XOXO, Gossip Witch (гет)

Это была суббота. Первая суббота шестого курса, такая долгожданная и такая… пробуждающе шумная.

Большой зал Хогвартса жил по своим законам в беспорядке и удивительно уютно. Звон ложек, шелест газет, голоса со всех концов зала, всё сплеталось в тёплый, почти музыкальный хаос.

Огромные своды под потолком отбрасывали солнечные блики на флаги факультетов, на которых мерцали гербы, словно даже они проснулись и тянулись к свету. Совы, опоздавшие с утренней доставкой, лениво порхали между столами, иногда сбрасывая письма прямо в тарелки и вызывая возмущённые возгласы.

Если закрыть глаза, можно было услышать всё: спор о новом составе команды по квиддичу, ворчание первокурсников о домашке по зельям, чей-то восторженный крик:

— Ты видела, какая у него метла?!

Кто-то хохотнул, кто-то громко чихнул от перца, и всё это слилось в один пульсирующий утренний ритм. Запах тыквенного сока, жареных сосисок и свежих булочек смешивался с ароматом старых свитков и магии, пропитавшей стены. Даже воздух казался особенным: тёплым, густым от чар, будто сама школа медленно потягивалась после сна.

Солнечные лучи пробивались сквозь высокие окна, играли на золотых кубках и заставляли пылинки мерцать, словно пыльца фей. Где-то в углу профессор Флитвик, едва доставая до края стола, оживлённо спорил с МакГонагалл о новом “магическом интернете”. Хагрид за преподавательским столом помахал Гарри рукой, случайно пролив чай на плащ.

Гермиона сидела за грифиндорским столом и аккуратно размешивала чай. Она всегда делала это одинаково, три оборота по часовой стрелке, один против, как будто в этом был смысл или порядок в хаосе. Этот ритуал был для неё чем-то вроде заклинания на спокойствие. Она слегка морщила нос, закрываясь рукой от яркого солнца, но это был скорее неосознанный жест, чем показатель дискомфорта.

Рядом Рон, как обычно, жонглировал тостами с таким выражением лица, будто каждое утро в школе требовало от него подвига. Он одновременно пытался намазать масло, отмахнуться от совы и не уронить ложку в кашу. Его рыжие волосы сейчас пылали огнём, создавая ещё больше бликов, как зеркальный диско-шар. Крошки летели, масло блестело на рукавах мантии, а он всё равно выглядел довольным собой.

Иногда Гермиона думала, что в этом и есть секрет Рона Уизли — быть милым хаосом, но делать вид, будто всё идёт по плану.

— У тебя мёд на подбородке, — не выдержала Гермиона.

Рон посмотрел на неё с видом человека, уличённого в героическом преступлении.

— Это... стратегический мёд, — ответил он с полным ртом, подняв бровь.

— Конечно, — кратко хмыкнула она, и снова уставилась в кружку.

— Что? Это придаёт блеск, — невозмутимо добавил Рон. — Может, это мой новый стиль.

— Если стиль липкий и пахнет как завтрак, то ты уже икона моды, — отозвалась она.

— Не мешай мне быть легендой, — пробурчал он, делая вид, что не замечает её усмешки.

За их спинами кто-то из первокурсников восторженно обсуждал, как портрет мадам Пинс накричал на них за громкое чтение в библиотеке. Парочка когтевранцев спорила о формулах зелья, а два близнеца-старшекурсника (похожие на новых подражателей Фреда и Джорджа) шептались о “гениальной идее с пирогами, которые взрываются конфетти”.

Гермиона вздохнула. Шум, разговоры, запах кофе и магии, как будто само пространство дышало юностью и тайной. И всё же где-то глубоко внутри — неясная тревога: слишком тихая, чтобы обращать на неё внимание, но достаточно настойчивая, чтобы остаться на фоне.

Гарри сидел напротив, уткнувшись в “Ежедневный пророк”. Газета была разложена так, что почти заслоняла его лицо, а тонкие шершавые края шуршали в воздухе, когда он лениво переворачивал страницу. Он не читал вслух, как раньше, не комментировал со злостью или каплей отчаяния, просто скользил глазами по заголовкам, будто проверял, изменился ли мир за ночь.

«В Лондоне пропал сотрудник Министерства».

«Подозрения в нападении Пожирателей на портовую зону».

«Семья мага из Девона исчезла, следствие продолжается».

Заголовки тянулись один за другим, как тяжёлые капли дождя. Гарри морщился, но продолжал читать. Пальцы, державшие газету, чуть побелели, не от страха, а от усталости, с которой он привык принимать всё плохое как неизбежное. Слова звучали всё тревожнее, но казались далекими. Почти нереальными. Как будто всё это происходило где-то не здесь, не с ними.

Хогвартс, как всегда, был отдельным миром, защищённым и непоколебимым. Точнее, казался таким. Уж кто, как не Гарри, это понимал. Он уже знал, что это “спокойствие” — лишь тонкая иллюзия, но, Мерлин, как же приятно было хоть немного верить в неё.

Газета зашуршала, когда Гарри вздохнул и сложил одну из страниц. Свет падал на его очки, отражая буквы, и на миг показалось, будто слова слились с ним. Он был частью новостей, хотел он того или нет.

Рядом с ним, заглядывая в газету через плечо, сидела Джинни. Спокойная, уверенная, оживлённая, с тем самым новым сверканием в глазах, которое Гермиона подметила ещё в поезде. Словно за лето она успела стать другой. Не просто младшей сестрой Рона, а чем-то самостоятельным, дерзким, сильным. Она слегка наклонилась ближе, запах её волос (тёплый, с ноткой яблока и дыма) мягко коснулся его, вызывая неожиданную дрожь. Гарри чуть покраснел и отодвинул газету, делая вид, что просто хочет поменять страницу.

— Что там? — спросила Джинни, щурясь.

— Ничего хорошего, — ответил Гарри. — Опять кто-то пропал.

— Ещё один?

Он кивнул. Она тихо выдохнула, но не сказала ни слова. Только постучала кончиком пальца по заголовку, будто хотела стереть его. Когда Гарри поймал её взгляд и чуть улыбнулся, Гермиона, конечно, заметила, но сделала вид, что ничего не происходит. Она опустила глаза в чашку, но уголок губ невольно дрогнул. Внутри она даже порадовалась: наконец-то.

После всего, что было, они оба заслужили хоть немного счастья. Она заслужила. Гарри всё это время был немножко болваном, если уж совсем на чистоту. Сколько нужно было подсказок, чтобы догадаться, как Джинни на него смотрит?

Рон, конечно, ничего не замечал. Он в этот момент пытался изловить кусочек бекона, который по воле судьбы (или собственной неуклюжести) оказался у него в рукаве.

— Рон, — сказала Гермиона, не отрывая взгляда от кружки, — если ты попытаешься вытащить это заклинанием, я выйду из зала.

— Я? Никогда! — возмутился он, уже целясь палочкой. — Просто… проверяю длину рукавов.

— Конечно, — тихо заметила Джинни, пряча улыбку за газетой.

Гарри хмыкнул, заметив, что на странице вместо очередной статьи о министерских отчётах появилась карикатура на Корнелиуса Фаджа. Министр, нарисованный с нелепой широкой шляпой и испуганными глазами, убегал от гигантской совы, которая размахивала пером и кричала “Отчёт! Отчёт!”.

— Кажется, “Пророк” наконец научился самоиронии, — заметил Гарри.

— Или отчаянию, — добавила Гермиона. — Когда люди начинают смеяться над страхом, значит, страх стал слишком реальным.

Рон оторвался от тарелки и уставился на неё.

— Спасибо, Гермиона, утро стало куда веселее, — вздохнул он. — Может, хочешь прочитать нам ещё что-нибудь из “Истории магического террора”?

— Могу, — спокойно ответила Гермиона. — Начну с главы “Почему люди, не убравшие за собой, умирают первыми”.

— Ясно. Так и запишем, — пробормотал Рон, отступая.

Она приподняла бровь.

— Только если ты обещаешь не жевать во время моего доклада.

— Никак не могу обещать, — буркнул он.

— Вот именно, — с удовлетворением сказала она, и отпила чай.

Гарри рассмеялся, громко и по-настоящему, как давно не смеялся. Смех Джинни ответил ему эхом, тёплым и чуть насмешливым. Рон притворился оскорблённым, но и у него уголки губ дрогнули.

На мгновение всё снова стало простым. Мир вернулся в привычное русло, с подколками, завтраком и уютным хаосом. Как будто ничего страшного не происходило за пределами этих стен.

Гермиона откинулась на спинку, поймав взгляд Гарри, и поняла — он тоже это чувствует. Что этот момент хрупкий, почти волшебный. Мир может рушиться, но здесь, сейчас, всё кажется чудесным. А где-то за стенами школы, в том мире, что пестрел заголовками “Пророка”, уже начинали сгущаться тени.

Шестой курс начинался спокойно, настолько, насколько это вообще возможно в Хогвартсе. Удивительно, но за первую неделю никаких тайн, никаких заговоров, никаких ночных вылазок. Просто учёба, квиддич, перепалки и попытки не взорвать зелье на паре у Слизнорта.

Гермиона позволила себе короткий момент счастья. Чай был горячим, пар поднимался ровной струйкой, пах мёдом и бергамотом. Гарри не был в опасности. Рон сидел рядом, неуклюжий, смешной, жующий, живой, раздражающий, настоящий. Его локоть почти касался её руки, и она поймала себя на мысли, что не хочет, чтобы он отодвигался. Джинни улыбалась, а солнце через витражи рисовало на её щеках огненные отблески.

Почти как в нормальной жизни. Почти.

Она прикрыла глаза, будто бы в полудрёме, и впервые за долгое время просто ни о чем не думала. Без графиков, без миссий, без тревоги. Сквозь полуприкрытые веки мир казался расплывчатым, как акварель: золотой свет, мерцание, голос Рона, дразнящий смех Джинни, знакомый шелест газеты.

Просто суббота. Просто утро.

— Знаешь, — произнесла она, наблюдая, как солнечные блики скользят по столу, — это странно.

— Что именно? — спросил Гарри, не поднимая головы.

— Что всё спокойно. Слишком спокойно.

— Это называется выспаться, Гермиона. Мы так делаем по выходным, — зевнул Рон. — Рекомендую.

— Иногда, — уточнил Гарри.

— Иногда, — согласилась она, но неуверенно.

Рон пожал плечами:

— Вот ты всё время ждёшь катастрофу. Может, она опоздала.

— Катастрофы не опаздывают, — сказала она. — Они лишь ждут удачного момента.

— Мерлин, Грейнджер, ты даже субботу превращаешь в лекцию, — простонал он.

Она улыбнулась:

— Кто-то должен сохранять структуру мира.

— Конечно, и этот кто-то — ты, с чайной ложкой и таблицей расписания, — пробормотал Рон.

Она фыркнула. И как по сигналу — звонкий крик, взрезавший утренний гул:

— О Мерлин, вы должны это видеть!

Голоса стихли. В зале возникла пауза, как перед вспышкой молнии. Гермиона обернулась, и ее глаза наткнулись на стоящую у входа Лаванду Браун, которая держала в руках тонкий кристаллический планшет — одно из тех зачарованных устройств, которые профессор Флитвик недавно разрешил тестировать старшекурсникам.

(“Для развития цифровой магии”, — как он выразился. Гермиона считала, что это звучит как рецепт катастрофы.)

Планшет переливался бледно-голубым светом, искрил на гранях, будто в нём жили маленькие молнии. Лаванда, с вечно сбившейся причёской и восторгом в глазах, держала его неправильно, периодически нажимала на рамку, и из него вылетали крошечные искры.

— Не трогай там! — пискнула Парвати. — Ты сейчас удалишь всё!

— Я ничего не удаляю! Оно само!

— Конечно, само, — прошептала Гермиона, — ещё скажи, что устройство обладает сознанием.

— А вдруг? — усмехнулся Гарри. — Мы же в Хогвартсе.

Рон скосил глаза:

— Если этот планшет начнёт разговаривать, я уеду домой.

— Что на этот раз? — тихо спросила Гермиона у Рона.

— Наверное, очередной тест заклинаний для котиков, — буркнул он.

— Или новый фильтр для селфи в мантии, — прошептала Джинни.

— Ты смеёшься, а она правда такое делала, — вставил Гарри.

Но вокруг Лаванды уже собралась толпа. На экране переливались золотые буквы, появляясь одна за другой, будто их выводила невидимая перьевая ручка. Слова плавали в воздухе, отражаясь на лицах студентов.

— Это сайт! — возбуждённо объясняла Лаванда. — Настоящий! Можно писать про всех — анонимно!

— Прекрасно, — пробормотала Гермиона. — А потом кто-нибудь решит написать про профессора Снейпа, и нам всем конец.

— Называется Gossip Witch, — торжественно объявила Парвати. — “Сплетница Хогвартса”!

Рон фыркнул.

— Звучит как чушь.

— Звучит как то, что не кончится добром, — поправила Гермиона. Гарри приподнял бровь:

— А вдруг просто шутка?

— Разве у нас хоть одна шутка заканчивалась спокойно? — парировала она.

Но взгляд всё равно зацепился за экран. Gossip Witch. Слова сияли так ярко, будто в них было больше магии, чем следовало. В воздухе будто запахло озоном.

— Смотрите! Уже есть первый пост! — вскрикнула Лаванда.

И зал замер.

💋 Сюрприз, Хогвартс!

Кажется, золотое трио стало квартетом: Гарри Поттер наконец-то нашёл свою Героиню.

Но почему он так тщательно скрывал это от лучшего друга?

Неужели мальчик, который выжил, боится одного рыжего?

XOXO, Gossip Witch.

Статья мигала сердечками и комментами. Тишина повисла над залом, как пауза перед грозой. Потом прозвучал чей-то приглушённый смешок, затем другой, и через секунду всё пространство загудело, как рассерженный улей.

Шёпот, хихиканье, кто-то уронил ложку, кто-то вслух пересказал первую строчку поста, и волна звука прошла по длинным столам, как вспышка.

Гарри побледнел, Джинни отпрянула, Рон медленно повернулся к ним обоим… и слова закрутились со скоростью юлы.

— Что-о-о? — протянул кто-то. — Гарри Поттер и Джинни Уизли?!

— Ты шутишь! — закричала девочка с третьего курса. — Они же…

— Ага, точно! Я видела их вчера у озера! — перебила другая.

— Нет, ты всех видишь у озера, — буркнул кто-то из старших, — даже собственные иллюзии.

Шум нарастал. Воздух вибрировал, как перед заклинанием. Сотни глаз метнулись к грифиндорскому столу. Джинни сидела неподвижно, будто окаменела, ее щёки запылали — от гнева, от стыда, от того, что сотни взглядов пронзали её одновременно.

Гарри медленно, почти по-военному, сложил газету и поднял голову. Рон повернулся к нему, глаза расширились, уши мгновенно стали цвета его волос.

— Это… шутка? — вырвалось у него.

— Рон, я… — начал Гарри, — я хотел сказать тебе сам…

— О, конечно! — Рон ударил кулаком по столу, и чай в чашках подпрыгнул. — Только теперь это сказал весь Хогвартс!

— Да перестань, — вмешалась Джинни, — никто не собирался ничего от тебя скрывать!

— Ага, только от меня одного! — вскипел он. — Прекрасно! Просто идеально!

Несколько учеников с боковых столов откровенно наблюдали за сценой, не стесняясь.

— Ты не понимаешь, — тихо сказал Гарри. — Это было… не так.

— А как, Поттер? — спросил кто-то за их спинами, и в зале снова раздались смешки.

Джинни резко встала, бросила короткое:

— Заткнитесь!

И звук, к удивлению Гермионы, действительно стих, правда, всего лишь на мгновение. Рон смотрел на сестру и на друга попеременно, будто не знал, кого именно сейчас готов прибить первым.

— Рон, — начала Гермиона, — это просто глупая показуха.

— Глупая?! — он повернулся к ней. — Ты вообще читала это? “Мальчик, который выжил, боится одного рыжего”? Да вся школа сейчас обсуждает, что именно он боится!

— Может, твой характер? — не удержался Гарри.

— Заткнись, — сказали Джинни и Гермиона хором.

На другом конце зала Парвати и Лаванда уже что-то оживлённо шептали, водя пальцами по планшету.

— Они лайкают комментарии! — прошептала Джинни, не веря своим глазам.

— Лайкают?.. Это ещё что за заклинание? — нахмурился Рон.

— Это значит “одобряют”, — объяснила Гермиона. — Или “подпитывают хаос”. Выбери, что ближе.

— Я выбираю поджечь этот планшет, — мрачно заявил Рон.

Гермиона хотела что-то ответить, но взгляд сам собой вернулся к золотым буквам, всё ещё мерцающим на экране. Они выглядели почти живыми, будто текст медленно дышал. «Gossip Witch»... вот это название. Не похоже на школьную шутку.

Она ощутила внутри странное покалывание, смесь тревоги и интереса. Как будто за всем этим стояло что-то большее, чем просто подростковая глупость.

— Эй, Грейнджер, ты что, тоже открыла этот сайт? — спросил Рон, всё ещё кипя.

— Я предпочитаю знать обо всём, что потенциально может нам навредить, — спокойно ответила она. — И он теперь входит в топ списка.

Гарри шумно выдохнул, словно пытаясь выпустить вместе с воздухом и раздражение.

— Ну, прекрасно, — сказал он. — Теперь мне остаётся только одно — дать интервью для школьной газеты.

— С Джинни на обложке, — буркнул Рон.

