговение, сила, вызывающая трепет. Твоё имя означает: та, кого боятся, как боевого коня. Или почитаемый всадник…

Твоя мать знала, что имя может стать бронёй.

Эодред (сдержанно): И грузом. Оно было обещанием. Я ношу его, даже когда должна быть кем-то другим.

Арагорн: А имя Кай?

Эодред (с кривой усмешкой): Кай — это путь. Эодред — цель.

Гэндальф (тихо): И однажды ты вернёшься к нему. Когда будешь готова не прятаться.

* * *

Вопрос: «Почему чередуются имена Кай и Эодред?»

(BraveQuester, Глава 6)

Гэндальф (улыбаясь в бороду): Потому что имя — это ключ. Те, кто знает истину, зовут её по-настоящему. Остальные — видят то, что хотят видеть.

Арагорн (кивая): Ложь, чтобы быть рядом с истиной, иногда вынуждена носить чужое имя.

* * *

Бег в Мории

«Очень хочу, чтобы Арагорн вынес Фродо, а Боромир — Кай»

(luciferslegions)

Кай споткнулась лишь на один стук сердца, заметив краешком глаза, как Серый Странник, будто обессилевший путник, осел к грубой стене. Арагорн уже был рядом, положив ладонь на плечо мага — не просьба, а немой обет поддержки. Вслед за этим мгновением другие члены Братства, не снижая бега, обогнали её. Ноги Кай всё ещё несли её вперёд, но в груди поползло холодное сопротивление, точно рука, сжимающая сердце.

— Делай, что я велел! Здесь мечи бессильны! — рявкнул Гэндальф, резко оттолкнув Арагорна. В голосе мага звенел приказ, не терпящий возражений.

Достаточно было увидеть, как Арагорн хмуро стиснул брови. Кай встрепенулась, словно лошадь под хлыстом, и снова сорвалась в стремительный бег, легко догоняя товарищей.

На бегу она едва успела заметить, как помост впереди делает крутой поворот — коварный, как оказалось. На нём и попался Боромир: он лежал теперь на спине, опираясь на грудь эльфа — похоже, именно Леголас успел перехватить его и предотвратить падение.

Кай, едва коснувшись пятками земли, перелетела через трещины и вновь ринулась вперёд; спинам Братства вторил рой тёмных стрел, звеня о камень, — приходилось пригибаться, глушить дыхание, но бег с препятствиями был её стихией.

Наконец впереди открылась глубокая, зловещая трещина в каменной лестнице, заставив всю компанию на мгновение остановиться в нерешительности. Леголас, действовал без колебаний — он преодолел разлом одним грациозным прыжком, словно не замечая бездонной пропасти под ногами. Следом, осторожно ступая и цепляясь за каждый выступ в камне, медленно, но уверенно перебрался Гэндальф. Боромир, крепко стиснув зубы от напряжения, подхватил двух взволнованных хоббитов под мышки и, прежде чем решиться на прыжок, бросил быстрый, оценивающий взгляд в сторону Кай.

Эодред — которая уже не пыталась изображать того скромного "юношу", чей образ так долго служил ей укрытием — позволила себе лёгкую усмешку, и привычная маска опять спала. Глубокий вдох наполнил её лёгкие — и в следующий миг она взмыла над пропастью в безупречно выверенном, стремительном прыжке, приземлившись на другой стороне с кошачьей грацией.

Казалось, спасение близко: впереди — сам мост Казад-дум. Но из мрачных теней выполз тусклый отсвет, тяжёлый, как раскалённый пепел, и зал содрогнулся от чёрного дыхания глубин. Он выступил, как ночной кошмар, сошедший в явь: исполин тени и огня, окутанный дымным жаром, с крыльями, сплетёнными из мрака. Балрог. Древний ужас, имя которого утонуло во времени, а страх живёт в камне каждой стены Мории.

И Гэндальф вышел навстречу — один, прямо под жар пламени.

— Ты не пройдёшь! — раскат его голоса пронёсся под расплавленными сводами.

— Гэндальф! — вскрикнул Фродо, но маг не оглянулся.

— Я служитель Тайного Огня, владыка Пламени Анора. Багровый огонь не спасёт тебя, пламя Удуна! Возвращайся во тьму! Ты — не пройдёшь!

