Капитан своей судьбы (гет)

— Унеси, я не хочу есть.

Служанка лишь качнула головой, но повиновалась. Дихинь тотчас позабыла про нее и вновь устремила невидящий взор в окно, на запущенный сад и серые утесы. «Еще один день — такой же, как и прошлый, и еще один, и еще. А потом… что потом? Ничего».

Зачем-то вошла вторая служанка — как показалось Дихинь, чтобы просто посмотреть на нее. Она лишь сделала служанке знак выйти, не в силах больше говорить, даже о пустяках. На дела сил тоже не было; когда в голове мелькнула мысль распахнуть ставни шире и усесться на подоконник, Дихинь махнула рукой и отвернулась.

Она ничего не понимала. Тавир — теперь она предпочитала звать его так, а не Гьяриханом, — обещал прийти снова, но не пришел, даже не известил. Она тщетно прождала его весь вечер и всю ночь, не зная, что думать, пока ей не пришло в голову, что он, должно быть, получил некое известие и попросту занят сейчас. Но непременно придет позже.

Второй вечер и ночь Дихинь тоже провела в одиночестве. Наутро, не выдержав, она послала Тавиру весточку через евнуха. В ответ же она получила: «Господин покинул дом и перебрался на корабль и не велел пускать к себе никого из домашних, а почему — не моего ума дело».

С тех пор Дихинь пребывала в смятении: позабыв о пище, стихах, музыке и нарядах, она сидела целыми днями и думала, что же стряслось. «Неужели я не понравилась ему, неужели не угодила? Но что я сделала не так? Мне показалось тогда, что… что ему было хорошо со мною… будь это иначе, он не остался бы на всю ночь, а ушел бы сразу. Но он не ушел, мы уснули вместе лишь под утро… И я знаю, ему было радостно. А мне — тем паче…»

А ведь как она ликовала в то утро, утро воскресших надежд и сбывшегося счастья! Ужас после нападения и гибели неизвестных лазутчиков забылся, словно все привиделось ей во сне, и Дихинь порой изумлялась, посмеиваясь украдкой: кто бы мог подумать, что неудавшееся похищение так сблизит ее с Тавиром? Его объятия, его сила, его защита, одно его присутствие развеивало все угрозы, мнимые и подлинные, — что могло страшить ее рядом с ним? «Разве что сам он», — думала она, так же улыбаясь, и верила, что этот страх тоже скоро уйдет навеки.

Теперь же страхи вновь ожили, росли, крепли, заставляя позабыть о кратких мгновениях блаженства, заставляя пренебрегать пищей и сном, не давая покоя ни на миг. Порой Дихинь готова была, позабыв о приличиях, сама бежать к Тавиру на корабль, отыскать его, расспросить прямо и добиться ответа. Но так и не решилась, скованная давним своим ужасом перед ним и его гневом, который приходит так внезапно.

Евнухи и женщины рассказывали порой, что весь Бекель бурлит: мужчины во главе с капитаном готовятся к неким крупным сражениям, чуть ли не к войне. Эта весть еще сильнее растравила душу Дихинь и прибавила к прежним страхам еще один. Пока же она боролась с ними и пыталась решиться, пришла новая весть — Тавир отплыл со своими людьми на двух кораблях.

Несмотря на перепутанные, точно клубок змей, мысли и заледеневшую от ужаса душу, Дихинь слегка утешилась этой вестью. «Вот и разгадка, — уверяла она себя. — Все просто: он в самом деле получил дурные известия, и в насущных хлопотах ему сделалось не до меня. Да, он мог бы предупредить, что не сможет прийти ко мне, хотя бы прислать раба или кого-то из своих людей. Впрочем, мужчины редко отличаются заботливостью. Особенно такие, как Тавир, отвыкшие от женщин и привыкшие воевать».

Дихинь убеждала себя, что все изменится, как только он вернется. Теперь тревоги и страхи ее сделались иными: она пугалась опасностей морского похода и возможных сражений, навстречу которым направился Тавир. «Нет, он силен и отважен, он непременно победит, что бы ни случилось», — говорила она себе и порой сама в это верила.