— А ты — в разделе “мнение брата”, — добавила Гермиона.

Гарри фыркнул, Джинни закатила глаза, но напряжение не рассеялось. Оно просто спряталось под колкими фразами и нервным смехом. Когда шум в зале наконец стих, Гермиона поймала себя на том, что всё ещё смотрит на экран, где сердечки под постом вспыхивали одно за другим. И с каждым миганием ей казалось, будто кто-то невидимый стоит за этим, наблюдает, как они реагируют. Как будто сама сеть живая.

Она провела пальцем по воздуху, будто хотела стереть эти буквы. Бесполезно. Они остались — золотые, блестящие, насмешливые.

Рядом Гарри наклонился к Джинни:

— Я правда хотел сказать Рону. Честно.

Она кивнула, но губы дрогнули.

— Не важно. Теперь знают все.

— Ты уверена, что не расстроилась?

— Я уверена, что убью того, кто это написал, — сказала она с дерзкой ухмылкой, и на мгновение все трое — Гарри, Рон, Гермиона — одновременно представили одно и то же: Джинни с волшебной палочкой, преследующую невидимого автора по коридорам.

Гермиона сидела, чувствуя, как в желудке холодеет. Интуиция шептала, что это — не просто сплетня. Это было начало чего-то гораздо большего.

Казалось, что каждый угол Хогвартса начал обсуждать, кто, где и с кем. Гермиона спускалась по лестнице из башни Гриффиндора и слышала, как волна слухов движется по школе, будто это не люди говорили, а сама магия перетаскивала фразы с уха на ухо.

— …говорю тебе, они сидели за одним столом, — шептала девочка с косичками.

— За одним столом сидят сотни человек, — отрезал мальчишка, но шёпот уже утёк дальше.

— Нет, правда, я видела! Он смотрел на неё так!

Гермиона закатила глаза. Прошло меньше суток, а в школе уже родился новый народный эпос: “История о Гарри Поттере и Джинни Уизли — великой любви, сокрытой от всего мира”.

15 минут назад Рон объявил, что больше не будет есть за общим столом, если все будут глазеть на него, “как на экспонат из музея сплетен”. Теперь же он стоял у камина в гостиной, с кружкой какао, и выглядел как человек, переживший личный апокалипсис.

— Они врут, Гермиона! — воскликнул он, даже не дожидаясь, пока она дойдёт до дивана. — Я не ревновал! Я просто... удивился!

— Рон, — мягко сказала она, — никто не сказал, что ты ревновал.

— Да? — он ткнул в неё пальцем. — А вот Парвати сказала, что я “тот самый рыжий, которого боится Поттер”! Это цитата!

— Может, тебе просто стоит перестать это читать? — предложила Гермиона.

— Я не читаю! — возмутился он. — Это всё читают за меня!

На диване за их спинами два второкурсника хихикали, глядя в светящийся планшет.

— Слушай, тут уже сто комментариев! — сказал один. — “Комбо века: Поттер и Уизли, только вот кто именно — Джинни или Рон?”

— А вот другой! — подхватил второй, едва не давясь от смеха: — “Интересно, кто следующий? Профессор Снейп и Грейнджер?”

— Фу, мерзавцы, — скривилась девушка с ними. — Хотя… это бы я почитала.

Гермиона вздохнула, чувствуя, как уши начинают теплеть.

— Великолепно, — пробормотала она. — Теперь и я там.

Рон грохнул кружку на стол.

— Это кошмар! Мы живём в школе, где даже чай остывает медленнее, чем сплетни!

В комнату вошёл Невилл, с растерянным видом и аккуратно сложенными книгами в руках.

— Вы слышали? — спросил он.

— Если это не лекция по гербологии, то, скорее всего, да, — ответила Гермиона.

— Нет, ну... — он понизил голос. — Профессор МакГонагалл спрашивала, кто такая эта Gossip Witch. Кто-то распечатал пост и повесил на доске объявлений.

Рон взвыл:

— Прекрасно! Теперь и преподаватели в курсе!

— Думаю, профессор просто хочет понять, что это за “магический ресурс”, — сказала Гермиона. — Хотя я бы поспорила с самим словом “магический”.

Она подошла к окну. За стеклом солнечные лучи пронырливо рассеивались над озером, а на фоне башен сновали ученики. В руках у некоторых светились планшеты, кто-то уже показывал друзьям “новый апдейт”. Gossip Witch росла, как живая, набирая силу на сплетнях, пересказах, и репостах.

Она почувствовала лёгкий холод в груди. Это было... неправильно. Не просто обидно, а даже опасно. Информация двигалась быстрее, чем совы. И — что хуже — люди верили ей. Без доказательств, без вопросов. Рон между тем продолжал возмущаться:

— А самое странное — это комментарии. Откуда они все? Я спросил у Дина, он сказал, что “сеть всё знает”. Что это вообще значит?

— Это значит, — сказала Гермиона, поворачиваясь к нему, — что кто-то создал систему, где новости разносятся не магией, а людьми.

— Это как сплетни… но заколдованные?

— В каком-то смысле, — кивнула она. — Только заклинание тут одно — внимание.

Рон нахмурился:

— Ты опять говоришь, как учебник.

— Потому что учебники хотя бы правдивы.

В углу комнаты кто-то включил планшет громче, и на весь зал раздалось звонкое “XOXO, Gossip Witch”. Девочки захихикали. Рон побагровел.

— Я больше не выдержу! — выпалил он. — Я пойду к МакГонагалл и скажу, что это надо запретить!

— Запретить любопытство? — спокойно спросила Гермиона. — Удачи.

Он зарычал что-то нечленораздельное, схватил свой рюкзак и, громыхая, вышел из гостиной. Остальные продолжали смотреть в экраны. Один мальчишка спорил, кто написал пост: кто-то говорил “Слизерин”, кто-то “Хаффлпафф, там точно любители слухов”. Гермиона молчала. Она чувствовала, как где-то под кожей зашевелилось то же самое чувство, что раньше вызывали неразгаданные заклинания. Интеллектуальное любопытство, перемешанное с тревогой.

Кто-то создал сеть, которая знает всё. Кто-то видит всех. А значит — управляет.

Она достала свой блокнот и записала внизу страницы: “Найти Gossip Witch.”

* * *

Общая гостиная Гриффиндора гудела, как улей. Тепло от открытого окна смешивалось с холодком, который приносили новости: стоило кому-то хихикнуть, как рядом тут же вспыхивало новое обсуждение, и по комнате бежала очередная волна перешёптываний. На подоконнике спал кот, но даже он время от времени дёргал ухом, будто ловил знакомое “XOXO” из соседнего угла.

Лаванда и Парвати устроили штаб на мягком ковре. Между ними лежал тот самый планшет, и вокруг уже выросла целая горка слипшихся пергаментов, на которых кто-то торопливо переписывал “лучшие цитаты дня”. Джимми Пикеринг из пятого курса аккуратно вырезал заголовки и приклеивал на лист “ТОП-10 моментa дня (обновляется каждые 5 минут)”. На диване, как на трибуне, сидели Дин и Симус: то спорили, то включали звук погромче.

— Так, — сказала Гермиона, ставя чашку на стол и подходя ближе. — Прежде чем у нас тут окончательно начнётся редакция “Ежедневной паники”, давайте договоримся о правилах.

— О правилах? — переспросила Лаванда, не отрываясь от экрана. — Гермиона, это же просто… ну… фаново.

— Фаново — это когда ты клеишь блёстки на открытку. — Гермиона сложила руки на груди. — А это — публикация личной информации без согласия. Смешно ровно до того момента, пока в центре поста — не ты.

— Но Гарри и Джинни — публичные фигуры, — осторожно вставил Дин. — Не то чтобы мне это нравилось, просто факт.

— Публичность не отменяет границы, — спокойно ответила она. — Смотрите: здесь фото снято без их ведома, рядом сплетня, домыслы и наводящие вопросы — “почему он скрывал?”, “боится ли он?”. Это не информация. Это наживка.

Симус хмыкнул:

— Наживка отлично работает.

— На рыбу тоже, — отрезала Гермиона. — Но мы, надеюсь, не рыбы.

Она присела на корточки рядом с планшетом. Экран мягко светился — в центре новой лентой бежали комментарии, один поверх другого. Иконки сердечек вспыхивали, гасли, снова вспыхивали. Напротив каждого комментария стояли метки времени, странно точные: до секунды. Рядом — крошечный знак в виде пера.

— Что это за перо? — спросила она, указывая.

— Отметка автора? — предположила Парвати. — Или типа “источник”?

— Источник, — повторила Гермиона. — Прекрасно. Источник чего? Картинки? Свидетельства? Или “моя подруга сказала”?

Лаванда виновато пожала плечами:

— Иногда — “моя подруга сказала”. Но иногда и фото прилагают… или цитаты.

— Цитаты без записи — не цитаты, — отрезала Гермиона. — Это пересказ. А пересказ — это телефон без провода.

Невилл, присевший к ним ближе, поднял руку, будто был на уроке:

— Но… если кто-то пишет правду, это ведь полезно? Ну, типа, если кто-то действительно делает что-то плохое.

Гермиона на секунду смягчилась:

— Бывает. Но правда — это то, что можно проверить. И то, что не разрушает людей ради чужого развлечения. Представь, что кто-то вывалит твою переписку с профессором Спраут. Тебе понравится?

— Нет, — Невилл покраснел. — Особенно если они увидят, как я ставлю смайлики мандрагорам…

Симус фыркнул, но тут же отступил под взглядом Гермионы.

— Поэтому, — продолжила она, — предлагаю три простых правила. Первое: не репостим то, что не можем проверить. Второе: не делимся тем, что явно личное — свидания, семья, болезни. Третье: если увидели явную ложь — пишем опровержение. Вежливо, но жёстко. Договорились?

Несколько человек кивнули. Кто-то пожал плечами. Кто-то сделал вид, что не услышал.

— И, пожалуйста, — добавила она, — никаких анонимных комментариев от наших. Если уж у вас есть позиция — имейте смелость подписываться.

— Это смело говорить, когда ты Гермиона Грейнджер, — заметил Дин. — А если ты первокурсник?

— Тогда не пиши, — спокойно сказала она. — Или принеси факт тому, кто не боится подписаться.

Лаванда подняла глаза:

— Ты хочешь стать… модератором Gossip Witch?

Гермиона моргнула:

— Нет. Я хочу, чтобы мы перестали подкармливать чудовище.

Слово “чудовище” повисло в воздухе, как искра. Где-то в камине хлопнуло, и пламя на миг осело.

— Ладно, пусть будет твоя “этика”, — сдалась Лаванда. — Но ты же понимаешь, что от этого ничего не изменится? Люди всё равно будут… — она замялась, подбирая слово. — Жадными.

— Будут, — кивнула Гермиона. — Но у нас есть выбор: быть людьми или быть толпой.

Тишина тронула комнату и тут же рассыпалась — из-за лестницы послышался беготня, влетели Салли-Энн и Колин с фотоаппаратом на шее.

— Гермиона! — Колин чуть не споткнулся об ковер, но поймал равновесие. — Ты же умная, скажи: если добавить водяной знак на картинку, её не будут воровать?

— Будут, — сказала Гермиона. — И подпись сотрут.

— А если я напишу “все права защищены, воровать нельзя”, это сработает? — уточнил он с детской серьёзностью.

— Это сработает на порядочных, — ответила она. — Но к порядочным претензий и так нет.

Колин задумался и опустил фотоаппарат:

— Тогда я, наверное, просто не буду ничего загружать.

— Мудро, — одобрил Невилл.

— Не мудро, — возразил Симус. — Скучно.

— Скучно — это когда целуешься с котлом, — отрезала Джинни, появившись у спинки дивана. — А теперь слушай умных людей.

Она облокотилась на кресло. Щёки ещё держали следы недавнего унижения, тонкие, почти незаметные, но для Гермионы они были ярче любых сердечек на экране. Джинни поймала её взгляд, и между ними промелькнула короткая улыбка — не “всё хорошо”, а “я держусь”.

— Где Гарри? — спросила Гермиона почти шёпотом.

— У озера, — так же тихо ответила Джинни. — Я сейчас к нему выйду. Мы… — она хмыкнула. — Мы попробуем минут десять прожить без статусов.

— Хочешь, пойду с вами до двора? — предложила Гермиона.

— Нет, — мягко отказалась Джинни. — Мы под шумок… — и, бросив чуть дерзкий взгляд в сторону планшета, добавила, — смоемся.

Она кивнула Рону, но тот, зажатый между злостью и обидой, даже не заметил. Джинни подхватила шарф и исчезла в проходе под портретом Толстой Леди. Гермиона вновь опустилась к устройству. На главной странице появился новый пост, оформленный, как объявление о празднике:

💫 “Top-5 тем, о которых сегодня будет говорить Большой зал.”

1 Кто на самом деле сообщил Сплетнице о Гарри и Джинни.

2 “Инсайд” из тренировок по квиддичу (ожидаются имена).

3 Содержимое холодильника на кухнях (да, их тоже интересует).

4 “Шёпот из-под лестницы” — колонка анонимных слухов.

5 “Секрет учителя, который все знают, но никто не говорит вслух.”

— Подлость, — сказала Гермиона вслух. — Сладко поданная подлость.

— Подлость — это когда про тебя нет ни слова, — проворчал Рон, делая вид, что шутит. Но голос его дрогнул.

Её рука легла на его рукав, такое короткое, едва-едва касание.

— Рон, — сказала она мягко, — всё пройдёт. Любая вспышка перегорит, если её не поддувать. Давай будем теми, кто не поддувает.

— Давай, — кивнул он, устало. — Но я всё равно… — он сжал губы. — Я всё равно размажу того, кто это написал, если узнаю.

— Узнать — моя часть, — ответила она.

— Твоя? — Рон вскинул брови. — Ты серьёзно собираешься…

— Да, — спокойно и размеренно шепнула она. — Я посмотрю, откуда это приходит. Кто первый комментит. Кто запускает волну, а кто её подхватывает. У Gossip Witch есть почерк. У любого автора он есть. И у любого множителя — тоже.

— У множителя? — переспросил Невилл.

— Те, кто нажимают “переслать” первыми, — пояснила она. — Обычно это одни и те же люди. Они любят быть “в курсе”. Если проследить их привычки — можно увидеть узор.

— Великая шпионка Грейнджер, — вздохнул Симус, театрально приложив ладонь ко лбу. — Нас ждут страшные времена.

— Нас ждут времена, когда людям придётся отвечать за слова, — сказала Гермиона. — Даже если они спрятались за ником.

Она снова наклонилась к планшету. Внизу страницы, почти незаметно, горела маленькая кнопка “Пожаловаться”. Рядом — “Отправить в поддержку”. Поддержка чего? Кто за этим стоял — человек, группа, платформа? Вчера Флитвик с восторгом говорил “новые технологии”, но кто в школу принёс ЭТО? И на каких условиях?

Стук по лестнице отвлёк всех: двое первокурсников с пакетами мармелада и глазищами, полными сенсаций, ввалились в гостиную.

— Там… там в коридоре уже обмен постами! — выпалил один. — Прямо у кабинета заклинаний!

— Все читают вслух, а кто-то диктует комменты! — добавил второй, поражённо. — Как митинг!

Рон застонал:

— Нет, я спрячусь под плед.

— Не спрячешься, — сказала Гермиона. — Но можно понять, как это работает. И сломать механизм.

Она закрыла планшет, глубоко вдохнула и оглядела комнату: лица — возбуждённые, уставшие, злые, насмешливые. Гриффиндор, хрустящий под чужими взглядами, всё ещё оставался домом. А дом надо защищать — иногда от огня, иногда от дыма.

— Так, — сказала она, и голос её, хоть и негромкий, разошёлся по гостиной, как команда. — Маленький брифинг.

Все повернулись.

— Если вы видите пост с фото — спросите себя: кто его сделал. Был ли человек согласен, чтобы его снимали? Если нет — не репостим. Слышите? Не. Репостим. Если видите заявление без фактов — задайте один вопрос: “откуда это?”. Если ответ — “кто-то сказал” — не репостим. Если это шутка — проверьте, не по живому ли месту. Если по живому — не репостим. И… — она выдержала паузу, — не пишем комментарии в анонимном режиме. Мы — гриффиндорцы. У нас есть имена.

— А если не гриффиндорцы? — подал голос Симус, и, увидев её взгляд, тут же сник. — Ладно, ладно. Понял.

Лаванда вздохнула, но кивнула:

— Я могу сделать закреплённый пост в нашей комнате: “правила распространения”. С картинками. И иногда — с котиками.

— Котики помогут, — сухо сказала Гермиона.

Пламя в камине хрустнуло и поднялось выше, будто согласившись. На секунду в медной сетке отобразился их маленький отряд — разномастный, уставший, упрямый. И Гермиона поймала себя на мысли, что всё это — не столько про одну сплетню. Это про то, какими они сами станут в мире, где слово бежит быстрее совы.

“Найти Gossip Witch”, — напомнила она себе. — “И понять, почему она такая умная.”

— Я в библиотеку, — сказала она, поднимаясь. — Хочу посмотреть, что пишут о цифровой приватности в мире маглов. Может, там есть здравые идеи.

— У-у, — простонал Рон. — Приватность — это когда меня перестанут обсуждать?

— Приватность — это когда твоим чувствам дают право существовать без общественного голосования, — мягко ответила она и коснулась его плеча. — И это право мы будем отстаивать.

Он кивнул, уткнулся в кружку и едва слышно буркнул:

— Спасибо.