Посох мага обрушился на камень. Вздрогнул мост, и у ног демона проломилась пропасть. Балрог рухнул — огненная гора, улетевшая в бездонный мрак. Но — миг надежды, и тут же кнут из пламени вспорхнул из чернильной бездны, обвив лодыжку Гэндальфа.

— Нет! — голос Фродо звенел от ужаса.

Маг успел схватиться за обломок. Камень крошился под его пальцами.

— Бегите… глупцы, — прохрипел он и сорвался в тьму вслед за древним врагом.

Крик, длинный и рвущий сердце, прокатился по залу.

Эодред не поняла, что произошло. Она замерла — между шагом вперёд и криком назад. Хотелось броситься туда, где исчез маг… или отсюда, прочь, пока мост цел. Но она не слышала больше ничего — ни свиста стрел, ни крика хоббитов. То, ради чего она отправилась в путь… тот, ради кого шла все эти месяцы… пал?

Наверное, она и сорвалась бы вперёд. Да вот только нечто — крепкое, как хомут, — не дало пошевелиться. Мир качнулся, пол и потолок смешались, и всё, что она видела — это как мраморные плиты дрожат, будто в такт неведомому дыханию. Её ладони упёрлись во что-то холодное, скользкое и твёрдое.

— Арагорн! — коротко бросил Боромир, оборачиваясь, и Странник мгновенно схватил Фродо за плечо, толкнув его вперёд.

Не раздумывая, он схватил Кая за ворот и, легко поддев, будто ребёнка, швырнул себе на спину.

Убедившись, что Арагорн забрал Хранителя, Боромир подправил свою ношу на плече. Сделать это было нелегко — мешали и щит за спиной, и стрелы, ещё дрожащие в воздухе. Но он слишком хорошо знал, как выглядит шок утраты. Слишком хорошо помнил свои юные годы, когда не знал, как жить без тех, кто падал впереди.

— Держись. И не смей сейчас падать, слышишь? — буркнул он. — Не смей падать… — выдохнул он, не то ей, не то себе, тому юному Боромиру, каким был когда-то.

И ринулся вслед за остальными.

* * *

Проклятая коряга

“К эльфам я б побоялась идти. Всё-таки не настолько дружна с координацией. С другой стороны... если рядом страхующий Боромир, то попытаться даже нужно!”

(Взмах крыла чайки)

В Лотлориэне стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь шорохом листвы да приглушёнными шагами. Братство продвигалось медленно: у каждого на глазах тёмная повязка — дар недоверчивого гостеприимства. Время здесь тянулось, как сонное золото росы — густо, вязко и чуждо спешке смертных.

Кай шагал впереди Боромира — или, вернее, пытался. Повязка съезжала, корни цепляли подошвы, и почти каждый третий шаг превращался в судорожное ловление равновесия. Однажды нога соскользнула, и Кай рухнул, вскрикнув глухо; сухие листья взметнулись, лес на миг вздрогнул, словно высмеял его неловкость.

— Тише… — пробормотал Боромир сзади и уже в следующую секунду оказался рядом. Его руки, крепкие и тёплые, на ощупь нашли её плечи, потом локти, — и мягко, без усилия, поставили Кая на ноги. — Цел?

Кай коротко кивнул — бессмысленный жест, ведь Боромир в повязке не мог его увидеть — и под опущенными ресницами спрятал боль, смущение и ярость. Но главное — смущение.

С тех пор Боромир уже не выпускал его. Пальцы легли на локоть — нежданная, решительная хватка. Сначала — как поддержка. Потом — словно вожжи.

И это начало злить. Медленно, но верно. Кай чувствовал, как закипает изнутри. Как будто этот контакт обнажал что-то, что он так тщательно скрывал. Он же не мальчишка, чтоб за него держаться! Не увечный! Не слабак!

Но внешне он оставался прежним. Кроткий, вежливый, тихий. Сутулый силуэт в чужом доспехе, чужом имени, чужой роли.

Он не рвал руку, не вырывался — терпел. Только шаг стал чуть резче. Спина — чуть прямее. А губы — чуть плотнее сжаты.

Он был благодарен Боромиру. Правда. Но это прикосновение жгло, как огонь.

— Знаешь ли, я не из стекла, — тихо проворчал Кай, спотыкаясь в очередной раз, — пара синяков только украшает мужчину.

— Верю, — усмехнулся позади Боромир, — но я иду следом, а ты…

— Боишься, что споткнёшься о меня? — перепила она, чуть обернувшись, хотя повязка всё равно прятала глаза.

