Принц и дочь его (джен)

До аттестации оставалось семь недель. Ездить каждый день из Ислингтона в Коукворт Снейп счел пустой тратой времени, и за один вечер превратил чердак в жилую комнату. Он залатал крышу, вымел паутину, поставил узкую кровать и письменный стол у окошка с новым цветным стеклом, сквозь которое по утрам на половицы ложились красные и зелёные полосы света. Гектор оглядел комнату, вежливо, но прохладно поблагодарил, и, бросив сумку на стул, спустился следом за Снейпом вниз, ужинать. Его неясыть, которую он после долгих раздумий назвал Хутой, поселилась на балке под самым коньком крыши и с высоты наблюдала за всеми.

Первые три дня ушли на допрос. Снейп усадил мальчишку за стол, разложил перед ним чистый пергамент и вопрос за вопросом, час за часом, гонял его по всей школьной программе, вытягивая из него всё, что тот знал, не знал или думал, что знает. Дельфи ползала у них под ногами, строила из кубиков башни и время от времени требовала, чтобы Го посмотрел, но Го смотрел только на своего строгого экзаменатора, потому что тот не давал ему отвлечься ни на секунду.

Результат оказался неожиданным. В маггловской школе Гектор изучал астрономию, химию и алгебру и разбирался в них настолько хорошо, что Снейп, сперва пренебрежительно фыркавший на «все эти таблицы», к концу первого дня признал, что мальчишка понимает, почему реакция идёт и почему останавливается, а такого понимания не было и у половины его бывших шестикурсников. Память на цифры у него была почти пугающая. Латинские корни осели у него в голове из уроков биологии, и он угадывал смысл незнакомых заклинаний раньше, чем Снейп успевал их объяснить. Что же касается зельеварения и травологии, волшебные составляющие зелий он определял с одного взгляда, по виду, запаху и цвету среза, и знал не только их свойства, но и все способы, которыми торговцы в Лютном выдают дешёвое за дорогое и старое за свежее. Уличные порчи, сглазы и контрзаклятия к ним он знал на практике, потому что в Лютном эти навыки были вопросом выживания.

Зато трансфигурация лежала в руинах. Спичка под его палочкой упорно оставалась спичкой, разве что обугливалась с одного конца. Теорию чар он не слышал вовсе. Об истории магии имел представление, почерпнутое из разговоров в пабах, где каждый гоблинский бунт выглядел личным оскорблением рассказчику.

На четвёртый день Снейп прикрепил к стене кухни огромный лист пергамента. На нём было расписание занятий до самого дня экзамена: дисциплины, часы, темы, контрольные точки. Красным были отмечены разделы, по которым любит терзать студентов каждый из членов комиссии. Минерва всегда спрашивала трансфигурацию живого в неживое и смотрела, не дрогнет ли у экзаменуемого рука. Флитвик обращал внимание на постановку кисти и прощал ошибку в произношении, если движение палочки было безупречным. Слизнорт давал простое зелье и следил исключительно за порядком добавления ингредиентов, а потом непременно интересовался, нет ли у экзаменуемого именитых родственников. Хагрид, по всей вероятности, приведёт какую-нибудь особо зубастую тварь, потому что они ему нравятся, и лучше заранее выяснить, на что она способна.

— Откуда вы это всё знаете? — спросил Гектор, разглядывая пергамент.

— Я двадцать лет из года в год наблюдал за тем, как эти люди экзаменуют идиотов, — ответил Снейп. — Поневоле запоминаешь, на чём именно идиоты спотыкаются. Завтра подъём в шесть.