Гермиона взяла свой планшет и направилась к портрету. На мгновение остановилась, обернулась на свою гостиную: пламя, вырезанные заголовки на столе, смешки, усталые глаза друзей. Внутри щёлкнуло: решение оформилось в твёрдую мысль.

Медлить нельзя. Я найду автора и разберу его метод по косточкам.

Она нырнула в коридор — и Хогвартс, полный шёпота и шагов, обрушился на неё новой волной.

* * *

Под шумок — так это и выглядело. Пока гостиная гремела “правилами распространения” и кто-то на подоконнике провёл спор о пользе водяных знаков, Джинни тихо выскользнула под портрет Толстой Леди, а через минуту из тесной щели следом протиснулся Гарри. Дверь за ними вздохнула и замерла, отрезав поток голосов, как ножом.

В коридоре было прохладно и пусто; факелы потрескивали, капельки копоти поднимались и растворялись в высоких сводах. Гарри автоматически поправил шарф, будто от этого можно было укрыться не от холода, а от въедливых вездесущих взглядов. Джинни шагала рядом, уверенно, почти упрямо. Если бы злые языки увидели их сейчас, сочинили бы десяток новых заголовков. К счастью, здесь, на этом отрезке каменных стен, никто не видел.

— Куда? — спросил Гарри.

— К озеру, — ответила Джинни, и это прозвучало как заклинание. — Там тише. И вода, знаешь, хуже, чем любые комментаторы, отражает правду.

Гарри усмехнулся:

— Потому что в воде всё кривится?

— Потому что в воде не найти концов, — парировала она, и он поймал её взгляд: живой, тёплый, колючий. Она, как и он, не любила прятаться — но иногда уметь исчезнуть было полезно.

Они спускались по лестничному пролёту, который, кажется, специально удлинялся, чтобы утомить спешащих. На повороте едва не столкнулись с парой третьекурсников; те мгновенно выпрямились, будто их застали на месте преступления, и, сглотнув, сделали вид, что изучают трещину в стене. Гарри автоматически потянулся к очкам, проверил, не съехали ли, и почувствовал, как к щекам приливает кровь.

— Дыши, — негромко сказала Джинни.

— Дышу, — отозвался он. — Просто… — он махнул рукой в сторону башни. — Вчера казалось, что всё под контролем. А сегодня… будто я опять на квиддичном поле и мяч — это я.

— Хуже, — сказала она, не скрывая усмешки. — Мяч хотя бы никто не обсуждает после игры.

Они дошли до центрального вестибюля, миновали тяжелые двери, и на них пахнуло хогвартским двором: влажной травой, студёным воздухом и чуть сладковатым запахом с кухни. Небо было бледно-голубым, с мягкими растянутыми облаками; от башен в сторону озера падали длинные тени, как указатели к тишине.

— Ты злишься? — наконец спросил Гарри, когда они свернули на тропинку.

— Злюсь, — честно ответила Джинни. — На глупость. На эти сердечки. На то, что у людей есть палочки, а они всё равно тыкают пальцами в экраны, потому что это проще.

Пауза.

— Но на тебя — нет.

Гарри выдохнул так, будто только что выплыл.

— Я хотел сказать Рону сам, — произнёс он, и в голосе хрипнуло — не от оправдания, от усталости. — Знаешь… я иногда думаю, что если не говорить вслух, это как будто ещё не настоящее. Ещё можно передумать. Или отложить. Или… — он смолк.

— Или не ранить, — подхватила Джинни. — Я понимаю. Но правда в том, что тишина ранит не меньше. Просто тише.

Они вышли к берегу. Вода лежала ровная, как стекло, и редкие круги бежали по поверхности: рыба, ветка с дерева, чей-то неосторожный шёпот ветра. Где-то далеко на другом берегу лениво вздохнул Кракен, безразличный к людским драмам.

Гарри опустился на низкий камень, стянул перчатку, провёл пальцами по гладкому холодному граниту. Джинни встала рядом, поджала одну ногу, повертела палочку между пальцев, как кэнди-кейн, и спрятала обратно.

— Глупо, да? — сказал он. — Война где-то там — и здесь, — он кивнул в сторону замка, — а я переживаю, что на меня смотрят.

— А что, когда война, надо перестать быть человеком? — спокойно спросила она. — По-моему, наоборот. Нужно цепляться за всё, что напоминает, кто ты. За чай в Большом зале. За смех Рона, даже когда он липкий от мёда. За то, как Гермиона разводит чай — три по часовой, один против. — Джинни улыбнулась. — И за поцелуй, который ты не решаешься дать.

Гарри дернулся, как от лёгкого разряда.

— Это… — он кашлянул. — Я просто не хочу, чтобы казалось, будто мы… оправдываемся.

— Перед кем? — она наклонилась ближе, и в её глазах было чистое озерное утро. — Перед толпой? Перед сайтом без лица? — Джинни издала короткий смешок. — Если мы будем жить по их правилам, они всё равно придумают новые. Давай хотя бы по нашим.

Он кивнул, не как согласие со словами, как согласие с собой. Подался вперёд, мягко коснулся её губ, как в первый раз. Поцелуй вышел тёплый и короткий, как вдох перед прыжком; второй — увереннее; третий — с той самой лёгкой улыбкой, которую Гарри любил больше всего: упрямой, дерзкой, живой.

— Вот, — сказала Джинни, отступая на полшага и заглядывая ему в глаза. — Это и есть контроль. Не новости, не заголовки. Мы.

Он хотел что-то ответить, но с дороги донеслись шаги и характерное, чуть растянутое:

— Какая трогательная зарисовка у воды. Не хватает разве что подписи “для Сплетницы”.

Голос Малфоя был ленив, как утренний дым, и от этого только раздражал сильнее. Гарри сжал челюсть. Джинни обернулась с готовностью к дуэли ещё до того, как имя оформилось в голове.

Драко стоял на тропинке, руки в карманах, плечи чуть подняты, как у человека, для которого весь мир — сквозняк. В глазах гуляло вечное скучающее превосходство, но где-то в глубине, если смотреть слишком долго, — щель. Лёд с трещиной.

— Давай скорее пиши в предложку, пока сердечки и репосты не закончились, Малфой, — холодно сказала Джинни. — А то вдруг не успеешь за хайпом.

— Не переживай, Уизли, я успею всегда, — спокойно ответил он. — У меня лучше дисциплина, чем у половины Гриффиндора.

Гарри поднялся. “Спокойно”, сказал себе. “Спокойно”, шепнул озёрный ветер. Но внутри всё уже зазвенело — злость с отвращением, усталость с презрением, всё в один ритм.

— Пришёл позлорадствовать?

— Пришёл, потому что шел, куда нужно мне, — равнодушно бросил Драко. — Но злорадство это приятный бонус, если вы настаиваете. Редко увидишь, как Поттер краснеет не из-за Квиддича.

— Смотри, — Джинни прищурилась, улыбнувшись хищно, — сейчас увидишь ещё кое-что редкое: как Слизерин учится хорошим манерам.

Драко едва заметно усмехнулся, и на миг его взгляд скользнул мимо Гарри, туда, где за деревьями открывался дальний кусок двора. И именно этот беглый, измеряющий взгляд, не на них, а сквозь, странно зацепил. Он будто проверял маршруты. Входы. Выходы. Как человек, который живёт рядом с опасностью и уже не отслеживает, что это заметно.

— Советы по этикету от Уизли, — протянул он. — Сегодня прям день чудес. Осторожнее, а то Сплетница решит, что вы оба скучны, и переключится на кого-нибудь поинтереснее.

— Например? На тебя? — бросил Гарри.

— Например, на того, кто даёт ей пищу для размышлений, — ответил Драко, закатив глаза.

— Спасибо за лекцию, профессор Занудство, — сказала Джинни. — Дальше мы сами.

— “Дальше мы сами” — хорошая надпись для эпитафии, — равнодушно бросил он.

Драко развернулся, не оглядываясь, и неторопливо пошел дальше. Но последняя фраза упала в воздух, как камень в воду, с эхом, которое долго не стихало.

Гарри выдохнул, будто сдерживал заклинание.

— Он что-то знает, — сказал он негромко.

— Или хочет, чтобы мы так думали, — отозвалась Джинни. — Как обычно, куда скандал и без Малфоя? В любом случае… — она коснулась его рукава, и в этом касании было тихое “я рядом”. — Не поддавайся ему.

* * *

Когда они вернулись ко входу в замок, шум изнутри взял их в кольцо, словно стены сами впитывали и отдавали сплетни обратно эхом. У портрета Толстой Леди их почти сбили двое слизеринцев. Парни мгновенно смолкли, увидев Гарри и Джинни, и, переглянувшись, скользнули дальше, как тени, не поднимая глаз. На стене рядом кто-то черкнул углём: XOXO. И подрисовал сердечко — небрежное, кривое, но от этого ещё более вызывающее.

— Пора, — сказала Джинни. — Я пойду умоюсь и зайду к Мадам Пинс — пусть на меня посмотрит не как на героиню романа, а как на человека. Увидимся перед обедом?

— Увидимся, — кивнул он. — И… спасибо. За озеро. И за… — он запнулся, но она уже улыбнулась: не надо слов.

Она исчезла за портретом. Гарри постоял ещё секунду, сжал пальцы, расслабил и пошёл в другую сторону, туда, где коридор делал петлю к пустым классам заклинаний. Десять минут тишины это не роскошь, а право.

* * *

Гермиона шла по коридору с охапкой книг, возвращаясь из библиотеки. Мир вокруг шептался, хихикал, спорил.

Она так углубилась в мысли, что чуть не споткнулась о собственную мантию, когда сворачивала за угол. На лавке у стены сидел Малфой. Один, без свиты? Планшет лежал у него на коленях, экран мерцал золотистым светом. Когда она приблизилась, он быстро провёл пальцем по экрану, и тот погас.

Он поднял взгляд и скривил губы в полуулыбке.

— О-о-о, — протянул Малфой почти с удовольствием, — грязнокровки уже падают к моим ногам? Новый факультетский обычай?

— Очень смешно, — спокойно ответила Гермиона, выпрямляясь. Она кивнула на планшет. — Неужели читаешь Gossip Witch?

Малфой лениво приподнял бровь.

— А что?

— Просто удивительно, — сказала она. — Я думала, Малфои считают такие вещи слишком… низкими.

Он пожал плечами.

— Я считаю их скучными.

— Но всё равно читаешь.

— Иногда полезно знать, чем живёт школа.

Гермиона скрестила руки на груди.

— И как? Много нового узнал?

— Да не особенно, — отозвался он. — Всё, как всегда: половина врёт, вторая половина делает вид, что не врёт, а остальные с удовольствием это обсуждают.

Девушка фыркнула.

— И тебя это, конечно, ужасно утомляет.

— Скорее забавляет, — сказал он. — Люди всегда были одинаковыми. Просто теперь у них есть сайт, чтобы позориться быстрее.

Она посмотрела на него внимательнее.

— Ты правда решил, что это всё просто смешно?

Малфой чуть наклонил голову.

— А ты, я так понимаю, уже открыла охоту?

— Кто-то же должен.

Тогда он усмехнулся по-настоящему, хоть и без тепла.

— Ты правда решила расследовать сайт со сплетнями? В этом есть что-то забавно-предсказуемое. Мир рушится, а ты собираешь его обратно… по кирпичику.

— А тебя это удивляет?

— Нет. Это как раз очень в твоём стиле. Мир может рушиться, а Грейнджер всё равно будет составлять список подозреваемых.

— А что делаешь ты? — резко спросила она.

Он чуть наклонил голову, рассматривая её, словно пытался решить, стоит ли вообще тратить силы на ответ.

— Обычно? Наблюдаю, как люди сами всё портят, — наконец произнёс он, с улыбкой, где не было ни тени веселья.

Гермиона нахмурилась.

— Это не ответ.

Он постучал пальцем по краю планшета.

— Это как раз ответ. Люди любят думать, что их кто-то разоблачает. Чаще всего они прекрасно справляются сами.

— Очень удобно, — холодно сказала она. — Свалить всё на «людей».

— А на кого ещё? На злой рок? На технический прогресс?

Она раздражённо выдохнула.

— Кто-то всё равно запускает волну сплетен первым.

Малфой пожал плечами.

— Возможно.

— «Возможно»?

— Если хочешь найти виновного, не смотри только на имя под постом, — лениво сказал он.

Она прищурилась.

— А на что смотреть?

Он снова коснулся планшета.

— На то, как это написано.

— Говоришь загадками, чтобы казаться умнее?

Он коротко усмехнулся.

— Нет, Грейнджер. Просто у людей есть привычки.

Она молчала, и он продолжил уже чуть суше:

— Ник можно придумать любой, а вот манеру — нет. Люди повторяются в словах, в интонации, в том, где ставят акценты. Особенно когда думают, что удачно спрятались.

Гермиона на секунду замолчала.

— Спасибо, — холодно сказала она. — Только твоих советов мне не хватало.

Он фальшиво поморщился:

— Когда грязнокровки рядом, — сказал он нарочито громко и слишком быстро, — становится… душно.

Он отвернулся и пошёл к открытому окну, театрально медленно, словно показывал всем окружающим, что ему буквально нужен свежий воздух.

Гермиона смотрела ему вслед и думала о его словах. Он сказал это всё так лениво, будто речь шла о чём-то очевидном. Но мысль застряла в голове, как заноза, которую невозможно игнорировать.

Она достала блокнот, и на чистой странице, аккуратным почерком, вывела:

— Кто запускает пост?

— Кто подхватывает первым?

— Повторяются ли обороты?

— Совпадают ли временные метки?

— Одинаков ли стиль у разных постов?

Чернила чуть блеснули в свете окна, словно откликнулись. С каждой строчкой мысль крепла, и выстраивалась стратегия. Если Gossip Witch — это просто человек за экраном, значит, у него есть привычки. А привычки всегда оставляют следы.

Она быстро дописала внизу страницы:

— Любимые слова

— Повторяющиеся формулировки

— Где появляются паузы

— Кто реагирует первым

Из библиотеки она взяла магловские книги о приватности и цифровых следах, о психологии и влиянии информации, о том, как слух становится верой. Недостающие тома придётся скачать из сети.

«Психология массового восприятия. Том I» — магловская, с пометкой «опасно для чистокровных умов».

«Этика магической коммуникации» — старый трактат Равенкло, пылящийся на верхней полке в секции «запрещённых скучных книг».

«Ложь и иллюзия: от гекс до газеты» — редкое исследование о том, как слова и заклинания создают реальность.

И, конечно, «Магическая социология. Поведение толпы в замкнутых пространствах» — книгу, которую Гермиона хотела прочитать уже давно.

«Я найду автора, — тихо сказала она себе. — Если это кто-то из наших — остановлю. Если не из наших — тем более».

Она закрыла блокнот и пошла дальше к себе в комнату. В груди вместо холодка уже работал знакомый механизм — мысль, превращающаяся в план. Где-то позади кто-то громко рассмеялся, в воздухе вспыхнуло магическое “XOXO”, золотыми искрами осыпав каменный пол. Эхо покатилось по коридору, словно сама школа шепнула: «Я наблюдаю». Гермиона не обернулась.

Она уже знала, с этого момента она не просто ученица, а часть одной большой (пока не до конца сложившейся) картины. И если Сплетница решила играть, то кто-то должен установить правила.

Утро понедельника к третьему уроку превратилось в оркестр шумов. Хогвартс жил на полной громкости — двери хлопали, ученики гоготали, чьи-то свитки плавали в воздухе, словно держались на небрежно брошенной левиосе, а из-под каждой мантии будто торчал хвост слуха, готового взмахнуть в любой момент.

Gossip Witch за выходные стала чем-то вроде новой магической дисциплины — «сплетневидение». И все были её прилежными учениками.

Гермиона стояла у встроенных ниш для учебников в коридоре, пытаясь собрать мысли, но шум волнами накатывался со всех сторон. Одни ученики проходили мимо, бросая «видела? видела?», другие хихикали, уткнувшись в планшеты, третьи ожесточённо спорили — где и когда кто-то мог сделать то самое фото Гарри и Джинни.

Её раздражало всё: шум, глупость, доверчивость… и то, что сама она тоже всё утро держала планшет ближе, чем учебник по зельеварению.

— Гермиона! — Рон появился из вихря студентов, взъерошенный и сердитый. — Ты читала этот пост от Sweet_Love14? «Поттер — номер один в рейтинге поцелуев». Это ещё что за бред?!

Гермиона закрыла глаза, сосчитала до трёх и сказала ровно:

— Это называется “вирусное распространение информации”.

— Это называется бред, — буркнул Рон, но планшет не убрал. — И кто-то втянул мою сестру в это!

Он поморщился, будто увидел перед собой не сайт, а яд, стекающий по стенам коридора.

Гермиона подняла руку, нежно погладила его по щеке и чуть потерлась носом об его плечо. Маленький жест, понятный только им двоим. Рон умел казаться нелепым, шумным… но рядом с ней он был мягче, чем хотел признавать.

— Джинни справится, — сказала она спокойно. — И Гарри тоже. Пошли поедим, Рон. С пустым желудком ты всегда злишься больше обычного.

— Может быть… — Рон сдался и тяжело вздохнул.

На скамье у входа две пятиклассницы вполголоса спорили:

— Говорят, автор точно из Гриффиндора!

— Нет, ты что! Видела стиль? Это явно слизеринец. Они всегда такие… высокомерные.

Гермиона едва сдержалась, чтобы не сказать вслух, что высокомерие — не монополия факультета.

Большой зал гудел как улей. Свечи парили над столами, но никто их не замечал — взгляд каждого был прикован к планшету. Волна зачарованных устройств прокатилась по школе, и теперь магия словно смирилась: ладно, пусть живут.