— Боюсь, что если наступлю на твою тощую фигуру, с лёгкостью проломлю реб…

Договорить он не успел: ветка, словно кара за самоуверенность, ткнула его под рёбра, вырвав хрип. Боромир согнулся, а Кай резко остановился, вскинув руку в пустоту.

— Что с тобой? — за лёгкостью прорвалась тревога.

Ответа не было. Сдавленный вдох — и россыпь отборных ругательств, грубых, уличных, каких даже Гимли берег для особых случаев. Потом глухой пинок — то ли корню, то ли собственной гордости — и резкий треск: ветка сломалась.

— Проклятая коряга, — выдохнул он сквозь зубы.

Кай фыркнула:

— Тише, здоровяк. Ветка не виновата, что ты — как башня без глаз.

— Шагай вперёд, ладно? — прорычал он, и по голосу было ясно: смущение горело не меньше боли.

Кай послушно тронулся с места. Листья шуршали, будто шёпот старых легенд. Вскоре, вспомнив, как её братья ругались на «коварные» пороги и грабли, она тихо, почти по-домашнему спросила:

— И всё же… как ты?

Боромир молчал с минуту. Тяжело дышал, словно до сих пор не мог оправиться от удара — или, скорее, оттого, как глупо это выглядело со стороны. Повязка на глазах, коряга, вспышка гнева — всё в одном флаконе. И ещё этот мальчишка, с насмешкой в голосе, но странно тёплой заботой в словах.

— Жив, — буркнул он наконец, тише обычного. — Рёбра целы, пострадали только гордость… и ветка.

Кай улыбнулся — сдержанно, но тепло. Шаг за шагом шёлковая тишина леса вновь сомкнулась вокруг них. Впереди споткнулся Гимли, швырнул ругательство на высотие эльфийские тропы.

— Скажи, — раздался рядом голос Боромира спустя несколько десятков шагов, — в Рохане всех учат бегать по лесу вслепую, или ты уникальный экземпляр?

— Само собой, уникальный, — не моргнув, ответил Кай. — Сын героя, между прочим. Нас учат падать и подниматься достойно. Особенно, когда есть свидетели.

Боромир хмыкнул, коротко, но с теплом:

— Тут не поспоришь. Подниматься ты умеешь.

— Потому что не всегда найдётся, кто поднимет, — выдохнул Кай, почти шёпотом.

Тишина легла плотной вуалью. Боромир сжал его локоть крепче, однако слов не нашёл. Он просто больше не отпускал.

* * *

Веревочный мост

«Авторская заметка — вдохновленная посещением веревочного парка. Основано на реальных событиях.»

(baccarry)

Наутро Братство снова двинулось в путь. Все еще с закрытыми глазами. С того момента, как они ступили под сень Лотлориэна, повязки на глазах стали их неизменными спутниками. И теперь — только слух, только прикосновения, только холодный воздух, обдающий лицо.

Вскоре путь преградила река Селебрант — её не видно, но звук её воды звучал тревожно: быстрый, ледяной, неумолимый. Над ней, от дерева к дереву, был натянут верёвочный мост.

— По одному, — тихо сказал Халдир, голос его был близко, словно он стоял прямо у уха. — Кто выше — идёт последним. Чтобы, если потребуется, поддержать.

Тонкие канаты скрипели, доски поскрипывали. Леголас ушёл первым — как призрак, словно для эльфов правило "кто выше — идёт последним" не имело значения. Впрочем, это было логично — даже будучи высоким, эльф был куда легче упитанного хоббита или воина в полной амуниции, и мост почти не прогибался под его шагами. Остальные выстраивались в цепочку, и Эодред оказалась посередине. С закрытыми глазами и холодом в груди она ощупала верёвку, шагнула вперёд — один, второй — и пошла.

Хождение в темноте по тонкой, качающейся нити — как сон, в котором не знаешь, упадёшь ли или доплетешься до конца. Она сосредоточилась на движении. Руки вцепились в канат, дыхание ровное. Пальцы чувствовали каждую шероховатость, каждую каплю влаги на тросе.

Наконец, под ногами заскрипел дощатый настил — крошечная деревянная платформа между участками моста. Эодред сделала шаг, чтобы пойти дальше на следующий помост, но вдруг замерла.

Сзади, из-за шума воды, донёсся дрожащий скрип натянутой верёвки — и тяжёлый вдох. Кто-то шел. Медленно. Напряжённо. Канаты жалобно застонали.

