Фламандская партия (гет)

К великому облегчению кардинала, Мари-Мадлен без колебаний согласилась в будущую среду посетить кружок Анны Австрийской. Девушка понимала: рано или поздно ей придется вернуться в свет. Избегать жизни при дворе означало бы теперь проявить неуважение к Их Величествам, но, что самое главное, поставить под удар дядю, который, хотя и утверждал, что ему совершенно не вредит ее затворничество, рисковал стать объектом монаршего недовольства. В конце концов, думала Мари, вечер в обществе придворных дам намного лучше многолюдного бала или какой-нибудь театральной премьеры, на которой вельможные зрители только и заняты тем, что беззастенчиво разглядывают друг друга!

Ришелье был чрезвычайно рад, что не пришлось прибегать к уговорам — ему вообще хотелось как можно меньше говорить о приглашении Анны Австрийской, ибо это неизменно приводило его в состояние печали, волнения и какой-то неопределенной душевной смуты, которые он боялся обнаружить в присутствии племянницы.

Кардинал был до глубины души тронут предложением королевы. Сначала она спасла его от смерти, теперь — от гнева короля... Деликатно протянув ему и мадам де Комбале руку помощи, Анна снова стала для него добрым гением. Прекрасным добрым гением, которого он даже не имел возможности поблагодарить…

Но, слава богу, Мари не задавала лишних вопросов. Лишь накануне, когда они вдвоем сидели у камина, наслаждаясь спокойствием вечера и обществом друг друга, девушка спросила:

— Мне следует что-нибудь знать перед визитом к Ее Величеству?

Кардинал пожал плечами:

— Свет смотрит десятками глаз и слышит сотнями ушей. Но вы и так об этом знаете.

Мари задумалась, глядя на то, как маленький Фелимар, устроившись у дяди на коленях, увлеченно грыз его пальцы.

— А как же недавний заговор? Мне бы не хотелось ненароком позволить вашим врагам извлечь выгоду из моего возвращения в свет.

— Заговор раскрыт. Принц и его сообщники высланы из Парижа; мятежные дворяне казнены. Теперь, когда прошло всего несколько месяцев, вряд ли кто-то в здравом рассудке решится на новую интригу против короля.

— И вас?

Ришелье поднял брови, выразительно давая понять, что это естественный порядок вещей.

— Во всей Франции вряд ли найдется человек, который с большей готовностью, чем я, отдал бы жизнь за монарха и благополучие страны. Я — первый слуга Его Величества (хоть многие и утверждают обратное), а это, как вы понимаете, делает меня и первым в списке неугодных.

— Да, но королева?.. Она ведь никогда не была в числе ваших доброжелателей?

Кардинал вдруг нахмурился. Кажется, Фелимар слишком увлекся игрой и чувствительно укусил его.

— Не беспокойтесь. Я принял все необходимые меры, удалил людей, которые могли бы оказывать на нее дурное влияние. В кругу Анны Австрийской вам ничего не угрожает, — чуть более настойчиво добавил Ришелье, не позволяя племяннице возразить. — К тому же, там будет много знакомых вам лиц. Как вы помните, когда Медичи уехала в ссылку, часть ее придворных дам отошла по наследству королеве.

Мари улыбнулась шутке дяди и снова задумалась.

Несмотря на внешнее спокойствие, девушка очень волновалась. Она убеждала себя, что была фрейлиной Марии Медичи в самые трудные для их семьи времена, а потому прошла школу придворной жизни, суровее которой и представить себе нельзя; что вряд ли общество Анны Австрийской будет более враждебно, чем общество королевы-матери в канун дня Святого Мартина… Но стоило мадам де Комбале в назначенный день оказаться на пороге Лувра, как ее одолело тяжелое, неприятное чувство, вызванное волной дурных и просто печальных воспоминаний. Точнее даже, не самих воспоминаний — ибо они обыкновенно хранятся в конкретных образах, а их Мари-Мадлен старательно пыталась забыть, чтобы не впадать в грех злопамятства, — а смутного ощущения воспоминаний, смешанного с разочарованием.

Покидая пять лет назад Париж ради монастырской жизни, она твердо решила, что никогда больше не вернется ко двору, не будет фрейлиной, не переступит порог Лувра и уж тем более — Люксембургского дворца. Виной была не только Мария Медичи, которая наговорила ей множество страшных вещей, до сих пор отзывавшихся в душе девушки болью, но и сама атмосфера тех лет.

