Крылья Пери (джен)

Во снах её губы на вкус были как ширпера⁽¹⁾ — молочная сладость с пряным оттенком кардамона и фисташки. В реальности же это был красный перец и розовая патока: сладко, терпко, жгуче, почти до боли. Он углубил поцелуй, и, когда коснулся языком её языка, морозная волна пробежалась по позвонкам, подняла дыбом волосы, закружила голову.

«Моя, — повторял он про себя, как хиндуварскую мантру, — моя, моя, моя... Моя госпожа, мой ангел, моя Тезпер!»

Сильная, высокая, жёсткая словно скала — в его руках она трепетала подобно горлице, и эта мелкая дрожь под его пальцами делала Рамина счастливым — куда счастливее, чем все рукоплескания и чествования публики, что он слышал на своём веку.

Ни разу за все эти двадцать с лишним лет тоски о ней он не разрешил себе надеяться на взаимность. Но вот, единожды рискнув, пожинал чудеснейшие из плодов. Его вело, как хмельного. Да он таковым и был — любовь пьянила куда сильнее сабза и вина.

Рамин помнил всё. Как порой она появлялась в далёком детстве: то у дома дяди, то в гостях у научившей его грамоте и наукам устазы, то мелькнёт где-то вороное крыло у прилавка на базаре. Он становился старше — надежда хотя бы словом с ней перемолвиться становилась всё назойливей, но в один прекрасный день Тезпер исчезла. С тех пор, как ни искал, Рамин не видел прекрасную визирию не разу, хотя и слышал о ней постоянно. Её реформы, её победы, её расправы — он нырял с головой в любую новость, в любую сплетню. Интерес к ней не угасал, а вот вера, что когда-нибудь свезёт снова увидеть её — да.

А теперь он её целовал. Целовал! И Тезпер отвечала.

Юность уже давно оставила его, но Рамин так никогда и не пожелал другую — потому теперь действовал скорее по наитию, нежели из опыта. Возможно, выходило нелепо, неумело — он не мог знать, но чувствовал, как его мечта откликается на его ласки и объятья, и это помогало отринуть волнение. С каждой секундой его всё сильней распирало от радости, облегчения и вожделения.

Он боялся отпустить Тезпер хоть на мгновение — в ночных грёзах, стоило ему это сделать, она тут же исчезала. Поэтому его руки прижимали её к груди крепко, смыкаясь замком под острыми, как кинжалы, перьями, поэтому губы жадно впивались в её рот, поэтому ноздри громко, со свистом втягивали запах сандала и уда её волос. Этот запах... Едва поднеся её платок к лицу там, на сцене, он уже знал наверняка — это она. Она!

Жар касаний всё нарастал. Тихий голос разума робко шептал ему, что так нельзя, что чересчур сильный напор может спугнуть женщину, но поделать с собой Рамин ничего не мог. Слишком уж долго он этого ждал и слишком сильно алкал её. Да и грозная визирия точно была не из пугливых.

Одна из тысячи причин, почему он её любил.

Тезпер и правда не возражала. Откликаясь на каждое движение губ, ладоней, языка, она возвращала ласку сторицей. Гибкая и горячая в его объятьях, она напоминала Рамину хорошо настроенный саз — как прикоснёшься, такой мелодией и отзовётся. И, когда его губы заскользили по подбородку, по острой линии челюсти, по шее, за ухо, она откинулась назад, облегчая ему доступ, и издала глухой стон.

Впрочем, когда обезумевший от желания Рамин коснулся пуговиц на её воротнике, что-то неуловимо изменилось. Он почувствовал её напряжение и, к ужасу своему, её тонкую смуглую кисть на своей груди. Не гладящую, отстраняющую.

«Неужели я что-то сделал не так? Видно, да... О, Митра, нужно было всё же прочитать ту хиндуварскую книгу!»

Науку о плотской любви, написанную синдами ещё в позапрошлом веке, Рамин приметил в городской библиотеке пару лет назад. Нашёл — и постеснялся брать. А теперь, похоже, опозорился перед Тезпер своей безыскусностью. И кому лучше сделал той ложной скромностью, глупец?

— Моя госпожа, — просипел он, хрипло дыша. — Ваш Рамин расстроил вас? Как-то не угодил вам? Объясните, покажите мне, и я...

Он запнулся, не зная, как окончить фразу. Что было в этом взгляде двух чернильных озёр?

Тезпер молчала слишком долго. Рамину казалось, что сердце сейчас проломит рёбра как стенобитный таран. В животе стало холодно от отчаянья.

«Пожалуйста, пожалуйста, не отталкивай меня!»

— Это ошибка, Рамин-ага. Вы... Вы слишком молоды, а я слишком стара...

Его как обухом по голове огрели.

«Что? Что же ты говоришь, мой бедный безумный ангел?»

— Даже будь вы старше самого моря, прекрасная бану, вы думаете, мне не всё равно? — С губ сорвался смешок возмущения. Но и облегчения тоже. Не он был виноват — её демоны. Ничего, Рамин никогда не боялся демонов. Только гулей.

— Это сейчас. — Она горько усмехнулась в ответ. — Бурлящая кровь остынет, пройдёт пара лет — и ты пожалеешь, что выбрал старуху.