Верила, пока не начинали вновь шевелиться в глубине души притихшие было думы: «Будь ты правда дорога ему, разве он покинул бы тебя, не сказав ни слова?»

Сад за окном был мрачен и тих, несмотря на ясный день. Чуть слышно болтали за дверью стражники, служанки куда-то ушли. «Ах, да, я же сама отослала их…» — рассеянно вспомнила Дихинь. Мысли слегка путались — не то от голода, не то от тоски, страхов и дурных предчувствий. Ей почудилось на миг, что она будто затерялась в густом тумане, как отбившийся от каравана корабль, и вовеки не выберется из него.

Резко прозвучавший за дверью оклик, не похожий на тонкие голоса евнухов, заставил Дихинь вздрогнуть. И все же она поднялась, хотя голова кружилась от слабости: «О Макутха, неужели известия? Хоть бы так, какие угодно, только бы не эта черная безвестность!» В таких думах Дихинь распахнула дверь.

— Меня кто-то звал? — спросила Дихинь как можно громче.

Оба евнуха поклонились ей, как и рослый пират, чьего имени она не знала.

— Да, Дихинь-билак. Тебя зовет Гарешх, которого Гьярихан оставил здесь за старшего. Он ждет на краю утеса, у спуска, я провожу тебя. Только быстро, вести срочные.

Гарешха Дихинь видела всего дважды: когда очнулась после похищения в каюте «Андакары» и той самой ночью, когда он застрелил лазутчика, разгневав Тавира. Этот человек ей откровенно не нравился — как и все прочие пираты, но он был одним из ближайших к Тавиру, в той мере, в какой он приближал к себе кого-либо. И Тавир, уезжая, оставил его старшим на Бекеле — значит, доверяет.

— Идем, — сказала Дихинь.

Прежде чем уйти, она покосилась на стражей — те слегка нахмурились, но не сказали ни слова. Когда же Дихинь вместе с провожатым вышла из дома, их остановил голос Хошро, слуги Тавира:

— Куда ты, госпожа? Господин не дозволял тебе покидать дом.

— Тебе тоже, — сказал подошедший Гарешх — он правда стоял чуть поодаль, у спуска. — Уходи. Капитан велел доставить женщину к нему.

— Мне капитан велел совсем иное, — стоял на своем Хошро. — Он…

— Хочешь спорить с ним, надутый пузырь? — Гарешх едва не сгреб евнуха за ворот. — Или не знаешь, что он с тобой сделает за ослушание?

Пока они спорили, Дихинь переводила взгляд с одного на другого. Сама она растерялась, как никогда прежде, не зная, что делать и кого слушать, но все колебания померкли перед словами Гарешха: «Капитан велел доставить…» Хошро, казалось, тоже заколебался, и этот миг промедления решил все. Гарешх властно отстранил евнуха, сделал знак Дихинь — и она тотчас последовала за ним.

Спуск был крутым, почти отвесным, и Дихинь поймала себя на мысли, что нисколько не помнит, как она поднималась сюда. Впрочем, оба спутника помогали ей, порой поддерживая под локти или подавая руку. Она сперва смущалась — по матумайнским обычаям никто не смел прикасаться к женщине, жене или наложнице, кроме ее господина. Однако стоило ей один раз оступиться на каменной лестнице, и она позабыла о приличиях.

Пираты привели ее в узкую бухту, зажатую между утесами: там стояли малые корабли и лодки, чуть поодаль виднелась пристань и корабли побольше, один — с вытянутыми веслами. Вновь ожили дурные предчувствия, Дихинь оглянулась, надеясь заметить хоть кого-нибудь рядом. В тот же миг ее ловко окутали толстым широким плащом и, точно узел, бросили куда-то — похоже, в лодку.