Гарри и Джинни сидели рядом, почти касаясь плечами: Гарри делал вид, что обедает, Джинни делала вид, что верит, что он ест. Рон сел напротив и взял ложку, как если бы собирался защищаться.

— Я проверил, — мрачно сказал он. — Моих фото там нет. Пока. Но просто подождите — кто-нибудь выложит, как я подавился тыквенным соком.

— Никто не станет выкладывать, как ты давишься соком, — терпеливо сказала Гермиона, опускаясь рядом.

— Ага. Пока кто-то не поймёт, что это отличный материал для мемов! — Рон ткнул ложкой в воздух.

— Для чего? — Гарри наконец отвлёкся.

— Я спросил Гермиону, — Рон понизил голос, будто раскрывал заговор. — мемы — это издёвки, как карикатуры Фреда и Джорджа, но хуже. Потому что их может видеть весь Хогвартс.

Гермиона достала планшет, экран мягко вспыхнул. Лента мерцала: множились чужие посты, комментарии росли, уведомления вспыхивали золотыми искрами, будто подмигивая.

Сотни комментариев, глупых, язвительных, умных, с ужасными ошибками, или просто куча эмодзи. Она глубоко вдохнула и нажала на кнопку «Регистрация».

— И что ты делаешь? — Рон наклонился через стол.

Гермиона прикрыла экран ладонью.

— Ничего запрещённого. Просто изучаю, как всё устроено.

— Ага, — он подозрительно прищурился. — Ну да. “Изучаю”.

— Именно. — Она подняла подбородок. — Если кто-то разрушает чужую частную жизнь, я должна выяснить, как это остановить.

— Гермиона Грейнджер против цифрового зла, — мрачно буркнул Рон. — Нам срочно нужны печеньки.

Она слегка улыбнулась. Так, имя пользователя...

HermioneG — слишком очевидно.

HG_01 — скучно.

Арифмантика всегда была её стихией.

Arithmancer.

Идеально — и по смыслу, и по стилю, и по звучанию. После регистрации внутренняя панель открылась плавным золотистым всполохом — словно сайт действительно приветствовал её. Чистый интерфейс, аккуратная типографика, автонастройка под пользователя. Лента, сортируемая алгоритмом — живым, подвижным, куда более умным, чем следовало бы школьной шутке.

Гермиона пролистнула вниз — и окунулась в поток комментариев под свежим постом.

И сначала… ей стало смешно.

GryffStorm11: “А если Gossip Witch — привидение? Кто-то говорил, что видел искру над лестницей!”

Гермиона фыркнула. Да уж, призрак с планшетом — отличная теория.

Moonlight_Melody: “У Поттера такие ресницы, что я бы его тоже поцеловала 😍😍😍”

Она закатила глаза. Гарри бы умер от стыда, прочитав это.

QuaffleKing22: “СТАВЬТЕ ЛАЙК ЕСЛИ ТОЖЕ ДУМАЕТЕ ЧТО ЭТО ХЕЙДЕН ИЗ РАВЕНКЛО”

— Кто такой Хейден?.. — прошептала она. — И почему всё капсом?

Следующий комментарий был ещё хуже:

SpiceGirl89: “ДУМАЮ ЭТО ДЖИННИ УИЗЛИ!!! она типа ЗАХОТЕЛА ТАК ВСЕМ РАССКАЗАТЬ что мутит с ПОТТЕРОМ 🤭🤣”

— Ну конечно, — вздохнула Гермиона. — Логика уровня чайника.

Ещё один:

GreenSerpentReal: “Автор точно из Слизерина. Стиль слишком шикарный. И умный. И красивый.”

— Серьёзно?.. — Гермиона на секунду расхохоталась. — Кто-то флиртует с анонимным автором сайта. Это уже новый уровень.

Школьники были в своём репертуаре. Но тут ее зацепил один комментарий, который выбивался из всех.

PureSoul: “Людей здесь интересует не правда. Им нравится думать, что они подсмотрели её первыми.”

Гермиона перечитала строку, медленно, дважды. Не инфантильный «умник» и не тролль.

«Интересно…»

Она щёлкнула на профиль. Пусто. Совсем. Даже дата регистрации скрыта, разве сайт позволял такое?

— Хм… — выдохнула она.

— Хм что? — Гарри наклонился через стол.

Гермиона прикрыла экран ладонью, как рефлекс.

— Ничего, — сказала она ровно. — Просто наблюдаю.

Словно в ответ на её слова по залу прокатилась волна:

— Новый пост!

— Перезагружайте!

— Там про преподавателя!

Гермиона вздрогнула — будто кто-то запустил камень, и он покатился в сторону самой школы.

* * *

Новый пост разлетался по школе быстрее, чем огненная метла на гонках. Пока Гермиона шла к подземельям, её окружали обрывки разговоров — возбуждённые, спорящие, ни к чему не ведущие.

— Это точно Снегг! Он такой мрачный, будто вообще не спит!

— Нет, это Флитвик! Он лёгкий, его и ночью не услышишь!

— А мне кажется, это профессор Трелони. Она же всё время где-то витает…

У дверей Зельеварения уже собралось человек двадцать. Кто-то вслух зачитывал новую «сенсацию»:

— «Секрет одного профессора — в том, что он никогда не спит полностью. Некоторые видели его в коридорах ночью».

Толпа загудела: кто-то прыснул, кто-то издал победное «ха!», будто это был не пост, а разоблачение века.

— Это же очевидная чушь! — возмутилась Гермиона. — Здесь нет ни одного факта.

— Факты? — лениво произнёс голос у стены. — Грейнджер, половина школы верит Трелони. Планка уже давно лежит на полу.

Две девушки рядом хихикнули.

Она обернулась. Драко Малфой стоял, прислонившись к каменной стене, и наблюдал за толпой так, будто смотрел особенно глупое представление. Руки в карманах, плечи расслаблены, на лице — идеальная невозмутимость.

— Ты выглядишь встревоженной, Грейнджер, — сказал он, глядя ей в глаза. — Прямо как ищейка, учуявшая след.

Он скользнул взглядом по ученикам, которые всё ещё обсуждали услышанное.

— Один анонимный пост, и школа превращается в клуб детективов.

Морщина разрезала гладкий лоб Гермионы, и Драко посмотрел на неё внимательнее.

— Что, на твои хрупкие плечи легло дело государственной важности?

— Эти сплетни могут навредить людям.

— Или просто поставить их в неловкое положение.

— Это не одно и то же.

— В Хогвартсе? — Малфой усмехнулся. — Очень даже одно и то же.

Короткая пауза.

— Ты воспринимаешь это слишком серьёзно, — добавил он.

— А ты, наоборот, слишком легко.

— Это экономит нервы.

Он снова лениво оглядел толпу.

— Забавно наблюдать за вами.

Гермиона нахмурилась еще сильнее. Этот тон — слишком ровный, слишком спокойный — на удивление резал по ушам. И он всегда раздражал её. Она сжала губы.

— За кем?

— За вами.

Малфой оттолкнулся от стены и шагнул немного ближе. Не угрожающе, но достаточно, чтобы его глаза оказались важнее слов: серые, холодные, и всё же в них был тонкий, почти незаметный флёр вызова.

— В прошлом году вы с Поттером спасали мир. Тёмные лорды, пророчества, всё такое.

Короткая усмешка.

— А теперь ты охотишься за автором школьных сплетен.

Он чуть развёл руками, словно показывая разницу.

— Должен признать, падение масштаба впечатляет.

Гермиона посмотрела на него холодно.

— Забавно слышать это от человека, который стоит у стены и слушает каждую из этих сплетен.

— Пойман с поличным. Я и Хогвартс будем спать спокойнее, зная, что Грейнджер ведёт детективное дело.

Она скрестила руки.

— Ты можешь смеяться сколько угодно.

— Я и не смеюсь.

Он посмотрел в сторону, будто потерял интерес к разговору.

— Чего ты боишься? Что следующий пост будет о том, как вы с Уизли держитесь за руки под столом?

Гермиона вспыхнула.

— Это не твоё дело!

Он оттолкнулся от стены.

— В любом случае, удачи в поисках истины, Грейнджер. Это так… по-гриффиндорски.

Драко развернулся и пошёл к двери кабинета.

* * *

Когда уроки закончились и Хогвартс утонул в мягком вечернем свете, Гермиона отправилась наверх в Гриффиндорскую башню. По пути она невольно вслушивалась в разговоры — полушёпотом, как заклинания:

— Ты видел, что обсуждают в комментариях?

— Мне кажется, Gossip Witch была в коридоре!

— А что если она из нашего курса?..

Гермиона качнула головой — бессмысленно. Все эти версии были случайными. Отвлекающими. И всё же…

На лестнице она столкнулась с Парвати и Лавандой, которые оживлённо обсуждали списки подозреваемых. Увидев Гермиону, обе притихли — но лишь на пару секунд.

— Мы тут пытаемся вычислить Gossip Witch, — сообщила Лаванда с заговорщицким видом. — И ты у нас на третьем месте в списке.

Гермиона чуть поперхнулась воздухом.

— Я? С чего бы вдруг?

— Потому что ты умная, — просто сказала Парвати. — И всё всегда замечаешь. И если бы кто-то мог написать умный сайт — ну… это ты.

И побежала дальше, даже не заметив, как Гермиона остановилась на ступеньке. Странное чувство кольнуло между рёбрами — смесь смеха и тревоги. Если даже однокурсники видят в ней способность создать подобное… то что о настоящем авторе можно сказать наверняка?

* * *

В гостиной Гриффиндора камин мерцал спокойным янтарным светом, но Гермионе хотелось не тепла, а тишины. Внизу было слишком многолюдно, слишком оживлённо, а сегодня она жаждала пространства, где шум мира постепенно растворялся бы в полутени.

Она поднялась по лестнице, закрыла за собой дверь спальни и задернула полог кровати, наполнив пространство чарой тишины — мягкой, ровной, чуть звенящей на краю слуха. Это был её маленький кабинет, её лаборатория мысли.

Планшет отозвался лёгким золотым откликом, и Гермиона устроилась поудобнее, поджав ноги и подобрав вокруг себя одеяло. Она решила сделать то, что откладывала весь день, — прочитать все комментарии PureSoul подряд, не вырывая их из контекста, а наблюдая за логикой, за тоном, за тем, что можно было бы назвать «почерком».

Сначала открылась главная лента, но она сразу пролистнула её до вкладки «Активность». Там, в аккуратном списке, отображались все его сообщения — чуть больше двух десятков. Она начала с самого первого.

Под на преподавателей:: “У профессоров, видимо, есть два режима: ‘я всё вижу’ и ‘меня это не касается’.”

Гермиона отметила, что он не пытается звучать остроумно — просто говорит по существу, словно невзначай. Так пишет человек, который привык наблюдать, а не привлекать внимание.

Под постом о паре из Рейвенкло, которую назвали «идеальной»: “Идеальные пары существуют ровно неделю. Потом начинается реальность.”

Она непроизвольно улыбнулась. В этих словах была мудрость старца, познавшего развод и 4 растущих детских зуба.

Под спором о праве Gossip Witch публиковать личное: “Каждый второй пишет, что это отвратительно. Но почему-то никто не закрывает страницу.”

Это звучало как её собственные мысли, и ей стало немного не по себе.

Под сплетней о поцелуе Гарри и Джинни: “Судя по количеству комментариев, поцелуй удался.”

Да уж, и не поспоришь. Гермиона листала дальше, невольно погружаясь в ритм его высказываний. PureSoul комментировал не каждый пост, но все его сообщения объединяло определённое чувство… сдержанной логики. Он не стремился вести за собой толпу, не пытался спорить, не провоцировал скандалов. Он просто говорил. Почти буднично. Но каждое слово попадало точно в центр обсуждения — словно он видел структуру разговора, а не его внешнюю суету.

Она ощущала, как в голове складывается не образ, а скорее контур: кто-то старше своих лет, наблюдательный, осторожный, умеющий выдерживать паузы. Человек, который не любит, когда на него смотрят. И который, возможно, умеет прятаться лучше остальных.

Гермиона открыла временную шкалу активности — и тут же заметила кое-что, что пропустила днём. Все комментарии PureSoul приходились либо очень ранним утром, почти на рассвете, либо поздней ночью, практически всегда после полуночи.

Днём он почти не существовал.

Будто намеренно растворялся среди остальных, скрывался в шуме, избегал любых совпадений, которые могли бы его выдать. Такой режим был слишком точным, чтобы быть случайностью.

«Он выбирает время, когда школа спит», — подумала она. «Он не хочет, чтобы его видели».

Это слегка встревожило. И одновременно — зацепило сильнее.

Чтобы понять, с кем она имеет дело, Гермиона открыла раздел чатов — небольших комнат, где ученики общались как в старых магловских мессенджерах.

«Гриффы против всех» — сплошная бессвязная болтовня.

«Теория: Gossip Witch — призрак» — десятки нелепых предположений.

«Слизеринский литературный клуб» — больше напускного пафоса, чем смысла.

«Хогвартс, 22:00 — реакции» — цепочка хаотичных сообщений, которые она смогла прочитать только на половину, потому что глаза начали уставать от количества капса и смайликов.

PureSoul не появлялся ни в одном из них. Он не общался в реальном времени. Не подбрасывал искр, не участвовал в горячих спорах. Он будто бы принципиально держался в стороне, предпочитая оставлять только короткие, спокойные следы под постами и исчезать. Это было страннее всего.

Когда она посмотрела на часы, те показывали 00:46. Уже поздно, но сна как будто и не было. Она вернулась на страницу PureSoul, просто чтобы ещё раз посмотреть на пустой профиль. Может быть, он всё-таки оставил какую-нибудь мелочь, которую она упустила ранее?

Незаметную деталь. Случайную ссылку. Строку, которую можно расшифровать.

Она обновила страницу, и едва заметный трепет пробежал по экрану.

Внизу, там, где было пусто секунду назад, появилась строка, направленная не всем. А ей.

PureSoul: «Не спишь?»

Не вопрос философа. Не загадка мудреца.

Просто тихий, будничный вопрос будто он стоял рядом в темноте. Гермиона замерла, не сразу понимая, как реагировать. Её сердце отозвалось коротким, резким толчком — и она ощутила, что что-то едва заметно сместилось, как будто в самой структуре ночи.

Она крепче сжала планшет, ощущая лёгкую дрожь, может быть, от усталости, а может... от медленно нарастающего предчувствия.

Этой ночью она шагнула за черту, за которой наблюдение становилось взаимодействием. И черта заканчивалась именно здесь — тем самым неожиданным сообщением.

«Не спишь?»

Секунда… другая… его короткое «Не спишь?» висело у неё перед глазами, будто светлячок в темноте.

Небольшая пауза затянулась. Пауза, в которой она успела почувствовать нелепое, но очень отчётливое ощущение: её поймали. Поймали за тем, что она весь вечер изучала не сайт, не посты, не общую динамику разговоров, а его.

Глупость, он не мог этого знать. Но всё равно ощущение было таким, будто она где-то наступила на хрустальную ветку.

Она медленно выдохнула, обняла себя одеялом крепче и ответила.

Arithmancer: Не получается. Слишком много мыслей.

Ответ пришёл почти сразу, будто он и правда был рядом, сидел где-то в той же тени комнаты.

📩 PureSoul: Сегодня все будто с ума сошли. Три коридора подряд обсуждали одно и то же.

Гермиона наклонилась ближе, опираясь локтем о подушку. Её пальцы заскользили по экрану.

Arithmancer: Ты думаешь, это плохо? Я всё думаю, как быстро всё поменялось за каких-то три дня.

Ночь была тёплой, неподвижной. Снаружи, где-то далеко, ветер шуршал листвой. Она почти слышала, как он думает.

📩 PureSoul: Не плохо. Просто делает правду… не самой важной частью правды.

Она задержала дыхание. Фраза не стремилась быть красивой, но она была до непрятного точной. Гермиона уловила это ощущение, когда ум чужого человека касается твоей мысли так аккуратно, что становится немного холодно.

Arithmancer: Ты часто об этом думаешь? О том, как другие реагируют?

Пауза. На этот раз длиннее.

📩 PureSoul: Я просто слушаю. Люди обычно сами всё выдают, если дать им пару минут.

Гермиона почувствовала, как что-то еле заметно дрогнуло под грудью. Сочувствие? Нет. Скорее чувство, что кто-то невидимый открывает перед ней дверь в тёмную комнату, и она сама тянется войти. Пальцы сами печатают:

Arithmancer: Ты… кажешься грустным.

📩 PureSoul: Почему грустным? Просто внимательным.

Гермиона чуть улыбнулась, едва, буквально уголками губ. Затем устроилась глубже в подушках, коснувшись щекой тёплой ткани, и спросила:

Arithmancer: Ты когда-нибудь хочешь быть в центре внимания?

На секунду ей показалось, что он не ответит, слишком личный вопрос для почти незнакомых людей. Но сообщение пришло почти сразу.

📩 PureSoul: Только если никто не узнает, что это я.

Гермиона перечитала эту строку. Потом ещё раз. Она чувствовала, как что-то в этих словах отозвалось внутри неё странным глухим звуком. Она хотела ответить, сказать что-то умное, тонкое и уместное, но внизу экрана вспыхнуло его статус-уведомление:

📵 PureSoul вышел из сети

Гермиона медленно положила планшет на колени, пальцы всё ещё ощущали тепло экрана. И если ей нужно было заснуть сегодня ночью, то этот диалог явно не делал её ближе к этой цели.