Рамин прижал её к себе. Так крепко, что, кажется, порезался об одно из перьев. Улыбнулся уже теплее.

— Единственное, о чём ваш Рамин пожалеет, будет каждая секунда, когда я вас не обнимал. Душа моя, я люблю вас с раннего отрочества — с тех самых пор, когда ещё не умел любить, как муж. А как только разум мой окреп и сердце стало взрослым, моя любовь окрепла и повзрослела вместе со мной. Я мечтал о вас, грезил о вас, пел о вас. Я начал помогать детям, следуя вашему примеру. Я смотрел на проходящих мимо меня женщин — и видел только ваш гордый стан. Впервые напился, сокрушаясь, что вы и не взглянете на такого, как я. Впервые подрался, когда услышал, что вас оскорбляют за глаза. Митра свидетель, сколько бы ни минуло времени — один день или сто лет, когда я умру — я умру с вашим именем на губах.

— Не говори так! Ты не знаешь меня! Я зловредная, сложная, лживая. Мой характер тяжёл, как утёс, моя жизнь опасна, как яд, а сердце твердо, как стальной панцирь. Тебе нужна дру...

— Ты мне нужна, Тезпер! Ты!

Возможно, он поступил не слишком вежливо, прервав её возражения, перейдя на слишком личное «ты»,⁽²⁾ но он не мог, просто не мог слышать, как она чернит себя. Да и потом, её губы были слишком близко...

Больше Тезпер не сопротивлялась. Он чувствовал, как клокочет в её горле клубок противоречий, ещё сотни и тысячи слов невысказанных сомнений — и бережно, но настойчиво заглушал их поцелуями. Припал губами к трепетной ямке у основания её шеи, поднимаясь выше — туда, где под тонкой кожей испуганной птицей бился частый пульс. Затем вернулся к пряным устам и смял их своими, словно пытался испить, как из сосуда — забрать себе каждую каплю её вековой горечи.

Страсть взяла верх над страхом, как огонь всегда побеждает снег. Когда Рамин повлёк Тезпер к тахте, она пошла. Когда осторожно надавил на плечи, легла, расправив крылья. Нависая над ней, Рамин любовался тем, что видит, и знал — сегодня в его голове родится новая газель. Лучшая из когда-либо написанных. Вкус и аромат её кожи сводили с ума: Рамин смаковал её, как банги смакует дорогой шахданэ. Одно смелое касание рукой к расшитому лифу — и Тезпер вздрогнула. Острое перо пропороло подушку, в воздух взмылось облачко пуха. Рамин невольно улыбнулся и прильнул теснее, не боясь порезаться. Как говорилось в той песни? В объятьях любимой даже умереть не страшно.

Её увенчанные золотыми коготками пальцы уже расшнуровывали его рубашку, а его ладони расправились с половиной агатовых пуговиц тяжёлого чёрного платья, обнажив ключицы и столь манящую ложбинку меж её грудей, когда в дверь затарабанили.

«Ахриман вас побери! — только и успел подумать Рамин. — К нему и идите. Не открою, нет меня! И её нет...»

Но в коридоре уже звенели голоса.

— Тезпер-бану, госпожа, беда!

Беда, что незваные гости не пришли на час... на день позже. И всё же волшебная симфония сладкой неги растаяла, беззастенчиво прерванная проклятым внешним миром. Тезпер быстро поднялась, мягко вынырнув из-под него, и Рамин тут же почувствовал, что мёрзнет. Не из-за расстёгнутой рубашки, нет — больше не касаясь её, он словно в ледяную прорубь провалился. Всё его тепло ушло вместе с Тезпер.

Она распахнула дверь, и в комнату ввалилась настолько большая толпа, что Рамину показалось: ещё чуть-чуть, и его маленькая обитель лопнет по швам. Четвёрка джиннов следовала за светловолосой девушкой, сидевшей давеча в одной ложе с Тезпер — сейчас в её глазах стояла влага, а лицо пошло красными пятнами. Сразу за джиннами — двое мальчишек: загорелый синд в атласной кабе и с серёжкой в ухе да чумазый парнишка в подвязанной обрывком верёвки холщовой рубахе не по размеру и подвёрнутых шароварах из дешёвой бязи. В спину мальчикам дышали пятеро облачённых в чёрное воительниц-калаг. Замыкала процессию... Наргис.

Стоило ей переступить через порог, как в коридоре послышался топот и недовольный зов:

— Сахарок, ты чего здесь, а ну иди ко мне! Неужели ещё дуешься из-за того платка...

Наргис с каменным лицом повернулась на оклик:

— Катись-ка ты к Ахриману, милый дженаб. Не до тебя сейчас.

Она захлопнула дверь перед носом ошалевшего ях-земца, а затем чеканным, совершенно непохожим на свой собственный, шагом, подошла к Тезпер и поклонилась.

— Госпожа моя, известие из дворца. На город напали гули.

1) Молочная помадка или мягкий сливочный ирис. Десерт готовят из молока, сахара, большого количества орехов (грецких, фисташек) и ароматных специй, таких как кардамон.

Вернуться к тексту

2) В персидских языках, как и в русском, различаются обращения «ту» (ты) и «шумо» (вы) (примеч. авт.).

Вернуться к тексту