Воинственно настроенные против Ришелье фрейлины королевы-матери обсуждали каждый шаг Мари-Мадлен, упрекали в тупом ханжестве, высмеивали ее неудачный брак, осуждали за будто бы показную религиозностью… Ее обвиняли и в шпионаже, что, впрочем, было очередной неправдой — даже в самые трудные времена Ришелье не прибегал к помощи Мари, никогда не принуждал делиться тем, что она знала. Со свойственной ему деликатностью он не желал ставить ее в нравственно тяжелое положение, где ей пришлось бы выбирать между верностью королеве, которой, как и все фрейлины, она присягала на верность, и чувством долга перед опекуном. Ришелье претила даже сама мысль о том, чтобы использовать любимую племянницу в качестве шпионки, превращать в одну из сотен марионеток, которые служили его интересам.

Мари мужественно противостояла сплетням и продолжала честно служить Медичи, которая тем временем с поистине итальянским азартом вносила свой вклад в придворные пересуды — именно она в отместку опальному фавориту первой распустила слух, будто девушка на самом деле была его любовницей.

Впрочем, затевая пересуды, придворные дамы редко задерживались на мадам де Комбале и быстро переходили к ее дядюшке. Мари-Мадлен никогда не была мадам де Комбале, но всегда — племянницей Ришелье. В ней и сквозь нее видели только герцога.

После дня Святого Мартина и неудачной попытки Медичи свергнуть кардинала, королеву-мать отправили в ссылку во Флоренцию. Ее окружение распалось. Пользуясь удобным моментом, Мари-Мадлен отправилась в монастырь, решив раз и навсегда (как ей тогда казалось) порвать с придворной жизнью.

Порвать, чтобы теперь вновь стоять на пороге королевской гостиной…

От горьких воспоминаний у мадам де Комбале похолодели руки; в желудке сжался ноющий ком тревоги и волнения. Стараясь вернуть самообладание, она сцепила пальцы и случайно коснулась изящного кольца с сапфиром — подарка, который сделал ей дядя в честь возвращения домой.

При мысли о самом родном человеке, чью любовь и сердечную теплоту она вдруг явственно ощутила, девушка едва заметно улыбнулась.

«Мари-Мадлен де Виньеро, маркиза де Комбале!» — церемонно объявил лакей и с поклоном отступил в сторону, приглашая ее войти.

Она будет мужественной.

Ради дяди. Ради своей семьи.

С этими мыслями мадам де Комбале смело шагнула в гостиную.

* * *

Королева рассчитала абсолютно верно: она пригласила мадам де Комбале в самом конце партии, когда в гостиной не было никого, кроме Людовика и Ришелье, в расчете, что когда придворные узнают, что племянница кардинала приглашена к ней на вечер, то логично рассудят, что инициатива исходила от Его Величества, который в тот период всячески старался примирить мятежную супругу с первым министром.

Как выяснилось со временем, все так и вышло. Придворные, свято верившие, что примирение Ришелье и Анны Австрийской было фиктивным, стали живо обсуждать бессердечие Людовика: будто бы это он ввел мадам де Комбале в круг супруги, и бедной королеве ничего не оставалось, кроме как смириться с присутствием маркизы. (Впрочем, даже самые критично настроенные придворные вскоре были вынуждены признать, что девушка была очень мила и составляла полную противоположность своему высокомерному родственнику).

Королева хотела помочь кардиналу и отвести от него растущее недовольство Людовика. Однако кроме этого желания, совершенно чистого и искреннего, в ее душе зрел и иной мотив, который королева так тщательно скрывала от самой себя, что почти не осознавала. Она хотела понять, какую роль на самом деле играла мадам де Комбале в жизни кардинала.

В кругу королевы всерьез предполагали, что Ришелье прячет племянницу из ревности, как свою любовницу. Это предположение вполне можно было посчитать очередными выдумками, подхваченными знатью вслед за памфлетистами, однако поведение герцога действительно было странным.

Говорили, кардинал часто ездил в монастырь, где жила девушка, и подолгу оставался с ней наедине. Каким-то чудом он сумел выпросить у Папы Римского (с которым находился в ужасных отношениях) специальное бреве, в котором понтифик запрещал мадам де Комбале принять постриг. Когда же девушка, наконец, вернулась в столицу, она поселилась во дворце дяди и почти никуда не выезжала, проводя большую часть времени наедине с кардиналом или в компании его друзей, состоявшей исключительно из мужчин.

Необычная горячность на грани отчаяния, с которой Ришелье пытался вернуть племянницу в Париж, приводила в замешательство даже тех, кто симпатизировал герцогу. От сдержанного, холодного Ришелье трудно было ожидать такой страстности; еще труднее было вообразить, чтобы он поступился гордостью и пошел на унижение перед своим давним противником, Урбаном VIII. Для этого нужны были веские причины, потенциальный список которых оказывался далеко не лестным для герцога.

В самом деле, разве может в таких обстоятельствах идти речь только о родственной привязанности?

