Вестник (гет)

Прошло почти две недели. Всё выглядело устойчиво, почти благополучно. Гермиона продолжала приносить точные записи Невилла. Она говорила ровно, по существу, задавала ровно столько вопросов, сколько требовалось для видимости диалога. Иногда даже улыбалась той самой вежливой, нейтральной улыбкой, которая ничего не обещает и ни к чему не обязывает.

И именно это беспокоило. Гарри всегда считал себя наблюдателем. Не в том смысле, как наблюдают из любопытства, скорее, как следят за трещинами в фундаменте, понимая, что дом может рухнуть не сразу, но неизбежно. Он улавливал не слова, а сдвиги между ними. Не поступки, а паузы.

Недавно Гермиона совсем изменилась. Она перестала задерживаться после разговоров, словно каждая лишняя секунда рядом с ним требовала усилия. Она перестала смотреть в глаза, когда передавала тетради, будто зрительный контакт мог выдать нечто больше, чем написанное. Перестала спорить. Это было самым тревожным. Гермиона Грейнджер никогда не отступала от спора, когда верила, что правда имеет значение. Но теперь она словно растворялась. Гермиона оставалась рядом, но её присутствие стало каким-то лёгким, почти прозрачным, как туман, скользящий мимо него, оставляя только холодный воздух и пустоту, где раньше была энергия, внимание, жесты, которые он знал и понимал. Она уходила постепенно, словно вытягивая себя из его жизни по капле, оставляя между ними пустоты, которые он чувствовал даже в молчании. И Гарри понял это окончательно в тот момент, когда она принесла очередную запись Невилла и не сказала ни слова сверх написанного. Ни вопроса, ни уточнения, ни взгляда, ищущего подтверждения. Она была рядом, но уже не была с ним. И в этом молчании и отсутствии он почувствовал её уход сильнее всего.

— Это всё, — спокойно сказала она, кладя тетрадь на стол.

— Ты уверена? — спросил Гарри, внимательно наблюдая за её лицом.

— Да. — её ресницы дрогнули.

Ответ последовал сразу. Без паузы. Без привычного уточнения. Она уже повернулась, собираясь уйти, когда он сказал:

— Ты начала что-то скрывать,дорогая.

Гермиона замерла всего на мгновение, но этого было достаточно. Гарри увидел это движение так же ясно, как если бы она призналась вслух.

— О чём ты? — спросила она, не оборачиваясь.

— О себе, — ответил он.

Она повернулась. Лицо было безупречно собранным.

— Ты ошибаешься.

И ушла. В этот момент Гарри понял: если он позволит этому продолжаться, она уйдёт дальше. Туда, куда он уже не сможет дотянуться словами.

Ждать больше было нельзя. Он выбрал коридор, где после отбоя почти никто не появлялся. Узкий, с редкими факелами и глубокими нишами, в которых тени были гуще света. Он знал её маршрут. Знал не потому, что следил, а потому что раньше они слишком часто совпадали. Когда она поравнялась с тенью у стены, он действовал без колебаний. Рука закрыла ей рот прежде, чем она успела вдохнуть. Вторая рука жёстко сомкнулась на запястье. Гермиона инстинктивно дёрнулась всем телом. В этом движении было больше ярости, чем страха. Она попыталась вырваться, ударила локтем. Почти попала. Гарри стиснул крепче, прижимая её к стене. Сердце билось ровно. Слишком ровно. Он давно заметил: по-настоящему опасные решения приходят без адреналина.

— Тихо, — прошептал он ей на ухо. — Не делай хуже ни себе, ни мне.

Он почувствовал, как меняется её сбивчивое дыхание под ладонью меняется на контролируемое. Гермиона быстро поняла: крик сейчас ничего не даст. Гермиона сжала зубы, почти задыхаясь. Сердце колотилось, дыхание сбилось, а ладони дрожали от напряжения, хотя она отчаянно пыталась собраться. Её взгляд метался, ищущий хоть один выход, но стены узкого коридора давили со всех сторон.