Подъём был в шесть, отбой в полночь, а иногда и позже. Снейп гонял его безжалостно и методично, пуская в ход все приёмы, отработанные за годы преподавания: неожиданные вопросы посреди объяснения, задания на время, разбор каждой ошибки до теоретического основания. Он требовал повторять движение палочкой по сорок раз, пока рука не начинала двигаться сама. Он заставлял пересказывать главы из Батильды Бэгшот, перебивая на середине фразы и требуя даты. Он варил вместе с Гектором зелья и выливал результат в раковину, если цвет на полтона отличался от положенного, а потом заставлял объяснять, на каком этапе это произошло. Раковина, кстати, была уже новой.

— Ещё раз, — говорил он, и это стало самым частым словом в доме.

Дельфи подхватила его на второй неделе. Она садилась на одеяло, наблюдала, как Гектор снова пытается превратить спичку в иголку, и, когда спичка обугливалась, строго сообщала: «Есё ваз». Гектор сначала ершился, потом начал смеяться, а к концу третьей недели тренировок спичка под его палочкой наконец стала тонкой, блестящей и острой. Дельфи захлопала в ладоши, а Снейп, внимательно осмотрев иголку, процедил: «Ушко кривое». Однако пергамент на стене в тот вечер получил первую зелёную отметку.

С танцем ананаса пришлось возиться дольше всего. Снейп закупил в маггловском супермаркете огромный ящик ананасов, и они приступили к делу. Неудачные попытки заканчивались тем, что фрукт разлетался на куски, превращался в кисель или начинал судорожно подпрыгивать, как в припадке. Дельфи съела столько неудавшихся танцоров, что Снейп всерьёз беспокоился за её пищеварение. Новая палочка слушалась Гектора с готовностью, которая поначалу пугала его самого, она мгновенно отзывалась на любое раздражение, и ананасы расплачивались за это. Сэндран злился, сжимал зубы, взмахивал палочкой снова и снова, но результат не приходил.

— Ты пытаешься им командовать, — сказал Снейп в одну из ночей, когда Дельфи давно спала, а на кухонном столе лежали останки шестого за вечер фрукта. — Танец невозможно приказать. Его можно только задать: ритм, амплитуду, порядок движений. Ты держишь в голове всю мелодию целиком и ведёшь его по ней, как ведут партнёршу на балу. Хотя откуда тебе знать, как ведут партнёршу на балу...

Гектор поднял на него воспалённые глаза, глубоко вдохнул и снова поднял палочку.

Ананас вздрогнул. Потом приподнялся над столом, качнулся вправо, влево, провернулся на макушке, отвесил поклон и опустился обратно на клеёнку.

Было два часа ночи. Свечи догорали в люстре.

— Сносно, — сказал Снейп и поднялся из-за стола.

Гектор счастливо смотрел ему вслед. Он знал цену снейповскому «сносно».

Последний вечер выдался душным. Окна стояли распахнутыми, с улицы доносился далёкий гул фабрики и крики мальчишек, гонявших мяч между заводскими заборами. Снейп снял со стены пергамент, пестрящий зелёными отметками, свернул его и положил на полку рядом с синей тетрадью. Гектор сидел за столом в новой мантии. Утром он должен был отправиться в Хогсмид, и Снейп велел надеть её заранее, чтобы ткань привыкла к хозяину, а хозяин к новой одежде. Дельфи спала в детской, обняв своего филина, и Хута сидела на подоконнике, таращась в темноту.

— Профессор, — начал Гектор, и Снейп сразу понял по интонации, что сейчас последует что-то, чего он слушать не желает. — Я хотел сказать, как я Вам благодарен за эти недели, и вообще за всё. Если бы не вы, я бы так и не узнал ничего об отце, и сидел бы сейчас в той камере, и никто не стал бы со мной возиться. Вы потратили на меня столько времени, сколько на меня никто…

— Довольно, — оборвал его Снейп. — Избавь меня от своего лепета. Я потратил на тебя время, потому что мне нужен помощник с образованием, а не бестолочь, способная только тюки ворочать. Если ты провалишься, и все эти семь недель окажутся выброшенными на ветер, и я, уверяю тебя, найду способ вычесть их из твоей доли. Благодарить будешь, когда получишь аттестат. А сейчас я не желаю это выслушивать.