Анна Австрийская прекрасно знала, какие нелепости часто циркулируют в свете, поэтому не была склонна доверять всему, что слышит; тем более если слухи касались Ришелье. Она имела возможность познакомиться с другим кардиналом, с сокрытой ото всех сентиментальной стороной его души, способной на нежные чувства и глубокие переживания, поэтому вполне верила, что Ришелье, у которого не было собственной семьи, мог иметь исключительно отеческую привязанность к племяннице. Тем более что он был ее опекуном и, как говорили, нередко называл девушку дочерью.

Однако невольное сомнение, этот известный предвестник ревности, незаметно отравляло душу Анны Австрийской подозрительностью. А потому, стоило мадам де Комбале появиться в Голубой гостиной, как она стала объектом пристального внимания.

— Добро пожаловать, мадам! — произнесла королева, выходя навстречу Мари-Мадлен, которая, в соответствии с самыми строгими правилами придворного этикета, сразу же склонилась в глубоком реверансе. Анна Австрийская мягко улыбнулась и жестом позволила девушке подняться. — Мы очень рады видеть вас сегодня!

— Это большая честь для меня, — ответила маркиза, выпрямляясь.

На мгновение глаза женщин встретились. Прежде чем мадам де Комбале поспешила опустить взгляд, дабы не показаться непочтительной, королева успела тщательно ее разглядеть.

Размышляя накануне, Анна ловила себя на мысли, что помнит девушку лишь смутно: в свите Марии Медичи мадам де Комбале всегда держалась скромно, даже робко, и никогда не стремилась обратить на себя внимание, поэтому ее легко затмевали другие, более энергичные дамы.

Маркиза была еще очень молода. Несмотря на то, что стараниями Ришелье в распоряжении Мари-Мадлен были лучшие портные и ювелиры королевства, она не стала изменять своим привычкам и облачилась в черное, отливающее глубокой морской синевой платье, отделанное скромным кружевным воротником и манжетами. Ничего не скрывая и намеренно не приукрашивая, оно подчеркивало естественную, благородную красоту владелицы. Собранные в аккуратную прическу волосы мягкой волной ниспадали на плечи, обрамляя спокойное лицо. У самого основания шеи маркизы поблескивала тонкая цепочка с простым золотым крестом, а на маленькой, узкой руке блестело кольцо с сапфиром.

Анна Австрийская доброжелательно улыбнулась и чуть повела рукой, указывая в сторону придворных дам.

— Позвольте представить вам моих фрейлин. Впрочем, я подозреваю, многие из них вам очень хорошо знакомы.

В самом деле, в их числе оказались и Катрин де Сен-Мор, и Катрин ле Вуайе, состоявшая когда-то гувернанткой при дочерях Марии Медичи, и графиня де Лансак, приходившаяся дальней родственницей Ришелье и Мари-Мадлен⁽¹⁾… Начальствовала же над дами, коих было около дюжины, чопорная и важная до монументальности Мари-Катрин де Ларошфуко, маркиза де Сенесе.

Мари стоило больших трудов, чтобы не улыбнуться.

Мадам де Сенесе, которая слишком много времени провела при дворе и которая, будучи гофмейстриной не столько по службе, сколько по призванию, по-прежнему видела в ней одну из фрейлин королевы-матери, а потому держалась строго и официально, словно в любой момент была готова отчитать ее или указать на неподобающее поведение. Девушку это очень забавляло, особенно когда она с облегчением вспоминала, что больше не должна служить при дворе.

Когда закончили представлять дам, Мари-Мадлен увидела, что из воинственно настроенных по отношению к дяде людей в свите остались разве что мадам де Сенесе (но она была слишком поглощена своими обязанностями, чтобы предпринимать какие-то самостоятельные действия) и безмолвная Бернадетта де Рохас — наперсница королевы, приехавшая вместе с ней из Испании.

Присутствие последней искренне удивило мадам де Комбале. Она слышала, что после последнего заговора дядя удалил испанку от двора, однако вскоре позволил ей вернуться и спокойно служить королеве, как раньше.

Мари, которая знала о злопамятности и осторожности кардинала, находила его решение очень странным. Безусловно, в нем был смысл и расчет… но в чем же он тогда заключался? и почему дядя сказал, что в окружении Анны Австрийской не осталось никого, кто мог бы представлять для их семьи опасность?

Размышления Мари вскоре прервались, ибо дамы были приглашены в соседнюю комнату, которая представляла собой нечто среднее между маленьким залом и просторной гостиной.

Стены здесь были отделаны венецианской штукатуркой теплого белого цвета. Под самым потолком стены обрамляли барельефы в виде переплетенных цветов и растений с плодами и птицами. Фреска на потолке изображала идиллический пейзаж с шествием богов на свадьбу Пелея и Фетиды.