Это был Боромир.

Она знала, что это он — как и сказал Халдир, они шли по росту, и Боромир, будучи ниже Арагорна, но выше нее, должен был идти следом. Доспехи. Щит за спиной. Оружие. Всё, что делало его сильным в бою, превращалось здесь в обузу. Он, привыкший контролировать, идти вперёд, видеть путь, теперь был лишён и зрения, и опоры. И это, казалось, ломало его — не телом, а чем-то более глубоким.

Эодред сделала шаг к краю островка, потянулась вперёд, чтобы подать голос:

— Навались на верёвку вправо — так будет легче! — крикнула она сквозь ревущую реку.

Молчание. Только напряжённое дыхание.

— Ч-что?!

— Просто… доверься ей! Я так прошел. Иначе бы не сказал!

Секунда — и всё пришло в движение. Верёвка натянулась, заскрипела так громко, что сердце ёкнуло. Мост дрожал, словно его раскачивал ветер. Или страх.

Эодред сжала руки в кулаки. Он не лёгкий, не ловкий. Он — глыба, тяжёлая, упрямая. Она почти видела это внутренним зрением: как он пытается идти, сдерживая проклятия, как его тело борется с непривычной задачей.

— Держись! — крикнула она. — Ты почти у цели!

Он что-то пробормотал — глухо, сдавленно, слова унес ветер. Через мгновение под её ногами заскрипели доски — и тяжёлая поступь опустилась рядом. Он дошёл.

Он стоял молча, тяжело дыша. Воздух дрожал от напряжения, даже не видя его, Эодред чувствовала, как он вытирает лоб и стискивает зубы.

— Ненавижу эти мосты, — сказал он наконец глухо. — Орки… честно, орки менее пугающие, чем это.

Эодред невольно улыбнулась — от облегчения, от того, что он рядом, оттого, что мост устоял.

— Теперь ты знаешь, как не стоит их переходить, — сказала она с мягкой усмешкой, осторожно поправляя повязку на глазах. — Мне правда так было намного проще идти. Прости...

— Ничего, — отозвался он с кривой усмешкой, все еще пытаясь восстановить дыхание. — В следующий раз обязательно выслушаю твои советы до конца. Хотя... — он тяжело вздохнул, — лучше бы этот следующий раз случился, когда мои ноги снова будут касаться нормальной земли. Такой, которая не качается под ногами, как пьяный тролль.

Эодред усмехнулась, но в этой усмешке была и тень сочувствия — она слишком хорошо помнила, как цеплялась за верёвки несколько минут назад.

— И... спасибо что подождал, — негромко отозвался Боромир после паузы. В его голосе слышалась непривычная уязвимость.

Повязки всё ещё были на глазах, но между ними что-то определенно изменилось. Может быть, это была особенная тишина — та, что возникает между людьми, разделившими общую тревогу. Или то, как долго он стоял рядом, не спеша уходить, словно охраняя. А может, это было простое осознание, пришедшее к обоим: каждый шаг в темноте — это акт доверия. Даже по качающемуся мосту, даже когда страх сжимает горло, даже когда кажется, что земля ускользает из-под ног.

* * *

Взять.Нести.Спасти.

«Когда раскрыли, что Эодред владеет пращой, я представила, как она запускает камень прямо в глаз Саурону 😆»

(BraveQuester)

Тьма села на грудь сразу, как только она открыла глаза. Тишина была такой плотной, что казалось — стоит вдохнуть чуть глубже, и её можно проглотить, как холодную смолу.

Шаг. Земля влажная, липкая. Шаг — и по щиколотку утопаешь в густой, ещё тёплой крови. Сначала это просто непонимание, потом запах — железо, мокрая шерсть, гнилая трава. Сердце бьётся в полую кость.

Где костёр? Шёпот хоббитов? Плечо Леголаса на тренировочном круге?

Тишина отвечает давящим эхом, и из неё вдруг прорывается шёпот — шшшра-каш гха… Звук, будто ножом соскабливают буквы с камня. Она не знает языка, но понимает приказ: взять. нести. спасти — себя, а значит — всех. Иначе…

Она поднимает глаза — и проваливается. Перед ней холм из тел. Рука Пиппина, тонкая, как корешок; у Мерри рассечён лоб, будто кору отодрали до древесины.