Лодка закачалась раз, другой, слабо плеснула вода, заскрипели в уключинах весла. Дихинь услышала сквозь тяжелую ткань отрывистый приказ Гарешха: «Живо гребите, пока нас не заметили» и завозилась, пытаясь высвободить лицо и позвать на помощь. Вместо этого у нее вырвался глухой стон — кто-то сильно ударил ее ногой в бок.

— А ну, тихо! — сказал незнакомый голос. — Не то хуже будет.

Дихинь затихла — зачем мучить себя понапрасну? Дышать было трудно, плащ тошнотворно вонял рыбой и смолой, сознание плыло от духоты, а страх сковал тело крепче любых цепей. Все мысли словно разлетелись прочь, кроме одной: «Зачем ты поверила, глупая, зачем пошла?»

Сквозь стиснутые веки просочились невольные слезы, слезы ужаса и досады. Как можно было не заметить подвоха? Куда и зачем мог позвать ее Тавир, если он уехал воевать? Хошро сказал верно: Тавир запретил ей покидать дом — но что мог евнух против двух пиратов и грозного имени хозяина? Зато сама она из-за своих дум, страхов и тревог совсем разучилась соображать и попалась в простейшую ловушку. И что теперь с нею будет, не скажет сам Всемогущий.

Скрип весел стих, стало качать сильнее, что-то глухо стукнуло. Пираты заговорили — Дихинь не разобрала слов, затем ощутила, что ее поднимают на борт, точно мешок, и несут. Она старалась не шевелиться — бок до сих пор болел от удара. Скрипнула дверь, Дихинь внесли куда-то и положили на диван или на широкую скамью. Она услышала тот же скрип и стук, а потом все кругом закачалось. «Они отплыли», — поняла Дихинь, но так и лежала неподвижно, боясь шевельнуться.

Корабль мерно покачивался. Дихинь даже казалось, что она слышит скрип весел на нижней палубе, плеск волн о борта и шаги пиратов снаружи. Заодно она вспомнила, что ее похитители никуда не спускались, пока несли ее сюда, — значит, она в каюте, а не в трюме. Думы о том, зачем она здесь, Дихинь старалась гнать, как и вновь подступающие слезы.

Вместо этого она прислушалась: звуки доносились только снаружи, значит, в каюте нет никого, кроме нее. Осторожно она принялась выпутываться из душного тяжелого плаща, изрядно промокшего от брызг, и наконец ей это удалось. Приподнявшись на локте, Дихинь оглядела маленькую, почти пустую каюту, где не было ничего, кроме дивана, на котором она лежала, деревянного стола и сундука, запертого на висячий замок. Оружия здесь, увы, не нашлось — похитители предусмотрели все.

Дихинь медленно слезла с дивана, прошлась по каюте — боль в боку понемногу таяла. Подойдя к узкому, запертому снаружи окну, она с тоской посмотрела на зеленоватое море и далекий незнакомый берег — скалы залива Валас давно остались позади. «О Всемогущий, что мне делать? — всею душой воззвала Дихинь, сморгнув очередные слезы. — Что они задумали, куда везут меня и зачем? Бежать некуда, только за борт, в море. Но вряд ли они выпустят меня из каюты…»

Тяжкие думы Дихинь прервали крики снаружи, хотя слова ей разобрать не удалось, сколько она ни прислушивалась. Зарокотал чей-то голос — похоже, Гарешха, потом наступила тишина, но продлилась недолго. Сквозь довольные кличи раздался вдруг жуткий сдавленный вопль, который тут же утонул в дружном хохоте пиратов. Что-то стукнуло, шумно плеснуло — и голоса смолкли.

Дихинь осела на пол, не в силах сдержать мелкой дрожи. «О Макутха, кто это кричал? Это… это прозвучало, словно предсмертный вопль… Они дерутся там и убивают друг друга… но почему? Или Гарешх задумал что-то, и не все согласны с ним? Но что же он задумал, для чего я ему нужна? Или он хочет…»

Додумать Дихинь не успела. Дверь резко распахнулась почти без скрипа, и вошел Гарешх — один.