* * *

Утро наступило без предупреждения, резкое и неестественно яркое. Гермиона проснулась не от будильника, а от того, что Лаванда уже хлопала дверцами шкафа, извлекая оттуда то ли одежду, то ли свой личный запас розовых катастроф.

— Проснулась? — спросила Парвати, сидя у зеркала и заплетая косу. — Ты сегодня поздно.

Гермиона села, моргнув. Свет ударил в глаза, и она на секунду задержалась, пытаясь понять: спала ли она вообще? Почти нет.

В голове всё ещё пульсировал ночной диалог — тихо, как след после прикосновения, которое не должно было что-то менять, но изменило.

Она откинула полог, вдохнула утренний холод и начала собирать волосы в пучок.

— Я просто долго читала, — сказала она нейтрально.

Лаванда повернулась, прищурилась:

— Читала? Вечером? Ты? Вот это новость.

Парвати тихо прыснула. Гермиона закатила глаза — автоматически, без злости. Раньше такие комментарии её бы обидели, но сейчас… внутренний шум был сильнее. Она закрыла книгу, оставленную ночью на подушке, и, чтобы не привлекать внимания, спрятала планшет глубже в рюкзак.

Не спишь?

Только если никто не знает, что это я.

На завтраке запахи смешивались так густо, будто можно было зачерпнуть ложкой. За длинным столом Гриффиндора все говорили о сплетнях — о новых теориях, о том, кого Gossip Witch «сольёт» следующим.

Рон, который сел напротив неё, выглядел подозрительно довольным, Гарри — уставшим, Джинни — спокойной, но прикосновение её руки к Гарри было настолько естественным, что Гермиона почувствовала странное тепло за них обоих.

— Ты сегодня какая-то… задумчивая, — тихо сказала Джинни, пододвинув ей тарелку с тостами.

— Я просто устала, — ответила Гермиона. — Ночь была шумной.

— Хм, — пробормотал Гарри, не поднимая глаз. — Я бы сказал, для некоторых она была слишком шумной.

Рон прыснул:

— Это он про то, что кто-то ночью шаркал по коридору. Кто-то высокий. Кто-то похожий на…

— Ронни, — Джинни стукнула его локтем в бок. — Замолчи, пока не стал источником нового скандала.

Гермиона сменила тему.

— Где Луна? Она обычно приходит раньше всех.

Как по команде, в дверях Большого зала появилась Луна Лавгуд, с тетрадью в руках и рассеянной улыбкой. Она скользнула к ним, будто проплыла по воздуху.

— Доброе утро, — сказала она мягко. — Сегодня звуки в башне были особенно тяжёлыми. Как будто мысли людей были слишком громкими.

Гермиона резко подняла взгляд.

— Что? — вырвалось у неё.

Луна посмотрела на неё так же мягко, как всегда:

— Ты плохо спала, — сказала она, как словно видела во сне то же, что происходило у Гермионы ночью. — Твои мысли были тягучими и неровными. Это слышно.

Гермиона попыталась рассмеяться, но вышло странно.

— Просто читалa поздно.

— Иногда «поздно» — это не время, — философски произнесла Луна, наливая себе тыквенного сока. — Это состояние.

Рон фыркнул:

— Ты это где прочитала, Луна? В «Вестнике Придурков»?

— Внутри тишины, — спокойно сказала Луна.

Гермиона опустила взгляд в чашку чая. Внутри неё была только тонкая, упругая линия мысли: Почему он исчез именно так? Почему в этой недосказанности было ощущение… личной правды?

А паузами между ними.

— Гермиона? — позвала Луна совсем тихо.

Гермиона подняла глаза.

— Сегодня лучше не задавать слишком много вопросов, — сказала Луна почти шёпотом. — Люди шумят не потому, что знают что-то. А потому что боятся тишины.

Гермиона замерла и уставилась прямо на подругу. Луна улыбнулась так, как будто знала намного больше, чем говорила. Позже, на пути в класс, группа девочек из их курса догнала Гермиону.

— Мы всё обсуждаем, — сказала Парвати. — Ты видела? Сплетница снова что-то намекает.

— Говорят, что PureSoul может быть учителем, — добавила Лаванда. — Представляешь? Старик какой-нибудь. Брр.

Гермиона едва не споткнулась.

— Почему учителем? — спросила она осторожно.

— Ну… — Лаванда понизила голос. — Он пишет слишком… ну… умно. И слишком централизованно. Знаешь… как будто знает больше.

Гермиона моргнула. Слова ударили неожиданно точно и неприятно.

— Или взрослым, — вмешалась Парвати. — Точно не учеником. Какой подросток так пишет?

И всё же… в этом было что-то не от школьника. Что-то слишком… аккуратно спрятанное.

— Мне кажется, вы преувеличиваете, — сказала Гермиона ровно. — Он просто… наблюдательный.

— Ооой, — протянула Лаванда, — звучит так, будто ты отстаиваешь его.

— Я анализирую, — отрезала Гермиона.

Но внутри уже поднялась волна тепла — странная, тревожная, почти болезненно сладкая. У двери кабинета она остановилась. Чуть выровняла дыхание. Открыла учебник. Но строки перед глазами смешивались — потому что за ночь внутри неё появилось ещё одно чувство:

он был где-то здесь…

* * *

Гермиона пыталась сосредоточиться на расписании дня, но её мысли по-прежнему были туманными. И именно в этот момент туман разорвался оглушительным хлопком.

— О нет, — выдохнул Невилл. — Только не он.

Пивз материализовался над толпой, переливаясь, будто набрал в карманы солнечных бликов. В руках у него была огромная… сумка? Нет — мешок. И мешок… шевелился.

— Дети мои сладкие! — прокричал он радостно. — Новая партия правды-матки от Сплетницы! Разлетается, как горячие пирожки, только опаснее!

— Прячьтесь, — прошептала Джинни.

Поздно. Пивз перевернул мешок вверх дном, и из него вылетели десятки крошечных бумажных самолётиков. Они не просто летели, они охотились! Один из них сделал резкий вираж и врезался прямо в плечо Рона.

— Ой! Это больно! — Рон схватил самолётик, тот расправился в его руке, вздрогнул, и зачитал вслух механическим голосом:

"ЭКСТРЕННО! ВЫЯСНЕНО, ЧТО КТО-ТО ИЗ ГРИФФИНДОРА ТАЙНО КРАСИТ НОГТИ ПО НОЧАМ!"

Толпа взорвалась смехом.

— Я не крашу! — возмутился Рон. — Это клевета! У меня даже лака нет!

— Как будто это что-то доказывает, — хмыкнула Джинни.

Второй самолётик с писком врезался в грудь Парвати. Она поймала его двумя пальцами — осторожно, как яд. Самолётик распахнулся и зачитал:

"ДЕВУШКА ИЗ 5 КУРСА ПОЛУЧИЛА ТАЙНОЕ ПРИГЛАШЕНИЕ НА СВИДАНИЕ ОТ НЕИЗВЕСТНОГО ПОКЛОННИКА!"

— Так, — сказала Парвати, — вот это уже интересно.

— Интересно?! — всплеснула Лаванда. — Ты уверена, что это не про тебя?

Самолётик пискнул:

"ИНФОРМАЦИЯ УТОЧНЯЕТСЯ!"

Пивз расхохотался, облетел вокруг колонны и закричал:

— Хватай, кто сможет! Сегодня всё бесплатно! Завтра — за вашу репутацию!

Гермиона вздохнула, но один самолётик уже летел прямо к ней. Она инстинктивно отмахнулась, будто от назойливой птицы. Самолётик отскочил, обиженно пискнул и полетел в другую сторону, попав в какого-то первокурсника, который взвизгнул и убежал, прикрывая голову рюкзаком.

— Я не понимаю, как это вообще работает, — простонал Гарри, когда они протискивались мимо. — Это же просто бумага!

— Это Пивз, — сказала Гермиона. — Он разрушает сами основы логики.

Луна, проходя мимо, посмотрела на бумажные самолётики, кружившие над толпой.

— Они милые, — сказала она задумчиво. — Как маленькие хищные бабочки.

— Очень милые, — откликнулась Гермиона. — Особенно когда разносят слухи быстрее, чем совы письма.

— Совы хотя бы знают, куда летят, — заметила Луна.

И она прошла вперёд, оставив их среди бумажной метели и продолжающегося хаоса. К тому моменту, как они добрались до поворота на лестницу, Пивз уже организовал целое воздушное шоу. Пара самолётиков столкнулась в воздухе, разлетелась яркими конфетти, и Пивз завопил:

— И помните, мои золотые! Сегодняшняя ложь — это завтрашняя легенда!

— Вперёд, — сказала Джинни, вздохнув. — Только бы успеть до того, как он решит выйти на второй раунд.

И, наконец, они вырвались из зоны бумажного бедствия и направились к лестнице — туда, где начинался путь к Защите от тёмных искусств. И только когда хаос позади стих, Гермиона заметила, что её рукав всё ещё блестит золотой пылью — не от сплетни, а от утренней мысли, которую она никак не могла отпустить.

* * *

На Защиту от тёмных искусств шли почти всей группой, плотной вереницей, переговариваясь, перескакивая с темы на тему так быстро, что воздух казался искрящимся от слов. Коридор тёк ровно, как широкая река студентов, и Гермиона шла в центре потока, слушая всё и ничего одновременно.

— Гермиона? — окликнул Невилл сбоку, слегка отдышавшись после подъёма по лестнице. — Ты сегодня… ну… тихая.

— Устала, — ответила она, чуть натягивая свой локон. — И не выспалась.

— Ты когда-нибудь высыпаешься? — хмыкнула Джинни, перекидывая учебник из руки в руку. — Я думаю, ты питаешься не сном, а чувством долга.

— Долг полезнее сахара, — сказала Гермиона с таким видом, будто это очевидный научный факт.

— Ага, но намного менее вкусный, — заметила Джинни.

Парвати рассмеялась так звонко, что несколько третьекурсников обернулись. Лаванда подхватила смех и театрально закатила глаза.

— Господи, Джин, у Гермионы и так кружится голова от всех расследований, — сказала она. — Не мешай человеку быть серьёзным.

Лаванда не стремилась задеть, просто болтала, как всегда. Но слово «расследования» странно зазвенело в голове. Как будто она только что коснулась скрытого нерва. Гермиона сделала вид, что это не задело.

Они свернули в длинный коридор, где высокие окна заливали всё серебристым светом, там обычно сидели старшекурсники, делавшие вид, что делают вид, будто делают уроки. Толпа перед ними чуть замедлилась: кто-то наверху чарой пытался зажечь свечу, но у той вместо света шёл дым, пахнущий жженой карамелью.

— Ох, пусть хоть один урок сегодня будет нормальным, — простонал Невилл.

Но у дверей класса стояла Луна. В серой мантии, с тетрадью, которую она держала так, будто это был музыкальный инструмент, и с выражением лица, словно она уже знает, что будет дальше.

— Осторожнее, — сказала она мягко, когда они подошли ближе. — Профессор сегодня в странном настроении.

— Откуда ты знаешь? — спросил Гарри.

Луна задумчиво посмотрела куда-то поверх их голов.

— Он дышал громче обычного, когда проходил мимо кабинета Трансфигурации. Люди всегда дышат громче, когда что-то скрывают.

Рон фыркнул, но тихо. Гарри едва заметно улыбнулся. Джинни сказала:

— Это что-то новенькое, Луна?

— Нет, — мягко ответила она. — Просто звук.

И сразу же дверь класса со скрипом распахнулась. Профессор Дирмотт, новый преподаватель защиты, был словно создан из углов: худой, высокий, в тёмно-синей мантии, которая больше напоминала плащ ночного дозорного. Его взгляд был острый, как птичий, а голос — низкий и мягкий, но странно резонирующий.

— Заходим, не толпимся. Живо, — сказал он.

Студенты устремились внутрь, и Гермиона заняла место в первом ряду, закинув ногу на ногу и поставив перед собой чернильницу. Джинни села рядом. Невилл — чуть дальше, за ними, словно искал пространство, где можно дышать без страха. Когда все расселись, профессор прошёл перед классом, скользя взглядом по каждому.

— Сегодня, — начал он, — мы говорим о восприятии. О том, как слухи действуют так же разрушительно, как любое тёмное заклинание, если дать им достаточно сил.

Гермиона не успела отреагировать, как Рон хрипло кашлянул и ткнул Гарри в бок. Гарри толкнул его в ответ, и оба сделали вид, что смотрят прямо вперёд. Но у Гермионы внутри что-то дрогнуло. Тема звучала… слишком близко. Болезненно близко.

Профессор продолжал:

— Слухи. Шёпоты. Полуправда. Всё это не просто социальные явления. Это древнейшая форма манипуляции. Направьте достаточно внимания на ложную мысль — и она станет реальной угрозой. Как вы думаете, почему?

— Потому что страх делает людей глупыми? — предположил кто-то сзади.

— Потому что люди цепляются за простые объяснения, — ответила Гермиона прежде, чем подумала.

Профессор остановился.

— Мисс Грейнджер?

Она не смутилась.

— Массовые интерпретации быстро замещают факты. Люди выбирают не истину, а удобство. И если что-то звучит достаточно громко… становится почти неважно, правда это или нет.

Несколько студентов кивнули. Луна смотрела на неё внимательно, но без удивления, скорее, как на знакомую мелодию, сыгранную ещё раз.

Профессор же склонил голову:

— Хорошо. Добавлю: чем сильнее эмоции, тем быстрее искажается информация. Эмоция всегда громче факта.

И, чуть глухим тоном, добавил:

— И именно поэтому настоящие угрозы всегда остаются в тени.

Гермиона чувствовала, как внутри неё начинает осторожно раскручиваться пружина любопытства. Её мысли снова вернулись к PureSoul. К его ночным часам. К его словам.

Только если никто не знает, что это я.

Голос профессора растворился, превратившись в фон, пока Гермиона записывала заметки почти автоматически. Перо скользило по бумаге, но мысли двигались параллельно. В какой-то момент Джинни наклонилась к ней:

— Ты сегодня странная.

— Это от недосыпа, — быстро ответила Гермиона.

— Или от того, что думаешь о неправильных вещах, — прошептала Луна с другой стороны. Она даже не повернула головы.

Гермиона чуть дернулась:

— Луна…

— Не волнуйся, — сказала та, наконец переводя на неё взгляд. — Просто будь осторожна.

Она не говорила про PureSoul. Но будто… говорила. Гермиона опустила взгляд на свои записи, аккуратные, ровные строки. Но между ними расползались слова, которые она не писала.

Профессор вызывал по списку, давал задания, показывал примеры древних ментальных чар, некоторые были опасно красивыми, как светящиеся круги с тонкими рунными линиями. Рон уснул, уткнувшись в ладони, Гарри его будил локтем. Парвати ловила очередную записку от Дина. Лаванда делала селфи со своим зеркальцем.

Урок шёл обычным ходом. Всё было школьным, щемяще привычным. Но Гермиона чувствовала: под поверхностью сегодняшнего утра что-то плывёт. Тихое. Ускользающее. Ждущее.

Когда прозвенел звонок, она стремительно собрала вещи, как будто боялась забыть, как дышать. И пока весь класс выходил шумной толпой, Луна тихо сказала:

— Если сегодня он снова появится — не удивляйся. Ночь любит повторяться.

Гермиона остановилась на полушаге.

— Кто — он?

Луна улыбнулась, наклоняя голову:

— Любой, кто говорит, когда остальные спят.

И просто ушла.

Гермиона, стоя среди гомона коридора, вдруг поняла: она ждёт сообщение. Зря, не зря — неважно. Хотя ещё вчера она даже не знала, что ищет кого-то в чужой тишине.

«Только если никто не знает, что это я.» — я нажимаю «отправить» и почти сразу гашу экран.

Щёлк, и тьма.

Своевременно: Гойл начинает ворочаться, сопит, переворачивается на другой бок. Чёрт. Вроде не заметил. Я замираю, чувствуя, как внутри всё сжимается. Нервный смешок подступает к горлу, тот самый, от которого потом болят виски, но я удерживаю его.

В субботу я слишком громко смеялся над толпой идиотов, которые едва не перегрызли друг другу глотки из-за какой-то Gossip Witch. Смертельно забавно видеть, как стая голодных бросается на крошки.

Слизеринцы подхватили мой тон, конечно. Удобно — можно прикрыть собственные страхи громкими фразами. А я… да, я смеялся громче всех. Так громко, что потом пришлось сказать: «Только полный кретин будет пользоваться маггловским мусором», — и отложить планшет. А теперь — прячу его под подушку, как проклятый девственник голые фотографии.

Прекрасно. Просто прекрасно. Малфой. Наследник рода. Прячет маггловский планшет, чтобы никто не узнал.

Абсурд.

Я тихо выдыхаю и сжимаю подушку краем ладони. В темноте ловлю собственное отражение в зеркальной дверце шкафа: бледное лицо, светлые волосы, пустые глаза. Точно такой же, как все думают. И абсолютно другой — как никто не знает. Смешно, правда?

Все вокруг уверены, что они читают меня, как открытую книгу. Не смешнее разве что то, что почти никто никогда не удосуживается проверить, есть ли в этой книге хотя бы одна честная строчка.

Я закрываю глаза.

Думаю о той хуйне, которую только что отправил. О смысле, который она в себе несёт. О том, кому он был адресован. И — хуже всего — о том, как долго я ждал ответа, прежде чем выключить планшет.