Гостиная, которую, как узнала мадам де Комбале, называли «Итальянской», была обставлена достаточно просто. Ближе к огромному камину, украшенному гербом Бурбонов, где уже весело трещал огонь, были расставлены резные кресла с широкими спинками, несколько мягких кушеток-клине, а также столики с мраморными столешницами, декорированные в пандан к цветочным барельефам на стенах. Пол здесь устилали несколько тонких ковров с бежево-коричневыми узорами. В отличие от прошлой гостиной, где Мари-Мадлен успела заметить несколько пейзажей с садами, а также известный сюжет с Венерой и Марсом в миртовой роще, здесь совершенно отсутствовали картины⁽²⁾.

В противоположном углу зала располагался массивный клавесин Рюккерса с двумя мануалами и расписными панелями⁽³⁾. Слева и справа от инструмента стояли два торшера с дюжиной свечей, отчего пространство превращалось в импровизированную сцену. Благодаря скромному убранству, отсутствию массивной мебели, штофных обоев и пушистых ковров, звуки в зале отдавались легким, едва уловимым эхом, подходящим как нельзя лучше для исполнения камерной музыки.

Мадам де Комбале на правах гостьи заняла кресло подле Анны Австрийской; дамы же расселись чуть позади, в соответствии с установленным порядком и чином. Лакеи принесли серебряные подносы с чашечками китайского фарфора, в которых еще дымился горячий шоколад, сваренный на испанский манер с гвоздикой, корицей и цедрой апельсина, а также блюдца с засахаренными фруктами.

Когда заиграл клавесин, и певица придворного театра начала исполнять арию Музыки из оперы «Орфей» Монтеверди⁽⁴⁾, зал наполнился густым, ярким, но при этом удивительно уютным звуком, и Мари-Мадлен, которая до сих пор пребывала в напряжении, незаметно для себя так погрузилась в музыку, что забыла обо всех своих беспокойствах.

Анна Австрийская тем временем украдкой наблюдала за мадам де Комбале и думала о том, как мало она походила дядю. В ее облике были лишь отдельные черты, которые неуловимо напоминали о родстве с кардиналом: нос с горбинкой, высокий лоб, чуть вытянутое лицо, которое вкупе с темным нарядом придавали девушке аскетичный вид, стройное сложение… и глаза — у мадам де Комбале были очень красивые серо-синие глаза, которые напоминали королеве выразительные глаза Ришелье.

Взгляд маркизы, как и диктовали правила приличия, не задерживался долго ни на одном лице, ни на одном предмете. Однако сквозь эту светскую поверхностность читалась проницательность: Анна Австрийская ловила себя на мысли, что ей некомфортно от взгляда девушки, который, скользя по вещам и лицам, словно проникал в самую их суть и мог видеть то, что сокрыто.

Небольшой концерт тем временем продолжался. Звучали, арии итальянских опер (особенно удались «Плач Ариадны» Монтеверди и «Любовь, чего ты ждешь?» Каччини); исполнили и мадригалы Якопо Пери, немного старомодные, но не потерявшиеся своего очарования⁽⁵⁾.

Казалось, музыка подействовала благотворного не только на Мари-Мадлен: придворные дамы будто тоже успокоились и теперь вели себя более непринужденно. Фрейлины стали живо обсуждать концерт, делиться впечатлениями; они обменивались мнениями, шутили, играли и пели сами — словом, круг Анны Австрийской вернулся к своей нормальной жизни, которая ненадолго была нарушена появлением посторонней.

Немалую роль в установлении дружеской атмосферы сыграла сама королева, которая, хотя и держалась чуть в стороне (она походила на мать, которая с удовольствием наблюдает за развлечениями детей и поощряет их, но не принимает в них деятельного участия), проявляла к Мари-Мадлен расположение, которое, как потом говорили при дворе, выглядело весьма натурально и наверняка стоило Ее Величеству огромных внутренних усилий.

Поскольку среди придворных дам было немало тех, кто знал мадам де Комбале и симпатизировал ей и Ришелье, девушку всячески старались втянуть в жизнь кружка, причем весьма успешно. Госпожа де Сен-Мор рассказала, что Мари-Мадлен прекрасно играет на клавесине, и дамы стали просить ее исполнить что-нибудь. К великому удивлению фрейлин, ожидавших что-то лирическое или даже религиозное, девушка заиграла «Какие красоты, о смертные!» Боэссе, чем привела всех в неописуемый восторг. Фрейлины запели и даже мадам де Сенесе бодро постукивала в такт острым носком туфли⁽⁶⁾.

Отдав дань музыке, кружок Анны Австрийской обратился к еще одному популярному при дворе и в салонах развлечению — игре в литературные фанты. Дамы по очереди вытягивали из бархатного мешочка листочки бумаги и отвечали на вопросы, отгадывали загадки, шарады… Когда очередь дошла до мадам де Комбале, все невольно замолчали, с интересом ожидая, какое задание попадется девушке.

Мари-Мадлен достала кусочек бумаги, на котором было написано: «Прочесть стихотворение на испанском языке».