«Мы не выбираем, с чем сражаться…»

Эльфийский голос вспарывает воспоминание, как тонкое лезвие. Но Леголас лежит рядом — белое лицо треснуло, как фарфор, лук сломан. Арагорн ещё держит меч, но внутренности выплеснулись на сапоги. Запах теплеет, густеет.

Отец падает с крепостной стены.

Горит знамя Рохана.

Трескаются хребты гор; реки обращаются вспять.

Шёпот Кольца поднимается в визг, от которого ломит зубы. Оно ластится: возьми меня, сожми в кулак, спаси их всех — иначе ты убьёшь их снова, снова, снова…

Она пятится — ногой задевает что-то твёрдое. Рог. Расколотый пополам. Боромир. Тишина внутри неё лопается, как слишком раздутые меха.

И тогда появляется оно. Око. Живое, огромное, налитое кровью. Оно видит до самых мыслей, и мир вокруг сгорает в рыжем пламени его взгляда. Воздух становится стеклом: тронь — рассыплешься.

Крик вырывается — беззвучный. Дыхания нет. Сердце ломится из груди, но внутри — спасительная тяжесть: гладкий камень в ладони. Праща сама скручивается на запястье, как змея детства.

Замах.

Свист разрезает вселенную.

Камень — язвительная искра — летит, раздвигая темноту. Прямо в пылающий зрачок.

Взрыв света. Ничего.

…Она вскакивает, хрипя, — ночь, сырая трава, дрожащий огонёк костра. Фродо спит, осторожно прижимая руку к груди — там, где прячется Кольцо. Оно молчит. Но ей кажется, что в его молчании слышится эхом тот же шшшра-каш гха, и сердце ноет, словно к нему привязан тонкий чёрный шнур, тянущийся прямиком в пустоту, где всё ещё горит всевидящее око.

* * *

Отражение

«С нетерпением жду, чтобы узнать, что о ней подумает Галадриэль и заглянет ли она в Зеркало.»

(luciferslegions)

Эодред ступала сквозь золотое мерцание Лотлориэна, словно во сне. В Рохане над ней всегда пели степь и ветер, а здесь — башни мэллорн взметались к небу древними стражами, заполнив воздух тончайшими хлопьями солнечного света. На их шершавой коре дрожали отблески заката; каждый луч, казалось, хранил память о тех, кто прошёл этими тропами тысячи лет назад.

Она провела ладонью по тёплому стволу. Под пальцами деревьев жила музыка: глубинное, едва слышное биение, и от этого магического пульса сердце Эодред забилось быстрее. Где-то, рассыпаясь серебром, зазвучало эльфийское пение, лёгкое, как дыханье листьев, но девушка почти не слышала его — в груди копошилось тревожное предчувствие.

Через несколько мгновений ей предстояло снова предстать перед Владычицей Света. И хотя это была не первая встреча, храбрость, так легко служившая ей в пути, вдруг померкла. Она вспомнила тени на лицах Фродо и Сэма после их разговора с Галадриэль. Возвращаясь, они глядели так, будто увидели собственные души на краю пропасти. Самое слово «зеркало» с тех пор отзывалось в Эодред ледяным шёпотом.

Лёгкий шум шагов прервал её мысли. Из-за ствола выступил страж в серебряных одеждах, и золотой лес на миг потускнел рядом с ясным светом его взора.

— Владычица ждёт, — мягко произнёс он.

Путь к поляне тянулся бесконечно. Воздух густел, словно пропитанный звёздной пылью: сам Лориэн, казалось, задержал дыхание. И вот, меж высоких мэллорн, в мягком сиянии сумерек, стояла Галадриэль — прекрасная и грозная, будто воплощённая память о первых зари.

— Подойди, дитя, — её голос был чист, как звон капели, — Не бойся.

— Сложно не бояться, — усмехнулась Эодред. — Я видела, какими призраками вернулись хоббиты… Что вы им показали?

— Ты слишком много говоришь, — в глазах Галадриэль вспыхнула теплая искра. — Но дерзость — тень храбрости. Подойди.

У постамента из серого камня стоял серебряный кувшин. Под мерным плеском воды, наполнявшей чашу, поверхность вспыхнула внутренним светом.

— Это Зеркало, — сказала Владычица. — Я наблюдала, как ты с юным хоббитом играла у озера, ловя отражения в глади воды. Вам обоим нравилось искать в них смешные узоры облаков и ветвей.