Невольно Дихинь подалась назад, встав между диваном и стеной, чтобы иметь хоть малую защиту, пускай понимала, что все напрасно. Однако Гарешх посмотрел на нее без капли той угрозы, с какой мужчина обычно смотрит на приглянувшуюся женщину. Взгляд его черных глаз казался еще более задумчивым, чем обычно, — так мог бы смотреть купец или покупатель на редкостный дорогой товар.

Гарешх не спешил начинать разговор, и Дихинь словно очнулась.

— Как ты посмел? — крикнула она, прогнав все страхи. — Что тебе от меня нужно? Или ты не боишься гнева капитана?

Теперь Гарешх усмехнулся.

— А что мне его гнев? — Он неспешно подошел ближе и уселся на диван, устроившись поудобнее, словно перед долгой беседой. — Гьярихан далеко — и надоел мне до смерти. Теперь я сам себе капитан.

— Значит, ты предал его… — прошептала Дихинь, вновь отступая. — И убил тех, кто не пожелал пойти с тобой…

— Они сами виноваты, — пожал плечами Гарешх и закинул ногу на ногу. — Глупцы, они не понимают, что наше дело проиграно. На что надеяться Гьярихану, если Ширбалаз как следует примется за него? Одна-две мелкие победы ничего не стоят, они только злят бекаба и укрепляют его намерение покончить с нами. Рано или поздно Гьярихан погибнет — и утянет за собой всех нас. Так зачем служить заведомо обреченному делу, если можно послужить более успешному?

Дихинь помертвела: она начала понимать.

— Так ты собрался перейти к Ширбалазу… Ради этого ты предал Гьярихана?

— Он тоже сам виноват, — преспокойно ответил Гарешх и впился в Дихинь своим пронзительным взглядом моряка. — И ты. Он ведь будто сам не свой с тех пор, как ты появилась на Бекеле. Ну да ладно, не стоит об этом. Я пришел, чтобы успокоить тебя, ты же наверняка перепугалась. Так вот, бояться тебе нечего, никто тебя пальцем не тронет — ты слишком ценна для этого. Ты должна была стать рабыней бекаба — и ты ею станешь. А я через тебя получу место у него на службе. Надеюсь, — Гарешх усмехнулся, — ему будет не слишком противно доедать за Гьяриханом.

Дихинь вспыхнула всем телом и душой — будь у нее кинжал или пистолет, она пустила бы их в дело, не колеблясь. Но оружие у нее имелось лишь одно, и она в порыве гнева и отчаяния прибегла к нему.

— Хвастун, — рассмеялась Дихинь как можно жестче. — Знаю, есть такие мужчины, которые любят похваляться и болтать попусту. Видно, ты из таких…

— А ты дура, — бросил Гарешх и резко поднялся, так, что Дихинь отпрянула. — Обычная влюбленная дура, как все бабы. Ты видишь только то, что хочешь видеть.

Глаза его мрачно сверкнули, брови сошлись. Дихинь невольно содрогнулась: неведомый страх, глубже и холодней тех, что она знала прежде, стиснул все ее существо. Дрожащей рукой она оперлась о стену, а Гарешх спокойно кивнул ей на диван.

— Лучше сядь, не то упадешь, — сказал он, и Дихинь невольно повиновалась. — А теперь слушай. Ты думаешь, что Гьярихан правда любит тебя и кинется выручать? Ничего подобного. Он видеть тебя не желает — потому что знает, кто ты такая.

— Кто я такая? — повторила Дихинь. — И кто же я?

— А ты поройся в своей детской памяти, Китрея Ва-Ресс!

Дихинь вскрикнула и закрыла лицо руками — останься она стоять, она вправду бы упала. Давно позабытое имя жгло ее ужасом и отчаянием, тянуло за собой другие, столь же мучительные воспоминания — грохот, кровь, смерть, позор, одиночество, рабство, забвение. А рядом по-прежнему звучал безжалостный голос Гарешха:

— Так тебя звали когда-то, верно? Вижу, что ты вспомнила. Тогда вспомни еще кое-что, вспомни, кого так боялись твои отец и мать, от кого они бежали, бросив все. Ты помнишь, чье имя они называли? Кто грозил им местью?