— Если мадам попался неудобный фант, то, как гостью, мы можем освободить ее от задания, — доброжелательно сказала Анна Австрийская, видя каким сосредоточенным вдруг стало выражение лица мадам де Комбале.

— Нет, отчего же… — задумчиво проговорила девушка и улыбнулась.

Несколько мгновений она, перебирая на пальце кольцо с сапфиром, смотрела перед собой, припоминая. Затем, все так же глядя перед собой, прочла:

Esos rasgos de luz, esas centellas

que cobran, con amagos superiores,

alimentos del sol en resplandores,

aquello viven que se duelen dellas.

Flores nocturnas son; aunque tan bellas,

efímeras padecen sus ardores:

pues si un día es el siglo de las flores,

una noche es la edad de las estrellas.

De esa, pues, primavera fugitiva

ya nuestro mal, ya nuestro bien se infiere:

registro es nuestro, o muera el sol o viva.

¿Qué duración habrá que el hombre espere,

o qué mudanza habrá que no reciba,

de astro que cada noche nace y muere?⁽⁷⁾

В гостиной повисла тишина. Придворные дамы, а особенно — королева, не могли поверить своим ушам: племянница кардинала Ришелье вдруг читает стихи героической испанской драмы!

— Dios mío! Qué magnífico!⁽⁸⁾ — с неподдельным восторгом воскликнула Анна Австрийская, и в честь мадам де Комбале раздались самые бурные аплодисменты. Даже чопорная мадам де Сенесе не могла скрыть удовлетворения и одобрительно кивнула девушке.

— Я думаю, — продолжила королева, когда восторг улегся, — все согласны с тем, что победительницей нашей игры должны стать мадам де Комбале?

Предложение королевы было встречено горячей поддержкой, и Катрин де Сен-Мор торжественно преподнесла девушке приз — веер-бризé из слоновой кости, такой изящной и тонкой работы, что издали он походил на воздушное фламандское кружево.

Затем, поскольку в тот день погода благоволила, а до обеда оставалось больше часа, дамы вышли на прогулку в сад Лувра.

* * *

— Ваша Величество, — сказала Мари-Мадлен, когда дамы, шедшие позади, отдалились на такое расстояние, что не могли слышать их разговора, — мне бы хотелось еще раз сердечно поблагодарить Вас за приглашение. Я счастлива, что мой первый за несколько лет выход в свет состоялся именно сегодня и именно здесь.

Анна Австрийская улыбнулась и поглубже вдохнула свежий, прохладный воздух.

— Наш круг очень камерный, но я надеюсь, Вам не пришлось сегодня скучать.

— Отнюдь! Я с трудом могу вспомнить, когда так хорошо проводила время.

— Признаться, мадам, вы очень удивили нас сегодня, — помолчав, заметила королева. — No sabía que hablabas español⁽⁹⁾.

— Solo un poco⁽¹⁰⁾, — застенчиво улыбнулась мадам де Комбале. — Но определенно недостаточно, чтобы поддержать содержательную беседу с Вашим Величеством.

Королева тихо рассмеялась.

Мари-Мадлен вдруг поймала себя на мысли, что никогда не видела и слышала, чтобы Анна Австрийская смеялась. Тем более искренне.

— Еще больше меня удивил Ваш выбор стихотворения. Не думала, что в доме Его Высокопреосвященства читают героические драмы Кальдерона.

— Господин кардинал очень любит поэзию и с интересом следит за развитием этого искусства не только во Франции, но и за ее пределами. К тому же, сюжет драмы очень благороден: история о христианском самопожертвовании и чести радует и возвышает душу каждого католика. Тем более — священника⁽¹¹⁾.

Анне Австрийской подумалось, что ей приятно это слышать. Однако она прекрасно понимала, что мадам де Комбале могла говорить так исключительно из вежливости, чтобы угодить ей и создать благоприятный образ дяди. Тем более, маркиза обладала светской ловкостью, неожиданной для девушки, безвыездно прожившей последние несколько лет в монастыре.

— Испанскому языку вы обучились дома?

— Да, отец настоял на этом. Под его бдительным руководством я начала изучать испанский, итальянский, латынь и древнегреческий. Он считал, что это очень пригодится не только при дворе, но и в жизни.

— Господин кардинал? — рассеянно переспросила королева.

— Нет, мой отец, сеньор де Понкурле. Впрочем, вы совершенно правы, Ваше Величество, — тихо добавила девушка. — Его Высокопреосвященство после смерти родителей стал моим опекуном и в самом деле заменил мне родителей.

Девушка улыбнулась, но в ее улыбке и особенно глазах, снова напомнивших королеве красивые глаза Ришелье, читались благодарность и светлая печаль.

— Вы воспитывались в Париже?