* * *

Утро приходит резко, как пощёчина. Блять. Я просыпаюсь не потому, что выспался, а потому что слизеринская спальня умеет выталкивать наружу излишне долгие мысли. Каменные стены холодны, как укор. Воды в озере за стеной переливаются лениво, но каждый всплеск звучит так, будто смеётся надо мной лично.

Гойд и Крэбб уже поднялись. Они всегда встают рано — привычка из тех, что невозможно сбить. Хорошо. Они заняты собой.

Я вытаскиваю планшет только на секунду — проверить, есть ли ответ. Его, конечно, нет. Смешно, что я надеялся иначе. Чёрт.

Я засовываю его обратно в чёрный футляр, прячу глубже в рюкзак, туда, где ни один слизеринец не полезет, потому что это требует усилия. Становлюсь у зеркала, приглаживаю волосы. Лицо — в порядке. Выражение — тоже. Малфой никогда не выходит наружу, пока не надел нужную маску.

Мы идём в Большой зал. Толпа шумит, обсуждает очередную бредовую «новость» Сплетницы. Я слышу несколько версий о себе. Смешно. Почти все — ложь. Почти.

Когда я вхожу, гриффиндорский стол уже полон. Суета, разговоры, слишком яркие цвета, вечно сияющие лица. И среди них — она. Гермиона смотрит на книгу, но не читает её.

Губы напряжены. Взгляд блуждает. Она думает. Слишком много. Слишком глубоко.

Есть какая-то нелепая сила в том, как она что-то обдумывает — как будто её мысли двигают воздух. Это раздражает. Это… притягивает.

Я смотрю слишком долго, и сразу отвожу взгляд. Не хватало ещё, чтобы Поттер заметил.

Он сидит рядом — и выглядит так, словно ночь его тоже не пощадила. Тёмные круги под глазами, плечи чуть напряжены.

И вот парадокс: я никогда не ненавидел Поттера. Только его ореол святого мученика.

Я — Малфой. Мы едим святых на завтрак.

Поттер — это проблема не потому, что он герой, а потому что все вокруг слишком хотят, чтобы он им был.

Джинни наклоняется к нему ближе — привычно, уверенно, так, как это делают люди, которым нечего доказывать. Она говорит тихо, но слышно — рыжие всегда звучат громче, чем думают. Когда это делает Рон, это раздражает, но у нее любой звук получается мелодично и плавно — странная смесь мягкости и стального стержня.

Она держит Поттера как будто за невидимую верёвку — не тянет, не толкает, просто держит — и он этого даже не замечает.

Рон в этот момент жует, как будто ведёт с едой войну. Он всегда шумит. Всегда громкий, всегда прямой, как камень, брошенный в воду. Его уродские яркие волосы бросаются в глаза так, что хочется надеть очки. И всё же под всем этим — странная прозрачная честность.

В отличие от Поттера, он не пытается быть светлым. Он просто… не умеет быть другим.

Все они — слишком явные. Слишком живые. Слишком… понятные.

И при этом я всегда смотрю на них, как на спектакль, который видел сотни раз, но каждый раз в нём что-то меняется.

А она — Гермиона — сидит рядом с ними, как часть их странного, нелепого, яркого трио… но сегодня — не внутри. Сегодня она будто около. На полшага в стороне. В тишине, которую никто, кроме меня, не слышит.

В какой-то момент она поднимает глаза — ровно, как будто чувствует взгляд на себе. Я отворачиваюсь.

Слишком поздно.

— Малфой? — тянет Забини сбоку. — Ты чего такой серьёзный с утра?

— Я? Серьёзный? — фыркаю я. — Это я ещё расслаблен.

Блейз улыбается. Он единственный, кто замечает больше, чем говорит. В нём есть опасная легкость наблюдателя. Я подозреваю — знает ли он, что я оставил себе планшет?

Завтрак идёт своим чередом. Хлеб, масло, разговоры. Сплетни висят в воздухе, как пыль. Каждый делает вид, что не слушает, а слушают все. Я краем глаза снова ловлю Грейнджер. Она делает глоток чая и смотрит куда-то в пустоту, откуда выходит Луна.

Я опускаю взгляд в тарелку, чтобы никто ничего не увидел. Тупые гриффендорцы не достойны моего внимания.

* * *

Трансфигурация тянется вязко, как густой сироп, и я не сразу понимаю, что именно делает её такой медленной: МэгГонагалл говорит чётко, выверенно, как часовой механизм, который никогда не даёт сбой. Пергамент передо мной исписан аккуратными строками, перо движется само по себе, а мысли… далеко. Намного дальше.

Я сижу в третьем ряду, спина прямая, голова слегка склонена. Идеальный образ прилежного ученика. Кто угодно со стороны подумает, что я поглощён работой. И смешнее всего то, что я действительно умею быть поглощён, просто не трансфигурацией, не сейчас.

Пока МэгГонагалл объясняет тонкости межформенных переходов, я слышу совсем другое — отголоски лета, врезавшегося в память холодной сталью. Помню запах пыли в тёмном коридоре, помню, как воздух дрожал от страха, который я не имел права показать. Помню его голос — тихий, как шипение угасающего костра, и ничуть не менее горячий.

Приказ не был просьбой. Приказы у него никогда не бывают просьбами. Летом мир как будто перевернулся, и на меня обрушились чужие ожидания, чужие планы, чужие обещания, которые я не давал. Очень удачное совпадение: никто не спросил, хочу ли я быть частью этого.

Я провожу пальцем по кромке страницы, чувствуя подушечкой кожи шероховатость пергамента. Всё остальное — гладкое, чужое, без опоры. Забавно: школьники вокруг жалуются на домашку, на завтрашний тест, на нехватку сна. И даже представить не могут, насколько ничтожны их тревоги рядом с тем, что мне приходится держать в голове каждую минуту.

Иногда, смотря на них, я чувствую себя не старше — нет, — а просто… дальше. Как будто я стою на краю совсем другого берега, и до них — крикнуть можно, но никто не услышит. Они говорят о заданиях, а я думаю о том, что каждое летнее утро начиналось с вопроса: «Смогу ли я выполнить то, что он хочет?» И что если я не смогу.

Смешно. Малфой, и что-то не сможет? Так бы сказали многие. Но если быть честным, настоящая честность, та, которой нельзя делиться — я давно хожу по грани. Равновесие — хрупкое, как стекло. Ещё шаг — и оно треснет.

— Мистер Малфой? — голос МэгГонагалл прорывает мысли, как удар колокола.

Я моргаю, поднимаю взгляд. Холодность в её глазах не злая, это просто контроль. Она умеет видеть, когда ученик проваливается внутрь себя.

— Да, профессор, — отвечаю ровно.

— Я бы хотела услышать от вас разницу между частичной и тотальной переконфигурацией объекта.

Конечно бы хотели. Разумеется. Я мог бы ответить в любую секунду, даже если бы меня разбудили среди ночи; мать следила за тем, чтобы я умел, если не всё, то достаточно. И всё же внутри остаётся лёгкий привкус оторванности, как будто я выдернул себя из глубокой воды.

Я объясняю — тщательно, правильно, чётко. МэгГонагалл кивает одобрительно и продолжает урок. Я снова делаю вид, что вернулся к работе, но мысли на самом деле скользят куда-то в сторону, туда, где они хранились последние дни.

Ночной диалог всплывает перед глазами. Черт меня дернул написать? Я не знаю, кто был по ту сторону экрана, возможно, стоило проигнорировать. Хотя, 55 посещений моего профиля это забавно.

Неважно. Не сейчас. Я отгоняю это, как надоедливое воспоминание, но оно всё равно остаётся где-то на периферии сознания.

— Драко, — шепчет Забини сбоку. — Ты там спишь?

Я едва заметно улыбаюсь краем губ.

— Я всегда на чеку.

Он смотрит чуть внимательнее, чем нужно. Блейз — единственный, кто иногда заглядывает под маску, но даже он видит лишь тени.

Никто не видит всего. И слава Мерлину.

МэгГонагалл двигается между рядами, проверяя работы, но до нас пока не дошла. Я делаю несколько плавных, почти медитативных движений пером, просто чтобы руки не лежали без дела. Голова же полна совсем других контуров — не линий и формул, а дорог, которые я должен пройти.

И никто в этом зале — ни гриффиндорцы, ни слизеринцы, ни профессор — не догадывается, что ещё летом на мою шею легла верёвка. Не тугая, не затянутая — пока что. Но достаточно прочная, чтобы я знал: каждый мой шаг — на виду.

Ответственность? Смешное слово. У большинства оно означает «не забыть сделать эссе». У меня — «не ошибиться так, чтобы поплатиться жизнью».

И в этой тишине, в этом учебном шуме, в шелесте пергамента и цокоте шагов профессора, я вдруг понимаю, что вся эта комната — декорация. Уютная, привычная, безопасная.

Только не для меня.

Для меня — это просто пауза перед следующим ударом. И я должен быть готовым. Всегда.

* * *

Коридоры после трансфигурации всегда шумные, мы вырываемся из-под строгого взгляда МэгГонагалл, как птицы, которым открыли клетку. Смех, болтовня, шуршание мантиями.

Весь этот гул ударяет по вискам, и я невольно замедляю шаг. Слишком много голосов, слишком много движений, слишком много… нормальности. Чужой, недостижимой.

Забини идёт рядом, легко, будто скользит по полу, не касаясь его.

— Тебя сегодня совсем нет, — произносит он негромко. Не вопрос, но я слышу за ним ожидание.

— Может, это и к лучшему, — бросаю я так, чтобы прозвучало как шутка, хотя внутри всё едва дышит.

Группа гриффиндорцев выныривает из поворота, как обычно громко, нескладно, но почему-то цельно. Некоторые смотрят на меня косо — после всей этой истерии вокруг Gossip Witch, любой косой взгляд кажется подозрением. Поттериная армия так постоянно в вечной ненависти ко мне. Впрочем, это взаимно.

Они проходят мимо, не сказав ни слова, но я чувствую, как воздух сдвигается. Кто-то из младших бросает шёпотом:

— Его снова обсуждают…

— …да нет, Сплетница писала…

— …ну а вдруг…

Я поднимаю голову чуть выше, жест автоматический, как защита. Передний из гриффиндорцев, Финниган, спотыкается на собственных шнурках и едва не врезается в меня.

— Смотри, куда идёшь, Малфой, — бурчит он.

Я наклоняю голову, позволяя себе ленивую, почти вдумчивую улыбку — ту, которая всегда выводит их из себя.

— Я бы сказал то же самое тебе, Финниган, но боюсь, ты не освоил ещё навык ходьбы. Дай знать, когда закончишь прогрессировать.

Группа тихо заржала, Финниган покраснел до цвета помидора. Рон, который шёл чуть сзади, бросил на меня взгляд — быстрый, острый, как брошенный камень. Не слова. Просто взгляд.

Как будто он знает, что со мной что-то не так. И хочет знать, что именно.

Как будто я обязан дать объяснение.

Как будто он имеет хоть какое-то право на это.

Я отворачиваюсь. Никакие взгляды меня не касаются. Так было всегда.

Но сегодня… почему-то чувствуется иначе. Слишком тонко. Слишком близко.

— Иногда я думаю, что ты сам ищешь повод сорваться, — произносит Блейз после того, как мы отходим от толпы.

— Иногда мне просто нужно, чтобы они помнили своё место, — отвечаю так, чтобы не дрогнул ни один мускул.

Но внутри незаметно сжимается что-то горячее, нервное — неприятное воспоминание, как ржавчина на лезвии. Я вижу перед глазами — не гриффиндров и не Забини, а тёмный кабинет, худую руку с кольцом, голос, от которого воздух скапливается в лёгких и не выходит.

«Ты справишься, Драко.»

Не вариант было ответить иначе. Не вариант было провалиться. И теперь — тоже не вариант.

Школьные коридоры, занятия, домашние задания, всё это кажется частью какого-то другого существования, в которое я не вписан. Как декорации, хранящие форму, но не содержимое. Что-то, что можно наблюдать, но к чему невозможно принадлежать.

Мы сворачиваем к лестнице, ведущей вниз, в прохладные каменные кишки Хогвартса. Слизеринское подземелье встречает всегда одинаково: влажный воздух, сырость камня, свет зелёных огней под потолком, которые мерцают, как отражения от речных водорослей.

Забини что-то рассказывает, кажется, о том, как Теодор снова поспорил с кем-то на несколько галеонов, — но я слышу его как сквозь воду. Слова доходят приглушённо, чуть искажённо, будто их по дороге кто-то обесцветил.

В голове же — тишина. И в этой тишине ясно ощущается тяжесть: почти физическая, как если бы кто-то незримый положил мне руку на плечо.

Ответственность. Выбор, которого не было. Приказ, который нельзя игнорировать.

И ещё — странным образом — ночная переписка. Далёкая от всего этого, не имеющая к нему отношения, но почему-то застрявшая где-то между рёбрами. Вопрос, который я не задаю вслух: почему я позволил себе хоть секунду человеческого интереса?

Зачем?

— Драко? — снова зовёт Блейз. — Ты идёшь?

Я моргаю и возвращаюсь в реальность.

— Иду.

Мы проходим по длинному коридору, ступени гулко отзываются под ногами. Подземелье тянет к себе — прохладой, полумраком, ощущением закрытого пространства, где никто не задаёт вопросов.

Где можно быть тенью. Где от тебя ничего не хотят — кроме того, что ты и так обязан сделать. И я иду туда, куда должен. Не потому, что хочу. Не потому, что уверен. А потому что выбора нет. А во внутреннем кармане рюкзака тихо лежит вещь, которой у меня быть не должно.

Светящийся прямоугольник, спрятанный глубже, чем любая уязвимость. Планшет. Маггловский мусор. Мой мусор. И мысль — совсем короткая, совсем ненужная, но упрямая: будет ли там сегодня кто-то?

Смешно, что этот вопрос — легче всего. И тяжелее всего.

В подземелье пахнет сыростью и камнем. Я вдыхаю глубже, словно пытаясь стереть всё, что осталось от утра, и шагаю вперёд. Пора заниматься тем, ради чего я здесь. Тем, что важнее любых переписок. Тем, что может стоить мне жизни. Тем, что будет стоить жизни моей семьё.

Утро нового дня было почти прозрачным, наполненным солнечным светом, который отражался в стеклянных панелях у лестниц и превращал Хогвартс в что-то почти сказочное. Гермиона любила такие утра, не слишком громкие, не слишком пустые. Она спускалась к завтраку в хорошем темпе, с лёгким ощущением предвкушения, хотя сама себе в этом не признавалась. Просто денёк обещал быть… мягко говоря, странно хорошим. Иногда ты просто просыпаешься с таким ощущением внутри, и всё.

Рон и Гарри сидели на своих обычных местах, оживлённо о чём-то споря, и когда она подошла, Рон тут же подпрыгнул и помахал ей рукой так, будто не видел её три недели.

— Гермиона! Смотри, только посмотри! — он протянул ей потрёпанный учебник.

Она уже знала, что речь пойдёт о полях. Но Рон был так радостно возбужден, что она позволила ему пересказать всё ещё раз — живо, с жестами, с демонстрацией всех «гениальных исправлений», которые кто-то сделал.

Гарри же сидел рядом и улыбался виноватой, но искренней улыбкой.

— И он реально работает, — сказал Гарри. — Я сделал зелье идеально. Снейп даже бровь поднял, представляешь?

Гермиона коснулась страниц пальцами, бумага была тёплой, как будто книга хранила энергию того, кто работал с ней раньше. Она понимала Рона: книга дышала жизнью. Даже ей, любительнице холодной логики и выверенных фактов, это было… интересно.

— Он талантлив, кто бы это ни был, — тихо признала она.

Рон просиял:

— Вот! Слышал, Гарри? Она признала!

Гарри покачал головой:

— Впишите дату. Исторический момент.

Гермиона усмехнулась.

— Не преувеличивай.

Она закрыла книгу и вернула её Гарри. Но не успела она сделать глоток чая, как что-то легонько ткнуло её в плечо. Она обернулась и увидела лиловое, блестящее, переливающееся перо. Оно зависло в воздухе, дрогнуло, и… взмыло вверх, описав широкую дугу над столами. Одно. Потом второе. Потом третье.

— Мерлин! — взвизгнула Лаванда. — Что это такое?!

Лиловые перья начали сыпаться сверху, плавно, как снежинки. Но когда одно из них коснулось Парвати, оно вспыхнуло ярко-розовым светом… и заговорило.

— Экспресс-новость! Новая сплетня дня! Внимание, студенты Хогвартса! — прокричало перо писклявым, но невероятно энергичным голосом. — ВЫЯСНЕНО: ОДИН ИЗ СТУДЕНТОВ ПОЛУЧИЛ ТАЙНОЕ ПРИГЛАШЕНИЕ НА СВИДАНИЕ НЕ ОТ ОДНОГО, А СРАЗУ ОТ ДВОИХ ПОКЛОННИКОВ!

Раздался взрыв смеха, пересмешек, восторгов. Парвати всплеснула руками:

— Я НИ ПРИ ЧЁМ!

Лаванда закашлялась:

— Подожди-подожди, может быть, это я?!

— Извините, Лаванда, — прокричало перо, повернувшись к ней, — но вы в списке не значитесь.

Лаванда обиженно ахнула. Перо сделало ещё круг, расплескав над столами искры:

— Имя счастливчицы будет раскрыто позже! Оставайтесь с нами, дорогие слушатели Gossip Witch!

Гарри попытался поймать одно из перьев, но оно увернулось. Рон попытался отмахнуться, и перо, казалось, специально ударило его в нос. Гермиона же смеялась.

— Тебе-то что смешного? — спросил Рон, потирая нос. — Это же… кошмар!

