XOXO, Gossip Witch (гет)

— Блять, — думаю я. — Блять, блять, блять.

Редко когда мысль приходит в голову в таком виде и оказывается при этом идеально точной. Обычно я предпочитаю говорить и формулировать аккуратнее, с дистанцией, с иронией. Но сейчас — не тот случай.

Я лежу на спине и смотрю в потолок спальни Слизерина, где трещины на камне складываются в узоры, которые я знаю наизусть. Этот — похож на трезубец. Этот — на змею, если прищуриться. Этот — просто трещина, и ничего больше. Как и всё остальное, если перестать искать смысл.

Я не должен был писать. Это первое правило. Самое простое и самое очевидное. Второе — не продолжать, если уже начал. Третье — не вовлекаться.

Я нарушил все три.

Планшет лежит рядом, экран тёмный, но я всё ещё чувствую его присутствие, как чувствуют взгляд, даже когда никто не смотрит. Я не открываю его снова. Уже открыл, и этого достаточно.

«Если что — я рядом.».

Я не только полез не туда, куда не следовало, но ещё и оставил дверь приоткрытой. Очень по-взрослому. Очень осторожно.

Я перевожу взгляд на стену и резко выдыхаю. Спальня тихая. Блейз, как обычно, где-то шляется, Тео, кажется, уснул над книгой, не поворачивая головы я слышу его ровное дыхание. Никто не видит моего лица, и это, пожалуй, единственная причина, по которой я ещё не встал и не начал крушить мебель.

Меня выбесило не то, что она написала. Меня выбесило, как это легко ей это удается. Никаких игр. Никаких попыток произвести впечатление. Никаких проверок. Она просто написала — глупо, просто, невзначай. Как будто мы знакомы в реальной жизни. Как будто это нормально — писать кому-то в полночь и рассказывать о своём дне.

Какого хера иногда в ней я вижу себя? Я знаю это чувство. Когда голова гудит не от усталости, а от ответственности. Когда все ждут, что ты скажешь что-то правильное, сделаешь что-то точное, а внутри — пусто. Когда ты уже давно живёшь не для себя, но ещё не стал тем, кем тебя требуют видеть.

Я ненавижу, когда узнаю себя в других.

Я поворачиваюсь на бок, упираясь лбом в холодную подушку. Камень под кроватью отдаёт сыростью, от которой вечно мёрзнут ноги, даже если ты делаешь вид, что тебе всё равно. Я делаю вид почти всю жизнь. Обычно получается.

Она писала, и между строк читалось — «со мной что-то не так?» И я… я ответил честно. Когда я это писал, я не думал о ней. Я думал о себе.

Я резко сажусь на кровати и провожу рукой по лицу, но мысль упрямая, как заклинание, которое не хочешь признавать рабочим: мне стало легче. Ненадолго. На несколько минут. Но достаточно, чтобы это было заметно. Я не помню, когда в последний раз чувствовал что-то подобное без последствий. Обычно за облегчением следует расплата, тут я просто ещё не знаю, какая.

Я встаю, подхожу к окну. За стеклом — тёмная вода Чёрного озера, неподвижная, как зеркало, в котором не хочется видеть отражение. Где-то далеко, в другом крыле замка, кто-то смеётся. Звук глохнет, не долетая до нас, слизеринцев, словно нам не положено быть частью этого.

И всё же.

Я думаю о том, как она написала про «идеальный порядок». О том, как быстро это было сказано, будто между делом. Думаю о том, что именно такие люди чаще всего ломаются первыми.

— Не твоя проблема, — шепчу я себе.

Я не знаю, кто она. И знать не хочу. Именно поэтому это безопасно. Безопасно? Ну типа.

Я возвращаюсь к кровати, беру планшет, включаю экран, чтобы убедиться, что ничего не написал лишнего. Диалог молчит. Последнее сообщение — моё.

Я блокирую экран и откладываю планшет подальше, как будто расстояние может что-то исправить. Ложусь обратно, закрываю глаза. Завтра будет обычный день. Я снова буду тем, кем должен, а это — просто разговор. Просто текст. Просто иллюзия близости.