— Ты… — выдавила она, едва слышно, пытаясь вырваться, — ты что с ума сошёл?!

Гарри качнул головой, едва заметно улыбнувшись, но в улыбке не было смеха, только холодная, проницательная усмешка.

— Так вот она… — прошептал он, губы скользнули по её уху. — Гриффиндорка, а? Сильная, смелая… и боишься меня, а?

Её глаза расширились от резкого шепота. Каждое его слово казалось тяжелым камнем, падало прямо в грудь, ломало дыхание. Гермиона попыталась вырваться, но его руки крепко держали её, контролировали пространство вокруг, каждое движение. Она замерла. Внутри была буря возмущения, смешанного с ужасом. Но в глазах Гарри светилась некая холодная игра, он наслаждался моментом, наблюдал, как она колеблется. Он слегка наклонил голову, голос мягко скользнул по ней, как лед:

— Где твоя дерзость, твоя честность? — прошептал он, почти игриво, качая головой.

Гермиона выдохнула, собрав в себе последние остатки контроля. Она оперлась спиной о холодную стену, сплетая руки на груди, пальцы вплетались в ткань одежды, как будто держались за реальность. В её взгляде было одновременно вызов и усталость:

— Чего ты хочешь? — голос прозвучал ровно, намеренно спокойно. — Что тебе нужно знать?

Гарри сделал шаг ближе. Темнота коридора казалась плотнее, воздух сгущался. Его глаза сверкнули, проницательные и холодные, как лезвие.

— Что ты скрываешь? — спросил он низко, почти шепотом, голос был ровным, но в нём чувствовалась холодная, жёсткая решимость.

Гермиона подняла глаза. Их взгляд столкнулся, и на её лице застыла смесь испуга и злости. Она резко сжала кулаки, как будто это могло защитить её от его взгляда.

— Ничего, — выдохнула она, слишком быстро, слишком ровно.

Эти слова сжали Гарри изнутри. Они звучали неправдой, это ощущалось каждой клеткой. Её спокойная, собранная оболочка, тонкая как лед, скрывала что-то, что он давно хотел узнать. Его губы сжались. Она попыталась отвести взгляд, но его взгляд не отпускал её. Гарри почувствовал, как растёт внутреннее давление, состоящее из смеси злости, разочарования и желания вытащить из неё правду любой ценой.

— Ты… молчишь, когда можно было бы говорить, — продолжил он, и его пальцы сжали её плечи чуть сильнее. — Ты держишь что-то при себе, а я чувствую это. И это злит меня, Гермиона. Злит до того, что я больше не могу просто наблюдать.

Гермиона дёрнулась, дыхание сбилось, сердце колотилось бешено. Она знала: его проницательность безупречна, она видела это слишком много раз. Но теперь оно оказалось направлено прямо на неё, на её тайну, которую она пыталась хранить.

— Я… я ничего не скрываю, — шептала она, но в голосе слышалась нерешительность, трещина, которую она старалась заглушить.

Гарри качнул головой, чуть усмехнувшись сквозь холод:

— Ты лжёшь. И это всё, что мне нужно знать, чтобы…

Его взгляд обжигал её, и Гермиона почувствовала, что сопротивляться бессмысленно. Каждый её протест, каждое «ничего» вызывало в нём лишь больше раздражения и решимости: он не уйдёт, пока не получит то, что ищет. Он схватил её за плечи резко, почти грубо, и повёл вперёд. Не тянул, нёс, как несут того, кто больше не выбирает направление. Камень под ногами уходил вниз, свет факелов редел, и тьма впереди становилась плотнее, гуще, словно собиралась в одну точку. Тайная комната была уже рядом. Пропасть была не метафорическая, а настоящая: узкий проход, за которым не видно дна, только ощущение глубины, где падение измеряется не метрами, а потерей опоры.

— Подожди! — сорвалось у неё. — Гарри, я скажу… я скажу!