— Это забавно, Рон! — Гермиона едва держала себя в руках. — Это перо! Летающее! Будто магическое радио! Посмотри, оно даже двигает крыльями не в ту сторону.

Перо действительно летало нелепо, слишком активно вращая собой, будто крыло и хвост перепутали функции.

— Давай мы отсюда уйдём, — предложил Гарри, — пока оно не сообщило, что мистер Малфой тайно красит ресницы или что-то в этом духе.

Гермиона фыркнула:

— Даже перья знают, что Малфой не тратит время на ресницы. Он слишком занят тем, чтобы задирать всех вокруг.

Рон поперхнулся смехом.

— Гермиона! — простонал он. — Ты убьёшь меня.

Она улыбнулась, и улыбка вышла мягкой и тёплой.

— Эй… — сказал Рон немного тише, чем обычно. — Я подумал… может, после школы… ну… — он покраснел, — прогуляемся?

Её сердце не подпрыгнуло, будто это было так же ожидаемо, как день сменяет ночь.

— Прогуляемся? — повторила она.

— Угу. В Хогсмид или куда хочешь. Можно даже просто до озера. Я… ну… хотел давно.

Рон говорил так искренне, что Гермиона почувствовала ту редкую теплоту, когда мир вдруг становится очень простым. И очень правильным.

— Да. Конечно, — сказала она.

И в этот момент… как по сигналу… перышко, что летало рядом с ними, перелилось золотом и выкрикнуло:

— СРОЧНАЯ НОВОСТЬ! ОДИН ИЗ ГРИФФИНДОРЦЕВ ГОТОВИТСЯ К СВИДАНИЮ!

И улетело, оставив за собой струйку блеска.

Рон побелел. Гарри поставил локоть на стол и уткнулся в него, пытаясь не расхохотаться.

— МНЕ ПИЗДЕЦ, — прошептал Рон. — Оно следит. Оно всё слышит. Гермиона, мы обречены.

Гермиона закрыла лицо руками.

— На этот раз оно не про меня, — сказала она, смеясь.

— Хуже! Про меня! — простонал Рон. — Гарри, если кто-то подойдёт и скажет «ну что, наш Казанова», клянусь, я сбегу в Запретный лес.

Гарри захохотал:

— Туда перо тоже прилетит.

Гермиона поднялась, пытаясь вернуть себе хоть видимость серьёзности.

— Идём, — сказала она. — У нас через десять минут занятие по травологии.

— Я не могу идти на травологию в таком состоянии, — простонал Рон. — Я… я проклят.

— Нет, просто на тебя смотрит перо.

Он медленно повернул голову… И действительно — маленькая лиловая дрожащая точка зависла над ним, как миниатюрная сова.

Гермиона хохотала, пока они выходили из зала.

* * *

Теплица №3 была тёплой, даже жаркой. Влажность висела в воздухе мягким паром, листья растений шуршали, как будто перешёптывались. Гермиона завязала волосы потуже, ведь работать с мандрагорой и плющами всегда было безопаснее, когда волосы не лезут в глаза.

Профессор Спраут уже стояла у центрального стола.

— Доброе утро, дети! Сегодня мы займёмся подрезкой оживлённых лиан! Они… слегка упрямые. Слегка агрессивные. Будьте осторожны!

— Прекрасно, — пробормотал Рон. — Теперь меня побьют не только перья, но и растения.

Гермиона прыснула и взяла секатор.

— Ты справишься. Просто держи их крепко — они любят делать рывки.

Гарри попытался завязать лиану на узелок. Лиана попыталась завязать Гарри. Рон ржал до слёз, пока лиана не обвила его ногу в знак равенства. Гермиона ловко перехватила растение, надавила секатором под нужным углом и быстро отпустила.

— Спасибо, — выдохнул Рон. — Я знал, что ты меня спасёшь.

— Это просто растение, Рон.

— Для тебя — растение. Для меня — воплощение зла.

Работа была шумной, мокрой, хаотичной, и удивительно весёлой. Гарри пару раз чуть не упал, Рон трижды заорал, что его «судьба — умереть в лианах», а Гермиона смеялась чаще, чем за всё прошлое лето.

После травологии тепло теплиц всё ещё держалось в их одежде и в волосах, немного в голосе. Гермиона, подбирая сумку, ощущала, как где-то под лопатками всё ещё лежит приятная усталость. Рон шёл рядом, оставаясь верен себе: неуклюжий, немного громкий, но удивительно внимательный, когда хотел быть внимательным. Гарри шёл чуть позади, он умел давать им пространство, не делая это слишком очевидным.

— Значит, после уроков? — переспросил Рон, когда они поднимались по лестнице. Тон у него был осторожный, но не тревожный, как у человека, который всё ещё не верит, что ему сказали «да».

— После уроков, — повторила Гермиона, улыбаясь. — Мы можем выйти сразу после библиотеки. Мне нужно на пять минут забежать туда за книгой Макдональда. Ты подождёшь?

— Я буду ждать как герой, защищающий мост, — заявил Рон. — Если кто-то подойдёт — скажу: «Нет! Я жду Гермиону Грейнджер!»

Гарри фыркнул.

— Ему нужна табличка, — пробормотал он. — «Занято. Это свидание».

— Гарри! — возмутился Рон, но покраснел так, что Гермиона чуть не засмеялась.

Она обернулась к Гарри с мягкой улыбкой.

— Ты идёшь на Квиддич в четыре?

— Да. У нас тренировка. Но вы идите, правда. — Он махнул рукой. — Мне нужно, чтобы хотя бы у кого-то из нас был нормальный день.

* * *

Идти по коридорам рядом с Роном было… обычно. Всё началось тихо, без вспышек и без великих признаний. Сначала они просто сидели ближе. Потом делали домашние задания вместе. Потом Рон начал приносить ей чай, если видел, что она слишком увлечена книгами. Потом Гермиона ловила его взгляд чаще, чем раньше.

Потом были те злосчастные каникулы, когда она написала ему просто чтобы спросить, как он там. И он ответил так быстро, будто сидел с пером в руке, ожидая её письма. А потом… наступила то ночь в Норе, когда Рон, красный до корней волос, сказал:

— Я… мне нравится быть рядом с тобой. Просто… нравится.

И она сказала:

— Мне тоже.

И больше уже ничего не нужно было добавлять. Они стали парой, будто по-другому просто не могло быть. Это один из тех случаев, когда окружающим это было понятно раньше, чем им самим.

Когда занятия наконец закончились, Рон, как и обещал, стоял у входа в библиотеку, переплетя руки на груди и изображая охранника. Гермиона вышла и замерла на секунду, потому что вид у него был слишком… старающимся.

— Господи, Рон… — она рассмеялась. — Ты что делаешь?

— Жду. — Он расправил плечи. — Как и говорил. Никто не прошёл.

— Ты не обязан так… защищать вход.

— Обязан, — сказал он уверенным, почти важным тоном. — Это же свидание.

Гермиона почувствовала, как внутри что-то тёплое внутри тихо растет.

— Тогда идём.

Они вышли во двор. Небо было светлым, но у горизонта собирались мягкие дождевые облака. Ничего грозного, только обещание лёгкого дождя.

— Куда хочешь? — спросил Рон. — Хогсмид? Магазин сладостей? Три Метлы? Или… ну… можно просто прогуляться вокруг озера?

Она посмотрела на него и увидела, как он старается угадать именно то, что будет хорошо ей.

— В деревню, — решила она. — Только не в Три Метлы. Просто прогуляемся. Там сегодня должно быть спокойно.

— Прекрасно, — выдохнул он так, как будто выиграл матч.

Они шли по дорожке, ведущей к воротам. Ветер был мягкий, почти весенний, хотя это ощущение было обманчивым. Он трепал края мантии, колыхал траву и заставлял волосы Гермионы слегка подниматься, щекоча щёки.

Рон шёл рядом, и через пару минут его рука стала двигаться ближе, ненавязчиво, но заметно. Гермиона сделала шаг ближе сама. Пальцы коснулись, нежно, неловко, но привычно.

Рон улыбнулся, так искренне, что даже глаза стали ярче.

— Спасибо, что согласилась, — сказал он. — Я… думал об этом давно.

— Я тоже, — призналась Гермиона.

— Правда?

— Правда.

Она видела, как его уши начали теплеть, и хихикнула. Когда они подошли к воротам, капли дождя уже начинали тихо падать невесомой рябью.

— Чёрт, — сказал Рон. — Кажется, ты будешь мокнуть из-за меня.

— Это всего лишь дождь. Никакого заклятия не наложит.

— Я… мог бы… эээ…

Он жестом попытался накрыть её собой, но получился комичный боковой наклон. Гермиона остановилась, взяла его за мантию и подтянула ближе.

— Рон, — сказала она мягко. — Мне нравится дождь.

Он моргнул.

— Да?

— Да.

Она подняла лицо вверх. Мелкие прохладные капли касались кожи. В воздухе пахло мокрым камнем и зеленью, и это был самый спокойный запах на свете. Рон смотрел на неё так, будто впервые видел, без изумления, но с чем-то вроде… трепета.

— Ты… — начал он. — Ты очень… ну…

— Какой восторг, — протянула она. — Рон Уизли потерял слова.

Он сделал вид, что хочет её толкнуть, но на самом деле только притянул поближе к себе.

— Я не потерял!

— Да? Тогда скажи что-нибудь впечатляющее.

— …ты красивая.

Гермиона застыла. Это не было для неё новостью. Она знала, что он иногда смотрит на неё так, будто забывает моргать. Но услышать… Она поцеловала его в щеку и дернула за руку, предлагая двигаться дальше.

Они дошли до деревни уже под мелким, ровным дождём, который больше походил на туман. Хогсмид выглядел так, будто его окутали мягким серебристым покрывалом: крыши блестели, окна отражали небо, а камни мостовой были чуть темнее обычного.

— Хочешь зайти куда-то? — спросил Рон.

— Хочу пройтись. Просто так.

Они прошлись мимо небольшого магазина зелий, где над входом висело новое объявление: «АКЦИЯ: эликсир бодрости — 3 галлеона за два!». Мимо лавки с перьями, где перья в окне сами себя перепушивали в зеркале. Мимо кафе «Мадам Паддифут», где сидела парочка третьекурсников, и Гермиона тихо усмехнулась:

— Помнишь, Гарри приводил сюда Чо?

— Да, — Рон поёжился. — Один из самых неловких дней в истории человечества.

— Не преувеличивай.

— Нет, Гермиона. Это было эпично неловко.

Она смеялась так легко, что даже прохожие улыбались, не понимая причины. Когда дождь чуть усилился, они забежали под низкий козырёк у лавки сладостей. Доски над головой тихо стучали. Рон стоял близко-близко, вплотную, и их дыхание смешивалось.

Гермиона сказала:

— Я люблю такие дни. Когда всё… обтекаемое.

— Это потому, что дождь, — сказал Рон.

— И потому, что ты рядом.

Он выдохнул, собирась с мыслями.

— Я… могу сказать тебе кое-что? — спросил он.

— Конечно.

— Когда ты согласилась быть со мной… — он почесал затылок, — я думал, что упаду в обморок. Правда.

— Вот как? — Гермиона улыбнулась.

— Вот так, — признался он. — Я… я тебя люблю, Гермиона.

Она моргнула. Потом снова. Кажется, пауза слегка затянулась.

— Я тоже тебя люблю.

Рон покраснел от волос до воротника.

— Можно я… — он сделал жест рукой, — ну… поцелую тебя?

— Можно, — ответила она.

И первое мгновение их поцелуя было таким же лёгким, как дождь, словно касание парного тумана. А потом чуть глубже, чуть увереннее, как будто в этот момент весь мир стал тише, чтобы уступить место двум людям под маленьким козырьком.

Гермиона подумала, что такие дни надо собирать, как драгоценные камни. Чтобы потом, когда шумно, когда тяжело, когда грустно, можно было достать и вспомнить.

* * *

Возвращение в замок всегда ощущалось как пересечение невидимой границы. В Хогсмиде воздух был другой, пропитанный сладким запахом печёных булочек и сотней разговоров, перемешанных дождём. А внутри Хогвартса везде камень, тепло факелов, чуть влажный воздух коридоров, который всегда звучал эхом.

В этот вечер Гермиона ощущала, будто несёт в груди тёплый свет, который ещё не остыл от прогулки. Она и Рон возвращались неторопливо: руки переплетены, шаги синхронны, и даже Гарри, который случайно встретился им у входа, не успел ничего спросить, достаточно было одного взгляда.

— Хорошо погуляли? — спросил он, улыбаясь как человек, который заранее знает ответ.

— Да, — сказала Гермиона.

Рон сжал её руку чуть сильнее.

— Очень, — добавил он с гордостью. — И без катастроф.

— Это впервые, — поддел Гарри.

— Гарри! — возмутился Рон, но смех у него в глазах сиял ярче любого факела.

Гарри поспешил дальше, унося с собой хитрую ухмылку. Гермиона и Рон остановились под лестницей к башне Гриффиндора. Она собиралась подняться, но Рон снова наклонился к ней, будто хотел сказать что-то важное.

— Гермиона?

— Ммм?

— Спасибо за сегодня.

— Мне тоже было очень хорошо.

Он задумался и, похоже, решился.

— Это было… лучше, чем я думал. Намного.

— Это что значит? — чуть приподняла она бровь.

— Нет! То есть… да… то есть я никогда не ходил на свидания и боялся, что всё пойдёт не так. Как обычно. — Он почесал шею. — Но с тобой всё как-то… идёт правильно.

— Я рада, что ты так думаешь.

Его уши тут же стали того красивого оттенка красного, который она уже начинала считать почти родным.

— Эй… могу я завтра… — Рон прикусил губу. — …ещё раз пригласить тебя? Уже… без дождя?

— Можешь, — сказала она.

Он чуть наклонился и поцеловал её снова, коротко, тихо, как будто боялся, что кто-нибудь появится из-за угла. Потом быстро выпрямился:

— Я пойду. Увидимся утром… да?

— Да, — повторила она и смотрела, как он идёт по коридору, пока он не скрылся за поворотом.

* * *

В гостиной Гриффиндора было уютно: камин шептал остывающему дню, первокурсники спорили о правилах какой-то нелепой карточной игры, старшекурсники работали над написанием эссе. Гермиона поздоровалась с несколькими знакомыми, но почти сразу направилась в спальню. Тело приятно ныло от долгой прогулки, а мысли хотелось сложить в спокойное, личное пространство.

Там было тихо. Ткань штор мягко колыхалась от тепла воздушного потока. Несколько кроватей были пусты: Парвати и Лаванда где-то бродили, Лили из шестого курса, кажется, ушла в библиотеку.

Гермиона опустила сумку на кровать, сняла мокрую мантию, встряхнула волосы. В зеркале на неё смотрел человек, которого она не видела уже давно — не напряжённая отличница и не вечный голос разума всего Гриффиндора, а девушка с розовым румянцем после дождя. Её отражение выглядело… счастливым. Немного смущённым. Чуть растерянным. Но определённо счастливым.

Она провела пальцами по щеке и неожиданно улыбнулась себе. Это было… непривычно. Не внешнее, а внутреннее ощущение, будто весь день писал на её коже невидимые строки, и они оставались.

Она принесла с собой запах дождя.

Села на кровать, достала свой планшет чтобы удалить старую заметку по расписанию, но пальцы сами потянулись к иконке «Gossip Witch», и она даже не остановила их.

Просто открыла. Думала ли она о PureSoul весь этот день? Нет.

Сегодня было иначе: слишком много реальной близости, настоящего тепла рядом с человеком, которого она любит. И всё же…Стоило приложению открыться, как её взгляд инстинктивно искал его ник среди последних комментариев.

Не нашла, и только потом поймала себя на этой мысли.

— Ну вот, — вздохнула она. — Это глупо.

Пожалуй, глупо. Та уж не пожалуй, а точно.

Её внимание всё равно задержалось на верхней строке ленты: появилась новая сплетня.

💋 Хогвартс, внимание!У нас новый преступник — Конфетный Воришка.За последние три дня исчезли:— 4 шоколадные лягушки,— 7 карамелек «Липкие лапы»,— и целая банка ореховых драже из кухни.

Все улики ведут к одному:злоумышленник маленького роста, быстро передвигается…и оставляет за собой очень подозрительные следы.

Ясно одно:кто-то в этой школе слишком любит сладкое. (И я узнаю, кто.)

XOXO, Gossip Witch.

Сама формулировка новости была смешнее, чем обвинения. Она щёлкнула по комментариям, часть из неё хотела быть выше этого, но другая часть… просто интересовалась реакцией.

Комментарии были предсказуемые:

«Это точно Олли с четвёртого курса!»

«Да какая разница, пусть хоть кто-то будет счастлив в этой школе...»

«СЕГОДНЯ ВСЁ УКРАДУТ, ЧУЮ!»

«Ставлю 2 галеона, что это пикси из оранжереи.»

Она собиралась закрыть, но заметила строки, которые появились минуту назад.

PureSoul: «Если те самые подозрительные самые следы — коричневые, то логичнее всего начать с проверки нижнего белья всех подозреваемых. На всякий случай.»

Гермиона застыла, а потом громкий смешок сорвался с ее губ. Она даже зажала рот рукой, чтобы не расслышали за дверью. Это было смехом, который случается редко, не из вежливости, не из нервов, а будто кто-то дотронулся до какого-то спрятанного механизма внутри и щёлкнул по правильному рычагу.

— Ох, Мерлин… — прошептала она, уткнувшись лбом в экран.