Эодред смутилась, но кивнула:

— Мне жаль его, Владычица. Он слишком юн для такого похода.

— Не тебе судить, — мягко, но безапелляционно ответила Галадриэль. — У каждого путника своя ноша и свой урок.

Она подняла взгляд на чашу.

— Ты хочешь продолжить вашу игру? Но знай: Зеркало показывает больше, чем лёгкие рисунки на воде. Оно открывает то, что было, что есть и что может свершиться… или не свершится никогда.

Эодред сделала шаг. Воды дрогнули, и сперва она увидела своё лицо — усталое, в тени боя и долгого пути. Но отражение исказилось, словно пойманное ветром пламя. Перед её глазами всплыл сломанный меч, кольчуга, угасающая в буром приливе крови; широкие плечи воина содрогались последним вздохом.

Вскрик сорвался сам. Колени подогнулись, и лес качнулся кровавым вихрем.

— Что ты увидела? — тихо спросила Галадриэль, хотя её глаза уже знали ответ.

Эодред лишь покачала головой. Бессмысленно было говорить: видение и без слов распласталось между ними, тяжёлое, как покрывало траура. Владычица позволила деве отдышаться, но когда Эодред развернулась, будто собираясь уйти навсегда, заговорила вновь:

— Ты несёшь с собой тьму чужих голосов.

Девушка замерла, обернувшись наполовину.

— Я… вижу сны, — прошептала она. — Во снах они все мертвы. Голос в темноте шепчет мне, обещает силу, если я… если я лишь протяну руку. Мне больше не снится дом... семья... брат... Только это. Я просыпаюсь, чувствуя, что это не просто страх.

Долго молчала Галадриэль, и это молчание, полное звёзд и времени, пугало сильнее любых слов. Наконец она коснулась плеча Эодред ладонью, лёгкой, как лепесток.

— Тьма ищет слабое место в каждом сердце. Но помни: даже точка лучины разорвет самую густую ночь, если ты не позволишь ветру сомнений задуть её. Ты жива, дитя — а значит, можешь выбрать свет.

И золотой лес, будто ответив её словам, зашуршал ветвями ветхо и нежно — как колыбельная тем, кто ещё способен увидеть рассвет.

* * *

Эльфийский Принц

«Я так увлеклась, что забыла: пейринг-то с Боромиром, а не с Леголасом!»

(Mariucha)

Золотые листья шелестели высоко над головой, создавая причудливый узор света и тени на мягкой траве. Солнце только поднялось, свет ещё прохладный, но Леголас успел уже натянуть тетиву, и теперь тонкие пальцы эльфа ловко выкладывали стрелы в землю, словно ростки будущих деревьев.

— Поставь ноги шире, — мягко сказал он. — Ты упираешься пятками, а надо всем сводом.

Эодред подчинилась, стараясь дышать ровно. Туго перевязанный корсет-бинт, скрывавший её формы, тянул рёбра. Досадный укол — но привычный.

— Тело должно стать единой линией с луком. Смотри, — Леголас шагнул ближе. Он обогнул её, как ветер обходит ствол, и положил ладонь на её живот. — Здесь. Напрягай нижние мышцы, держи центр.

От неожиданности она едва не уронила лук. Тёплое прикосновение прошло электрическим разрядом по коже, будто бинты вовсе не существуют и он касается ее голой кожи. Она одёрнула себя: «он думает, что я парень; ничего странного…».

Леголас не заметил её смущения — или сделал вид, что не заметил, чтобы не смутить еще сильнее. Его слегка грубый, древесный запах был неуловим, но отчего-то кружил голову сильнее, чем дым костра по утрам.

— Подними локоть, — продолжил он, проводя пальцами по внутренней стороне её руки, задавая угол. — Расслабь плечи. Нет, легче… вот так.

Она почувствовала, как расслабляется не плечевой пояс, а колени. Стрела скачет на тетиве. Но все же вскинув лук, прицелилась.

Перед глазами вспыхнул прошлый кошмар: Око, кровь, праща. Пальцы замерли. И тут — голос, хрипловатый, земной:

— Лучше бы он дал тебе щит, а не щекотал, — Боромир появлявился из-за ели, взгляд — горячий, как уголь. — Дай-ка угадаю: «Эльфийские секреты меткости»? Сколько вы уже упражняетесь? Недели с две?

Леголас грациозно положил следующую стрелу.

— Вода камень точит, друг мой.