Он остановился. Не потому что поверил, потому что хотел услышать, как именно она солжёт. Гермиона судорожно вдохнула, слова посыпались торопливо, сбивчиво, слишком логично, чтобы быть правдой.

— Я… я просто боялась, что ты зайдёшь слишком далеко. Что ты не заметишь, как всё выходит из‑под контроля. Я хотела защитить тебя. Только это. Я клянусь! — зажмурилась Гермиона.

Она говорила быстро, хватаясь за аргументы, как за поручни, выстраивая объяснение, удобное, разумное, безопасное. Именно такое, какое обычно принимали все вокруг. Но не он. Гарри смотрел на неё без выражения. Слишком спокойно. В этом спокойствии не было сомнения. Только ожидание конца.

— Продолжай, — сказал он тихо, оглядывая её лицо.

Она замялась. И в этой паузе всё рассыпалось.

— Ты врёшь, — мягко произнёс он. Гермиону громко выдохнула, отрицательно мотнув головой. — И ты это знаешь.

Его пальцы снова сомкнулись на её плечах, на этот раз сильнее. Он развернул её и потащил дальше, туда, где темнота была уже не просто отсутствием света, а ощущением пустоты под ногами. Гермиона шумно всхлипнула, сопротивляясь, но шаги всё равно уносили её вперёд.

— Нет! — её голос сорвался. Гермиона зацепилась за его мантию. — Подожди, пожалуйста… Я… я не это имела в виду!

Он не остановился, продолжая что-то шептать.

Он не останавливался, продолжая что-то шептать себе под нос, как будто слова имели силу удерживать их обоих на грани бездны.

— Ты говоришь это только для того, чтобы спастись, — сказал он, голос был холодным, но в нём угадывалось что-то большее, чем просто упрёк. — Не чтобы быть честной.

Тьма Тайной комнаты разверзлась перед ними, угрожая поглотить всё. Каменные плиты уходили вниз, теряясь в бесконечном мраке, и казалось, что если сделать ещё один шаг, мир просто перестанет существовать. Страх висел в воздухе, густой и давящий. Гермиона почувствовала, как сердце стучит так громко, что, кажется, его мог услышать каждый, кто был бы рядом.

Слёзы прорвались, резко, почти болезненно, и она не могла сдержать их. Она вцепилась в мантию Гарри, словно это было последнее, что удерживало её от падения в пустоту. Его присутствие стало её единственным якорем, её последней опорой в этом чуждом, опасном пространстве.

— Ладно… — прошептала она, голос дрожал, но в нём проглядывала решимость. — Ладно. Я скажу.

Он замер. Не из милосердия, а из интереса. В его взгляде не было обвинения, только пристальное внимание. Он слушал так, как будто каждое слово Гермионы было ключом к чему-то огромному, невообразимо важному. Она подняла на него взгляд, мокрый от слёз, испуганный, но отчаянно честный. Её руки дрожали, а дыхание сбивалось, но она собрала все силы и произнесла то, что держала в себе всё это время, то, чего боялась больше всего:

— Ты ведь хочешь мучений… — голос дрожал, срывался на слабые всхлипы. — Не только для Дамблдора?

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, словно приговор, и герметично запечатали мгновение. Гарри медленно выпрямился. Его хватка на мантии Гермионы не ослабла, но в ней больше не было резкости, лишь тихое осознание того, что правда была сказана.

— Вот, — тихо сказал он, почти шепотом, — наконец-то.

Он наклонился ближе, и она ощутила тепло его дыхания на своей коже, ощущение близости, которое одновременно пугало и утешало. Гермиона ощутила облегчение, странное и болезненное одновременно, как будто долгие годы она носила тяжёлый груз, который наконец сняли с её плеч. А Гарри стоял рядом, молчаливый и внимательный, словно готовый принять всё, что она осмелилась раскрыть.

Он наклонился ближе, так что она почувствовала его дыхание.

— Спасибо, что доверилась.