— Можно ещё один вопрос? Если я сдам на шестой курс, меня ведь будут распределять. Шляпа и всё такое. Какой факультет вы бы мне посоветовали?

— Любой, — ответил Снейп, — кроме Слизерина.

Гектор поднял на него удивлённые глаза.

— Но вы же сами там учились. И отец мой тоже. Вы рассказывали про вашу тройку, про гостиную под озером, про то, что Слизерин учит думать на три хода вперёд. Вы были деканом! Почему кроме Слизерина?

Снейп поднялся, подошёл к окну и некоторое время смотрел на мальчишек с мячом, пока те не скрылись за поворотом.

— Потому что Слизерин теперь означает совсем другое, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — В ночь битвы за Хогвартс, когда Минерва попросила учеников остаться и защищать замок, слизеринскому столупришлось уйти. Не берусь судить, она их сама отправила: у половины из них родители стояли за другую сторону, но об этом теперь знает каждый, кто читал «Пророк». Каждый работодатель, каждый чиновник, каждый аврор, которому попадётся на глаза твоё личное дело, в курсе. Зелёный галстук после той войны стал удавкой на шее, Сэндран. А сын Мальсибера за слизеринским столом — это готовая статья на первую полосу. Ты, разумеется, будешь счастлив прочитать её в общем зале за завтраком.

— Но Шляпа ведь сама решает…

— Шляпа умеет говорить и слушать. Она залезает тебе в голову, видит, кто ты есть и кем мог бы стать, а потом взвешивает. И, если ты просишь, она учитывает твое мнение. Поттер попросил когда-то, и Шляпа его послушала. Так что, если она начнёт настаивать на Слизерине, проси что угодно другое. Рейвенкло тебе подойдёт: там ценят тех, кто умеет хорошо считать. Хаффлпафф тоже неплох: у них никто не станет спрашивать, кто твой отец, потому что им это, в сущности, безразлично. Даже Гриффиндор, если придётся, хотя мне будет неприятно об этом узнать.

Гектор долго молчал, вертя в пальцах палочку.

— А вы просили? — спросил он наконец. — Тогда, в одиннадцать лет?

Снейп посмотрел на него. Вопрос повис в душном воздухе кухни, и за ним всплыли в памяти и тот самый первый вагон Хогвартс-экспресса, и рыжие волосы на соседнем сиденье, и злой смех двух мальчишек напротив, и слово «Слизерин», которое Шляпа выкрикнула, едва коснувшись его головы.

— Мне не о чем было просить, — ответил он. — Иди спать. Портключ сработает в семь, и если ты опоздаешь, вся комиссия решит, что тебе в Гриффиндор.

Гектор поднялся, выпустил соскучившуюся сову на ночную охоту и пошёл к лестнице. На первой ступеньке он остановился.

— А если она будет настаивать, что мое место на Слизерине?

— Тогда спорь, — усмехнулся Снейп. — Ты это умеешь. Я проверял.

Его шаги давно смолкли где-то под самой крышей, а Снейп ещё долго сидел без сна, глядя на синюю тетрадь, лежавшую на полке рядом со свёрнутым пергаментом. Неожиданно наверху заскрипела кроватка, и в проёме лестницы показалась Дельфи: босиком, с филином под мышкой, с перепутавшимися пружинками волос.

— Папа, Го спит? — спросила она шёпотом, который у неё получался громче обычного голоса.

— Спит. Завтра он уедет учиться.

Дельфи подумала, переступила с ноги на ногу и подняла на него серьёзные тёмные глаза.

— А я?

Снейп ничего не ответил. Он подхватил её на руки и понёс наверх. Обходя дом, он задержался на мгновение у чердачной двери, а потом пошёл вниз, в темноту своей спальни, где на старых половицах ещё лежали бледные пятна от уличного фонаря.