— Главное, чтобы ученик после этих упражнений на ногах стоял, а не по подстилке метался в кошмарах — бурчит Боромир.

Кай опустила лук, пламя смущения вспыхивает под кожей. Боромир не был слепым — как и она — за две недели упражнений ее навыки не улучшились ни на йоту. Вероятно, природная неусидчивость не самое лучшее качество для лучника.

Леголас поймал её взгляд — его глаза ясные, ни тени сомнения в ученике — и это придало ей решимости. Она почувствовала в себе силу и уверенность, которых не испытывала прежде в эти длинные дни тренировок. Пусть ее навыки и не идеальны, но она не сдастся, пока не добьется своего.

— Снова, — решительно сказала она, поднимая лук. — Я ещё не попал в цель. Но еще не вечер.

На этот раз, когда эльф положил ладонь на её живот, она сама втянула мышцы. Леголас довольно кивнул и отошел на шаг. Стрела полетела и впилась в сердцевину мишени с чистым, резким звуком.

* * *

Четвертая стрела

«Очень хочу увидеть момент, когда Боромир поймёт, кто такая Кай на самом деле.»

(Ksumetall)

и

«Мне было бы интересно увидеть реакцию Боромира, когда он осознал, что Эодред женщина.»

(bowd)

Боромир лежал на спине, чувствуя, как под разорванной стрелой кольчугой быстро стынет кровь. Мир сузился до звука собственного сердца — глухого, тревожного удара, будто вдалеке медленно колотили погребальный барабан. Он смутно слышал, как Арагорн обрабатывает стрелу, ломая ее древко, как Леголас где-то рядом шепчет успокаивающие слова — и вдруг уловил резкий вздох, слабый, сорвавшийся будто у мальчишки, которому наступили на ногу.

Он повернул голову. «Кай» сидел в траве, судорожно пытаясь стянуть разорванную рубаху. Нет, не сидел — сидела. Бинты на груди раскрылись; из-под смятой ткани выступала кровь, но кровь была ничем рядом с откровением: перед ним — женщина.

Шок накрыл, как удар четвёртой стрелы. В голове вспыхнули все их недавние стычки, когда он кривил губы: «Держи лук покрепче, парень, ветром сдует». Или когда щёлкнул пальцем по её носу, чувствуя себя добродушным наставником. Боромир сжал зубы; стыд будто солью прожёг горло. Какой «парень»? Она сквозь боль ловила каждое его слово, и всё равно стояла рядом, закрывая спину.

Он хотел протянуть руку, сказать хоть что-нибудь, но Арагорн прижал его к земле, вырывая древко: металл скрежетнул о кольчугу, и тогда он понял.

— Не в плоть… — прохрипел он, чувствуя, как медальон, что он спрятал за пазуху когда осматривал лодки чуть не скатится на траву. Он увидел: Эодред смотрит на ту же реликвию, как на зеркало судьбы.

В памяти всплыла недавняя тренировка с Леголасом: эльф поправляет её локоть, ладонь—на животе; а он, Боромир, с ухмылкой прокоментировал — «Слишком тонок твой стан для лука, Кай!» Теперь эти слова звенели, как сломанный рог.

Глупец. Ох, глупец! Тем тяжелее стало дышать не от раны, а от собственного позора: он, защитник слабых, сам же колол иглой.

Гимли буркнул: «Девчонка?!» — и сердце Боромира сжалось ещё сильнее. Он поймал взгляд Эодред; в нём было всё — гордость, страх разоблачения, и бесконечная усталость. Он хотел сказать: Прости. Не знал. Доверял тебе свою спину, но не уважал. Однако воздух уходил в хрип.

Леголас обнял её за плечи, увёл к ручью смывать кровь. И Боромир, пока Арагорн стягивал повязку, смотрел вслед и думал только об одном:

Я спасён её медальоном, а она ранена моими словами.

Никогда ещё стыд не жёг так ярко, как стрелы в груди. Он поклялся: если Валар отпустят его с этого поля, первое, что он сделает — поблагодарит девушку из Рохана и отдаст ей то уважение, что давно задолжал. А если не отпустят… по крайней мере, она узнает: Боромир понял, кем она была на самом деле, и стал ей другом, пусть даже на изломанном дыхании последних минут.

С этими мыслями он зажал ладонь на ране и позволил Арагорну работать, пока стыд и боль сливались в едкий, но очищающий огонь.