И всё же, прежде чем окончательно уснуть, я ловлю себя на мысли, от которой хочется снова выругаться: если она напишет еще раз, я отвечу.

— Блять, — думаю я.

* * *

— Блять, — думаю я ещё раз, уже утром, когда выходной встречает меня не тишиной, а тяжёлым, липким ощущением, будто ночь ничего не смыла, а только аккуратно разложила всё по полкам.

Выходные в Хогвартсе это странная штука. Формально я свободен. Фактически — у меня появляется слишком много времени, чтобы думать. А это роскошь, которую я себе позволить не могу.

Я просыпаюсь поздно, но не потому, что выспался. Просто тело решило, что дальше сопротивляться бессмысленно. В спальне тихо, в гостинной тоже. Слизерин на выходных вымирает выборочно, остаются либо те, кто слишком устал, либо те, кому некуда идти.

Я поднимаюсь, привожу себя в порядок, но внутри что-то тянет, будто незакрытая скобка в формуле. Я стараюсь не думать. Не получается.

Я всё-таки беру планшет в руки — не чтобы писать, нет. Просто проверить. Диалог молчит. И это… правильно. Ну здорово же! Так должно быть. Я убираю его обратно, чуть резче, чем нужно.

В Большой зал я не иду, вместо этого беру завтрак у домовых эльфов, это быстро и не требует разговоров. Они смотрят слишком внимательно, как будто видят больше, чем положено. Я не люблю, когда на меня так смотрят. Я огрызаюсь и заставляю их аппарировать.

Я почти успеваю убедить себя, что день будет обычным, когда это происходит. Сначала — странное ощущение под кожей. Лёгкое давление, будто воздух вокруг становится плотнее. Потом знакомое тепло у запястья.

Метка.

Она не жжёт, просто напоминает о себе, как человек, который не сомневается, что ты ответишь.

Я замираю. Сердце бьётся ровно. Я оглядываюсь — глупо, конечно, — и направляюсь вглубь коридора, туда, где меньше шансов встретить кого-то случайного.

Контакт приходит не сразу. Сначала ощущение присутствия, потом — голос. Не вслух. Никогда вслух.

Ты долго.

Я сжимаю пальцы.

Я в школе, — отвечаю мысленно. — Ты это знаешь.

Мы знаем, где ты, — следует ответ. Спокойный. Почти ленивый. — Нас интересует не это. Как продвигается дело?

Вот оно.

Я прислоняюсь к холодной стене, позволяя камню забрать часть напряжения.

— Я работаю над этим, — отвечаю так же ровно. — Это не быстрый процесс.

Короткая пауза. Они любят паузы. В них всегда больше угрозы, чем в словах.

— Нас не интересует скорость, — говорят мне. — Нас интересует результат.

Конечно.

— Время не на твоей стороне, Драко, — продолжают. — И не на стороне твоей семьи.

Вот тут внутри что-то неприятно щёлкает.

— Я понимаю, — отвечаю. — Я не подведу.

Слова выходят легко. Слишком легко. Я говорил их уже столько раз, что они почти потеряли смысл.

— Мы надеемся, — говорят они. — Ты умный мальчик. Не заставляй нас сомневаться.

Связь обрывается резко, без прощаний. Давление исчезает, и мир возвращается в привычные очертания. Камень снова просто камень. Коридор — просто коридор. А я — просто ученик, стоящий слишком неподвижно для выходного утра.

Я медленно выдыхаю. Вот теперь день точно начался. Я не злюсь и не паникую (эти эмоции давно сгорели). Осталось только тяжёлое, вязкое осознание: времени действительно меньше, чем я думал. И любая слабость — роскошь, за которую придётся платить.

Я возвращаюсь в спальню, закрываю дверь, сажусь на кровать. Руки слегка дрожат, и я ненавижу себя за это. Дрожь проходит через минуту, как всегда. Выходной заканчивается, не успев начаться. Я снова думаю о двери. О ключе. О том, что нужно быть быстрее.

И всё же где-то на краю сознания сидит тихое, раздражающее знание: вчера ночью мне было легче. А сегодня — снова нет.

— Блять, — думаю я в третий раз за сутки.

У меня закончился словарный запас. Это диагноз.