— Нет. Сначала в Глене, в замке родителей, потом в Пуату. Когда мне было одиннадцать, умерла матушка, и меня взяла на воспитание бабушка, мадам де Ришелье. Они с дядей очень много сделали для нас с братом.

Королева вспомнила, что слышала о маркизе де Понкурле от придворных — в ее кружке пересказывали слухи о том, что некоторое время назад кардинал Ришелье крупно поссорился с племянником, который вел легкомысленный образ жизни и за пару лет успел наделать карточных долгов почти на миллион ливров. Герцог выставил молодого человека из дома и даже исключил из завещания, после чего маркиз уехал за границу.

Воспоминания о семье и брате наверняка расстраивали девушку, поэтому Анна Австрийская решила не продолжать тему. Она мягким жестом предложила свернуть на соседнюю аллею, обсаженную высокими платанами, чьи серые ветви образовывали над дорожкой огромный свод и были усыпаны молодой, нежно-зеленой листвой.

Перед Мари-Мадлен и королевой открылся вид на изящный павильон Флоры.

— Во дворце Вашего Величества чудесный парк, — сказала девушка, наслаждаясь живописным видом.

— О, поверьте, моя дорогая, это лишь слабое подобие того, что можно сделать! — покачала головой Анна Австрийская. — К сожалению, в Лувре совершенно не приживаются испанские цветы. Когда-то я очень старалась приспособить их к здешнему климату, создать прекрасный королевский сад, уютный, как дома, в родном Вальядолиде. Но Париж оказался слишком суров, так что я давно уже оставила всякие попытки вырастить даже простой жасмин.

Мари-Мадлен внимательно посмотрела на гордый профиль королевы.

— Ваше Величество любит жасмин?

— Да, это мой самый любимый цветок.

— К сожалению, здешняя погода и правда не благоволит... — понимающе кивнула мадам де Комбале. — Господину кардиналу пришлось выстроить оранжерею с каменными стенами, чтобы противостоять ей.

— В самом деле?

— Да… Внутри круглый год тщательно поддерживается тепло, поэтому даже в самые суровые зимы оранжерея полна экзотических растений, цветов и деревьев. Это большое, светлое здание, которое обыкновенно никто не замечает… Хотя, мне кажется, что это самая прекрасная часть сада господина кардинала, его сердце. Испанский жасмин, о котором упомянули Ваше Величество, цветет там почти все время.

— Мы все наслышаны о садах Пале-Кардиналя, — ответила королева, избегая смотреть на собеседницу, — однако об оранжерее я узнаю впервые.

— Вашему Величеству никогда не доводилось бывать в садах Пале?

— Нет, — ответила Анна Австрийская с вежливой улыбкой. — Никогда.

Женщины дошли до конца аллеи и остановились, ожидая, когда к ним присоединятся придворные дамы, оставшиеся далеко позади.

— Но я не сомневаюсь, что там очень красиво.

— В таком случае, Ваше Величество, — неожиданно сказала Мари-Мадлен с почтительным поклоном. — Для господина кардинала будет великим счастьем, если Вы окажете нам честь и посетите Пале с визитом.

* * *

Весь день Ришелье не находил себе места от волнения.

Утром он больше часа беседовал с отцом Жозефом, который сразу же после этого отправился в Пуату, чтобы завербовать наемников для резерва. Причем снова отправился пешком! Герцог уговаривал монаха воспользоваться его экипажем, напоминал о дурной для здоровья погоде, опасностях в дороге, однако капуцин остался как всегда непреклонен, обосновав на этот раз свой отказ тем, что так ему будет проще собрать необходимые сведения и понять настроения народа.

Сначала Ришелье списал свое состояние на волнение за друга, но потом к нему зашла Мари, чтобы проститься перед отъездом к королеве. Кардинал выразил восхищение племянницей, которая сильно волновалась, хотя всячески старалась это скрыть, чтобы не расстраивать его.

— Волнуетесь? — тихо спросил герцог и взял руку девушки в свои (ее ладонь была холодной, как это бывало всегда, когда она тревожилась).

— Нет. Разве что совсем немного…

— Вы прекрасны! Поэтому волноваться стоит не вам, а придворным дамам, которых вы сегодня затмите.

— Это ни к чему. Единственное, чего я желаю, так это мира между вами и королевской семьей. Чтобы никто и ни в чем не мог вас упрекать.

— Вы мой ангел, — улыбнулся Ришелье и с отеческой нежностью поцеловал девушку на прощание в лоб.

Когда мадам де Комбале ушла, он некоторое время смотрел ей вслед, мысленно благословляя. Кардинал чувствовал, что волнуется даже больше, чем Мари. Будто это ему, а не ей предстояло провести целый вечер в обществе Анны Австрийской!