— От… откуда ты знаешь? — чуть слышно прошептала Дихинь.

Спустя миг она стряхнула оцепенение и вскочила, кровь ее бешено мчалась в жилах, а в голове билась догадка.

— Это ты! — воскликнула Дихинь. — Ты подстроил то нападение ночью, ты нарочно убил лазутчика, чтобы он ничего не выдал! А эти люди… их прислал удаб Рининах! Только он знает, кто я…

— А ты не такая уж дура, — кивнул Гарешх. — Да, все так. Я давно в сговоре с Рининахом. Когда он узнал, что ты у Гьярихана, он хотел вернуть тебя — испугался, что ты могла что-то разболтать. Но не вышло.

«Что я могла разболтать?» — едва не крикнула Дихинь, но удержалась, осененная новой мыслью: должно быть, дело в той ракушке с посланием, которое так и не удалось никому прочесть. Гарешх знает о нем — сказал он об этом удабу или нет? И тогда выходит, что…

— Значит, Рининаха ты тоже предал, — прошептала Дихинь. — Или предашь…

Гарешх развел руками.

— На что мне какой-то удаб, если есть Ширбалаз? — сказал он и вновь посуровел. — Все, хватит, у нас речь шла о другом — о твоем прошлом. Давай вспоминай. Как звали врага твоей семьи?

Дихинь сжала пальцами виски: эта запутанная игра, в которую она угодила поневоле, так потрясла ее, что ничего вспомнить не удавалось. Видимо, Гарешх это понял и вновь кивнул.

— Ладно, не мучайся, я напомню. Его звали Аваратра, не так ли? Тавир Аваратра — таково его настоящее имя; это здесь, среди пиратов, его прозвали Гьяриханом. Он поклялся извести своих обидчиков из дома Ва-Ресс — и заодно весь дом — и почти преуспел. Но некоторые сбежали, в том числе твои отец и мать вместе с тобой. Только вам не повезло — подвернулись пираты.

Гарешх продолжал что-то говорить, но Дихинь уже не слышала. Вновь нахлынуло то же оцепенение, сковало тело, душу и разум. Сердце исходило кровавыми слезами боли и отчаяния, в голове же осталась одна-единственная мысль.

«Это все из-за него!»

Все из-за него. Теперь неважно, кто был прав, а кто виноват в его давних делах с домом Ва-Ресс и справедлива ли была его месть. Важно одно: из-за него, из-за его угрозы ее отец и мать бежали, попались пиратам, погибли, а она сама угодила в плен и выросла в рабстве. А сейчас…

Дихинь сморгнула слезы. А сейчас она влюбилась — что таить! — во врага, виновника всех своих несчастий, отдалась ему, ждала его и надеялась на будущее счастье с ним. Но как можно, если это правда, надеяться на что-то доброе? И если это правда, стоит ли бороться за такое будущее и за такую жизнь?

Слезы катились сами собой, Дихинь не утирала их, но стояла молча, раздавленная прошлым, настоящим и будущим. Гарешх тоже молчал, пока ему, видимо, не надоело.

— Вот и все, — сказал он. — У тебя есть время подумать. Надеюсь, ты теперь понимаешь, что гарем Ширбалаза — это лучшее, на что ты можешь рассчитывать.

Дихинь вскинулась, словно от удара плетью, слезы ее вмиг высохли. С губ едва не сорвался гневный крик — но замер, как и прочие думы и чувства.

— Ширбалаз… — прошептала она чуть слышно, уронив руки. — Что ж, он хотя бы не враг мне…

Она едва заметила, как вышел Гарешх, как лязгнул снаружи засов на двери. Прежде чем стихли шаги, Дихинь упала без чувств на диван.