Впрочем, было еще что-то, что заставляло Ришелье беспокоиться. Ум с беспощадной обстоятельностью рисовал кардиналу картины неприятных ситуаций, которые могли произойти на вечере. К тому же придворные дамы… Он прекрасно знал, какими беспощадными они бывают. Глядя на одухотворенную Мари, на ее чистоту и скромность, Ришелье боялся, что кто-то снова посмеет обидеть ее, расстроить, оскорбить… что она в конце концов снова уедет, но теперь уже навсегда. Единственное, что успокаивало герцога так это мысль, что Анна, со свойственными ей мудростью и проницательностью, не допустит в своем кругу нечто подобное. Она ведь наверняка понимает, как ценна Мари для его жизни.

Словом, Ришелье одолевало разом множество сомнений, мыслей и страхов, которые он не мог и не хотел проанализировать до конца. Поэтому, отчаявшись разобраться в себе и отыскать истинную причину своих чувств, герцог поступил так, как поступал всегда в периоды душевного непокоя — сел работать.

Он разобрал все письма, проверил черновики документов и, снабдив их разгромными комментариями и правками, отправил обратно в канцелярию, пригрозив увольнением всем, кроме Шарпантье, который по счастливому стечению обстоятельств в тот день отсутствовал.

Когда Мари-Мадлен вернулась в Пале-Кардиналь в половине восьмого, она застала дядю погруженным в расшифровку секретных донесений.

— Не помешаю? — робко спросила девушка, выглядывая из-за портьеры, скрывавшей дверь.

— А, Мари! Вы уже вернулись! Входите же, прошу вас! — с улыбкой отозвался герцог и указал на кресло подле письменного стола. Весь день он с нетерпением ждал возвращения Мари, но сейчас, когда она, наконец, вернулась, он чувствовал, что больше всего на свете желал бы избежать беседы.

Девушка бесшумно прошла в кабинет, по пути погладив дремавшего на столике у камина Люцифера, и опустилась в кресло: она выглядела уставшей, но вполне счастливой.

— Ну, как все прошло? — с деланной живостью спросил Ришелье.

— Кажется, все было отлично. Не думала, что скажу это, но я даже получила удовольствие.

Кардинал ласково посмотрел на племянницу, приглашая рассказать подробнее.

Мари-Мадлен поведала ему о том, как ее приняла королева, рассказала о камерном концерте в Итальянской гостиной (кардинал поинтересовался, кто пел; услышав, что это была Элоиза Акамбрэ, назвал ее выбор удачным, однако заметил, что ноты третьей октавы даются ей не так непринужденно, как следовало бы), об игре в литературные фанты и продемонстрировала дяде выигрыш (кардинал обратил внимание, что веер попадал в перечень предметов роскоши, запрещенных во Франции, однако разумно решил оставить это замечание при себе). Мари-Мадлен также мельком упомянула о присутствии Бернадетты де Рохас, однако эта деталь, как и предполагала девушка, не вызвала у дяди никакого отклика.

Когда племянница мимоходом выразила восхищение переделанным фасадом галереи, соединявшей Лувр и Тюильри, где теперь обустраивали что-то вроде зимнего сада (такого большого, что король в приступе меланхолии умудрялся устраивать там конную охоту на лис), Ришелье вдруг спросил, отрываясь от бумаг:

— Хотите, я построю для вас такой же в Пале?

Его вопрос прозвучал так серьезно, что не оставалось сомнений — стоило племяннице кивнуть, как в ту же минуту дворец на улице Сен-Оноре прирос бы еще одним грандиозным крылом.

— Вы же знаете, дядюшка, мне ничего не нужно! — улыбнулась Мари, которую неизменно трогало желание кардинала окружить ее заботой. — Я не желаю ничего, кроме как иметь возможность быть рядом с вами!

— Вы лишаете меня всякой возможности сделать вас счастливой! — с досадой вздохнул кардинал и продолжил делать пометки.

— Я счастлива с тех пор, как вы согласились видеть меня подле себя. К тому же, строительство еще одной галереи сведет с ума несчастного Мирамбо! Он и так день и ночь занят садом. К слову, о саде… Ее Величество была так добра, что показала мне сады Лувра. Все время прогулки мы много беседовали наедине.

— Так значит, Ее Величество благоволила вам? — вежливо поинтересовался Ришелье.

— Да. Кажется, беседа была ей приятна. Мы начали с музыки и незаметно перешли к совершенно посторонним предметам: испанскому языку, цветам… Я рассказала о том, какой прекрасный сад Вы создали во дворце за эти годы.

Ришелье, поигрывая пером, пристально смотрел в шифровку, но ничего в ней не видел.

— Ее Величество с большим интересом слушала о чудесах, которые творит наш славный Мирамбо, и посетовала на королевского садовника, который не слишком хорош в обращении с экзотическими цветами. Только вообразите, ему даже не удается вырастить приличный жасмин!

Ришелье продолжал смотреть в документы. Пауза мучительно затягивалась; если бы не страх обидеть Мари своим невниманием, он бы ни за что на свете не рискнул продолжить разговор.

— В самом деле? И что же вы ответили?

— Я ответила, что Вы сочли бы за честь, если бы Ее Величество посетила сад и оранжерею Пале-Кардиналя и своими глазами увидела созданную Вашими усилиями красоту.

Ришелье поднял испуганный взгляд на племянницу.

— Что-то не так? — рассеянно спросила девушка, глядя на бледного дядю.

— Нет… Нет, все в порядке… Просто… — герцог бессмысленным движением переложил бумаги на столе и откинулся в кресле, беспокойно поглаживая бороду. Он изо всех сил старался скрыть волнение, но, кажется, чем больше он старался, тем хуже у него получалось. — Просто это так неожиданно! Я сто лет не принимал гостей...

— У меня — первый за много лет выход в свет. У вас — первый за много лет визит августейшей особы. Разве не прекрасно?

— Да, но… Нужно тщательно подготовиться. Какого числа приедет Ее Величество?

— Королева в сопровождении придворных дам согласилась посетить нас в будущую среду.

— Отлично, — ответил кардинал, а про себя тем временем подумал:

«Это катастрофа!»

---

1) Перечисленные придворные дамы были лояльны кардиналу и дружны с мадам де Комбале.

Вернуться к тексту

2) Распространенный с эпохи Ренессанса сюжет изображает двух любовников — богиню любви Венеру и бога войны Марса, и символизирует победу любви над войной, отсылая к идее гуманиста Марсилио Фичино, что «Любовь побеждает все» (Amor Vincit Omnia). Художники часто включали в сцену изображения миртовых деревьев, которые считались атрибутами Венеры и символами вечной любви (мирт — вечнозеленое растение).

Вернуться к тексту

3) Брабантская династия Рюккерсов занималась производством клавесинов, которые были известны во всей Европе и по сей день считаются эталонами барочных инструментов.

Вернуться к тексту

4) Ария Музыки «Dal mi permesso» из оперы «Орфей» Монтеверди (https://www.youtube.com/watch?v=LwndvoeCXos)

Вернуться к тексту

5) «Плач Ариадны» Монтеверди (https://www.youtube.com/watch?v=24D7qE5KTmM), «Любовь, чего ты ждешь?» (Amor ch'attendi) Джулио Каччини (https://www.youtube.com/watch?v=lGESRsAmdr8). Один из мадригалов Якопо Пери — «In qual parte del ciel» (https://www.youtube.com/watch?v=-7YWvDhi38o). Перечисленные композиторы были чрезвычайно популярны в описываемый в фанфике период.

Вернуться к тексту

6) Антуан Боэссе — композитор, суперинтендант королевского двора Франции, учитель музыки Анны Австрийской. Вместе с тестем Пьером Гедроном считался самым влиятельным композитором первой половины XVII века (его сочинения очень ценил Людовик XIII). Произведение ««Quelles beautés, Ô mortels!» («Какие красоты, о смертные!»), которое исполнила Мари-Мадлен не только было приятно собравшимся, но и стало изящным способом выразить восхищение концертом и вечером, ибо это восклицание часто использовалось в поэтических текстах, чтобы выразить изумление перед великолепием чего-либо (https://www.youtube.com/watch?v=0_5xLdKXW3A).

Вернуться к тексту

7) Рассыпанные по небу светила / Нам темной ночью поражают взгляд / И блеск заемный отдают назад, / Которым солнце их, уйдя, снабдило. / На вид цветы ночные так же хилы. / Нам кажется, не дольше дня стоят / Горящие цветы садовых гряд, / А звезды выживают ночь насилу. / И наши судьбы — зданья без опор. / От звезд зависит наша жизнь и рост. / На солнечном восходе и заходе /Основано передвиженье звезд. / На что же нам, затерянным в природе, / Надеяться, заброшенным в простор? (фрагмент из драмы «Стойкий принц» Педро Кальдерона в переводе Б. Пастернака)

Вернуться к тексту

8) Боже мой! Великолепно! (исп.)

Вернуться к тексту

9) Не знала, что Вы говорите по-испански (исп.)

Вернуться к тексту

10) Совсем немного (исп.)

Вернуться к тексту

11) «Стойкий принц» — драма Педро Кальдерона, повествующая о жизни и смерти инфанта Фернандо, который попал в плен к мусульманам Марокко. В качестве выкупа за него потребовали город Сеуту, который был цитаделью христианства в Африке, однако принц отказался и умер в плену, став образцом христианской стойкости. Пьеса была написана в 1628 году, но впервые опубликована только в 1636-ом. Так что нами здесь была допущена маленькая вольность ;)

Вернуться к тексту