Смех прошёл, но след от него остался как мягкое, искрящееся тепло под рёбрами. Она перечитала комментарий ещё раз.

Он был неожиданно смешной, и почему-то именно это и зацепило.

Гермиона медленно, с непрошеной улыбкой, закрыла приложение и отбросилась на подушки. И только потом, уже почти готовая идти в душ и смыть с себя дождь и тёплое волнение дня, она поймала себя на том, что думает: Забавно. Он умеет быть смешным.

И почему-то это ощущалось как маленькая тайна, которую приятно держать в руках.

Лаванда и Парвати ворвались в комнату через пару минут — мокрые от дождя, смеющиеся, с двумя пакетами сладостей.

— Мягкие карамельки! — закричала Парвати. — Покупали в Хогсмиде, пока не начался ливень!

— О, Гермиона! — Лаванда сразу заметила её. — Ты не поверишь, что сейчас обсуждают!

— Сплетницу? — сухо спросила она.

— Всегда её! — Лаванда уронила пакет на кровать. — Говорят, что вся школа пытается вычислить вора.

Парвати села рядом.

— Ты же это не читаешь? — поддела она с лёгким, беззлобным смехом. — Ты слишком занята… настоящей любовью.

Гермиона покраснела так внезапно, что Парвати захлопала глазами.

— Ооооо, — протянула Лаванда. — Кажется, сегодняшний день был удачным, да?

— Мальчики начинают говорить комплименты только если на них падает дождь, — сказала Парвати. — Может, нам всем стоило промокнуть.

Гермиона закрыла лицо ладонями.

— Девочки…

— Да-да, мы всё понимаем, — Лаванда мягко подтолкнула её плечом. — Просто счастлива за тебя.

— Очень, — добавила Парвати.

Гермиона улыбнулась, тепло расплывалось по груди. Они смеялись, жевали конфеты, обсуждали дождь и оценки и то, что профессор МакГонагалл снова взяла слишком много домашних заданий на следующий день. Когда девочки наконец легли в свои кровати, Гермиона снова взглянула на свой планшет.

Экран был тёмным. Она не стала его включать. Она знала: и так хватит. Сегодня был прекрасный день, и всё, что было на сайте, было просто отражением мира: иногда загадочным, иногда смешным, иногда глупым.

Девочки выключили свет. За окном тихо стучал дождь.

Она думала о Роне. О том, как он смотрел на неё под козырьком. О том, как легко было держать его руку. О том, что завтра будет ещё один хороший день.

И почти на самом краю мысли, перед самым сном: «Это и есть та самая первая любовь, которая одна и на всю жизнь, о которой пишут книги и поют серенады?»

Как будто тихий отзвук чужих слов.

Она перевернулась на бок, улыбнулась в темноту и закрыла глаза.

Когда Гермиона открыла глаза, первое мгновение было тихим, словно комната ещё не решила, вернуть ли её обратно в сон или растормошить. Горло саднило от жажды. Она вытянула руку к тумбочке в поисках стакана воды, но пальцы наткнулись только на край планшета, прохладный, как поверхность окна до рассвета.

Гермиона не собиралась его включать. Во всяком случае, не ради чего-то конкретного, только взглянуть на время — короткое, невинное движение. Экран вспыхнул мягким голубым светом, и глаза сначала моргнули в протест, а потом застекленели, пытаясь сфокусироваться.

4:03

Часы смотрели на неё равнодушно, как будто спрашивали: и что теперь? Она хотела просто поставить в очередь маленькое напоминание на утро, чтобы не забыть вернуть книгу Мадам Пинс. Но взгляд сам скользнул по верхним уведомлениям. И какое-то тихое, непрошеное движение внутри остановило её дыхание на долю секунды.

PureSoul был online.

Гермиона задержала палец над экраном, словно могла передумать, но не передумала. Она открыла чат. Писать первой было… неправильно? Нет, слишком сильное слово. Скорее, непривычно. Но зато сейчас было четыре утра, комната дышала ровно, девочки спали, дождь тихо барабанил по крыше. Как будто в такие моменты мир делает вид, что тебя нет, и можно делать любые глупости. Она положила планшет на колени, пригладила большим пальцем трещинку на защитной плёнке и написала:

Arithmancer: Не хочу тебя тревожить в такую рань… но если вдруг ты — Конфетный Воришка, нам нужно серьёзно поговорить.

Секунды тянулись медленно, потом появилась маленькая надпись: печатает… Гермиона почувствовала лёгкое волнение.

📨 PureSoul: Если бы я крал сладости, улики были бы куда изящнее. И я бы точно расставил дъявольские силки для тех, у кого слишком длинный нос, если вдруг кто-то решит за мной проследить.

Это было настолько… нелепо, настолько не в стиле его обычных почти-философских реплик. Она уткнула лоб в колени, чтобы немного успокоить дыхание. Смех разливался внутри теплом, уютно и немного по-детски, будто кто-то распахнул окно в комнату и впустил туда весенний ветер.

Она ответила почти сразу:

Arithmancer: Я надеюсь, ты сейчас не рассказываешь о своём реальном опыте. Потому что звучит… убедительно.

Пауза. Снова «печатает».

📨 PureSoul: Убедительность — это побочный эффект хорошего воображения. А пока моё криминальное прошлое ограничивается тем, что я однажды взял две булочки в столовой, когда позволяли только одну.

Её плечи затряслись от тихого, но совершенно искреннего смеха. Это было прекрасно. Абсолютно глупо. И прекрасно.

Arithmancer: Ты невозможный человек.

Ответ пришёл почти сразу:

📨 PureSoul: Сочту за комплимент.

В глазах начинало рябить, Гермиона смотрела на экран слишком долго. На маленькую зелёную точку рядом с его ником. На их короткую переписку. Она собиралась закрыть чат — пора, нужно спать, утром библиотека, уроки, Рон… Но вместо этого задержала руку.

Arithmancer: Почему ты не спишь по ночам?

Пауза, длиннее прежней. Словно он выбирал слова.

PureSoul: Потому что есть вещи, с которыми легче справиться в это время суток. Одному.

Её дыхание стало тише. Как будто он внезапно заговорил не о воришках и шоколаде, а о чём-то большем. Она почти написала что-то в ответ, что-то разумное, аккуратное, терапевтически правильное. Но стерла.

Arithmancer: Тогда можно я нарушу твоё одиночество?

PureSoul: Ну я ведь тебе ответил.

Внутри Гермионы разлился тёплый кисель. Шум, разговоры, сплетни, дневная жизнь, всё отодвинулось. Осталась только эта маленькая точка света в темноте, и (почему-то) ей не хотелось её отпускать.

Девочки зашевелились на соседних кроватях, кто-то вздохнул во сне. Она выключила экран, но планшет оставила на груди, словно не хотела увеличивать дистанцию. Внутри отзывалось ощущение, похожее на тайну, которую приятно держать при себе.

* * *

Гермиона проснулась чуть позже обычного, не потому, что проспала, а потому что впервые за многие дни позволила себе сон, не разорванный тревогой. Она долго лежала, глядя на ровную линию занавесок, слушая, как в коридоре кто-то проходит босиком, стараясь не шуметь. Свет был мягким, почти сливочным, будто день пытался не разрушать ту хрупкую тишину, которая осталась у неё внутри после ночи.

Планшет лежал рядом, там, где она его оставила, и Гермиона задержала взгляд на его чёрном экране так, будто он мог ответить ей тем же. Но мысли о PureSoul, о его ночной искренности, о мягкой границе между шуткой и чем-то более глубоким, пришлось отложить. Утро требовало действий. Она переоделась, спустилась в гостиную и уже почти дошла до портрета, когда услышала знакомый зов:

— Гермиона! Постой!

Джинни догнала её вприпрыжку, волосы ещё влажные после душа, лицо полное энергии, которой утро у большинства людей не располагает.

— Тебе что-то нужно? — спросила Гермиона, стараясь улыбнуться так, чтобы не выдавать, что она всё ещё не совсем проснулась.

— Да! — Джинни схватила её под локоть. — Срочно. У нас проблема. Или загадка. Или гениальная возможность, смотря как посмотреть.

— Ты пугаешь меня.

— Идём, — загадочно произнесла Джинни.

Они свернули в небольшую каменную нишу за гобеленом с танцующими саламандрами. Там уже стояли Невилл и Дин, один с блокнотом, другой с планшетом в руках, и оба выглядели так, будто не спали всю ночь.

— Это что… собрание? — Гермиона всплеснула руками, но не смогла сдержать улыбки. — Или я что-то пропустила?

— Мы создаём команду, — торжественно объявила Джинни. — Команду расследования Gossip Witch.

Гермиона поморгала.

— Команду… чего?

Невилл поднял руку, как на уроке:

— Мы подумали… ну… после вчерашних перьев и этих странных совпадений… — он покраснел, — что кто-то должен хотя бы попытаться понять, кто стоит за сайтом. Это же… становится опасно.

— И забавно, — подмигнул Дин. — Признай.

Гермиона прикусила губу и посмотрела куда-то в сторону.

— Ну… — она сдалась. — Ладно. Предположим. Вообще, я хотела разобраться во всём сама, но, возможно, вместе это получится гораздо эффективнее. И с чего вы решили начать?

Джинни развернула пергамент, испещрённый разноцветными стрелками.

— Во-первых, мы собрали все данные о частоте постов: когда они появляются, в какие промежутки, есть ли зависимость от уроков и расписания факультетов. Во-вторых — язык. Мы сравниваем орфографию, структуру предложений, любимые обороты. Дин вчера сделал мини-алгоритм…

— Очень мини, — вмешался Дин, — но он уже исключил Слизерин полностью. Ну… кроме одного человека. Но он и так у всех подозреваемый номер один, так что это ничего не меняет.

Гермиона открыла рот, потом закрыла.

— Вы… действительно подошли к этому как к исследованию.

— С тобой иначе нельзя, — фыркнула Джинни.

Невилл поднял другой лист:

— А ещё мы нашли странность: большинство ранних постов появлялись в промежутках между занятиями Когтевранцев. Когда у других факультетов были пары, у них — окно.

Гермиона моргнула.

— Вы подозреваете Рейвенкло?

— Только одну часть, — уточнил Дин. — Тех, кто посещает продвинутое заклинательное семинарское занятие. У них странно много свободных вечеров.

— Это первый ложный след, но весьма логичный! — добавила Джинни так гордо, будто объявила ключ к разгадке древней руны.

Гермиона засмеялась тихо, но тепло. Всегда поражало, как Джинни умудрялась превращать хаос в командную работу, а Невилл — в методичное исследование.

— Хорошо, — сказала Гермиона, чуть поправляя прядь у виска. — Я помогу. Но есть одно условие.

Они повернулись к ней в ожидании.

— Мы не обвиняем никого, пока не получим подтверждение. Никаких выводов на эмоциях. Никаких слухов. Только факты.

Джинни кивнула.

— Иначе неинтересно.

Невилл вздохнул облегчённо.

— Прекрасно. А то я боялся, что мы случайно устроим маленькую гражданскую войну между факультетами.

Дин ухмыльнулся:

— О, не волнуйся. Гражданская война — это вторая часть плана.

Гермиона взяла у них несколько листов, таблицу и блокнот, и чем дальше она всматривалась в их заметки, тем сильнее ощущала… что-то знакомое. Язык постов. Ритм. Слоги. Места, где автор скрывает свою настоящую мысль за игривым тоном. Она почувствовала, как что-то в ней чуть сместилось, будто фокусировка поворачивалась незаметно, но уверенно.

PureSoul пишет иначе. Настолько иначе, что она могла бы узнать его даже в темноте. И уж точно не он — Gossip Witch. Это, странным образом, заставило её выдохнуть чуть спокойнее. Она даже не сразу заметила, как в глубине сознания всплыло короткое, почти невесомое ощущение: она защищает его. Неосознанно.

— Гермиона? — Джинни наклонилась над её плечом. — Ты что-то нашла?

Гермиона подняла голову и улыбнулась слегка лукаво.

— Возможно. Но мне нужно проверить ещё одну деталь. Сегодня вечером.

Она произнесла это так спокойно, будто речь шла о домашнем задании. Но внутри уже начинала тихо складываться новый клубок мыслей. Сегодня ночью PureSoul, скорее всего, снова будет онлайн.

И Гермиона впервые позволила себе признать: она ждёт этого. Конечно, для того, чтобы немного лучше его понять, не более.

* * *

После занятий они снова собрались в маленькой круглой комнате на пятом этаже, которую Джинни назвала «штабом». На самом деле это был старый магический кабинет, где когда-то занималась группа по парящей геометрии, и где теперь пахло пылью, застоявшимися чернилами и чуть-чуть… приключением.

Гермиона разложила бумаги на столе, Дин поставил планшет на подставку, Невилл занялся приготовлением чая, потому что, как он сказал, «любая серьёзная операция требует заварки».

— Начнём вот с этого блока, — сказала Джинни, облокотившись на стол. — Вчера вечером вышел новый пост. Очень едкий. Там были странные фразы. И, кажется, отсылки к древним магическим терминам.

Гермиона подняла взгляд:

— К каким?

— Ну… к рунам второго уровня, — Джинни ковырнула пергамент кончиком пера. — Хотя мне показалось, что часть — вообще из продвинутой арифмантики.

Гермиона нахмурилась.

— Покажи.

Дин увеличил текст на экране. Гермиона наклонилась, провела пальцем по строчке, и её потянуло холодом. У Gossip Witch действительно появился неожиданный словарный оборот: «числовая эхо-погрешность». Это выражение использовалось только в высокоуровневых арифмантических моделях.

Мало кто знал такие термины. И уж точно мало кто — среди учеников.

Джинни покосилась на неё:

— Ты это узнаёшь, да?

— Узнаю, — Гермиона медленно отодвинула планшет. — Но это не доказывает ничего. Термины могли списать из книги или чьей-то речи. Или кто-то решил нарочно усложнить словарь, чтобы сбить с толку.

Невилл поставил кружку ей под руку:

— Ты пытаешься сказать, что автор умён?

— Умён, — Гермиона вздохнула, отпивая чай. — Но… не настолько. Он использует слова, но не понимает их сути. Это видно по тому, как он строит фразы. Он берёт умные термины, которые… звучат, скажем так, эффектно.

— То есть он притворяется умнее, чем есть? — уточнил Дин.

— Да, — кивнула Гермиона. — Это почерк человека, который хочет внимания.

Все трое переглянулись. Джинни опёрлась на стол:

— Рейвенкло?

Гермиона уже собиралась сказать «возможно», но в этот момент на бумаге перед ней лежала таблица Невилла с расписанием факультетов и времён выхода постов. И тут она заметила:

— Подождите, — её палец остановился на столбце. — Вчерашний пост… появился в момент, когда на третьем этаже был переполох в нижних коридорах.

Дин нахмурился:

— Там же было собрание слизеринцев? Они устраивали пробный запуск какого-то своего внутреннего клуба…

— Да, — протянула Гермиона. — И у них был перерыв ровно пятнадцать минут.

— Ты хочешь сказать… — Невилл почти перестал дышать.

Гермиона не ответила.

Она просто взяла один из своих листков, провела взглядом по словесным паттернам… и почувствовала, как что-то внутри неё встаёт на место, но не так, как хотелось бы. Она вспомнила диалог с Драко в библиотеке: его фразы были колкими, но точными; он всегда выбирал слова с тщательностью хирурга; он любил эффектность, но только когда она подчинена смыслу.

Гossip Witch… был подобием этого. Пародией? Отражением? Нет, это было смешно. Слишком просто. Слишком очевидно. И всё же совпадение лежало прямо перед ней, требуя внимания.

— Хорошо, — Гермиона медленно выдохнула. — Это может быть когтевранец, как мы думали. Но… — она чуть сжала пальцы, — совпадение по времени даёт нам ещё одну вероятную точку.

Джинни моргнула:

— Слизерин?

— Не весь, — Гермиона провела пальцем по строке. — Конкретно те, кто был в зелёном крыле около трёх минут до публикации поста.

Дин открыл список, и имена поплыли на экране. Гермиона читала, держа лицо полностью неподвижным.

Имя, которое она предполагала увидеть, выскочило третьим. Draco Malfoy. Комната словно стала тише. Даже саламандры на гобелене выглядели настороженными.

— Я знала, — прошептала Джинни. — Просто знала, что этот белобрысый… ух…

— Мы ничего не знаем, — строго сказала Гермиона, подняв голову чуть резче, чем нужно. — Совпадение — не доказательство.

Но внутри что-то болезненно дёрнулось. Память будто не удержалась и подкинула ей воспоминание: Драко в библиотеке, его резкий взгляд, то, как он обрывал разговоры о сайте, словно это касалось его лично. И ещё — странное ощущение, как будто он всё время замечал любые её реакции на Gossip Witch.

Слишком много совпадений.

Дин покачал головой:

— Драко — кандидат номер один. Он идеально подходит под профиль. Эффектность, тщеславие, умение писать едко.

— И доступ ко всем зонам замка, — добавил Невилл.

Гермиона сложила бумаги. Слишком аккуратно. Слишком контролируемо.

— Мы пока никого не обвиняем, — твёрдо повторила она. — Но… да. Мы должны включить его в короткий список.

— Значит, Малфой, — повторила Джинни, и в её голосе точно было слишком много удовлетворения.

Гермиона подняла голову:

— Начнём с логики, а не эмоций. Давайте по пунктам.

Она взяла перо, прижала его к чистому листу. Рука двигалась уверенно, почти машинально, как будто аналитический режим рассудка был единственным способом не застрять в эмоциях, которые пытаются всплывать где-то глубже.

— Первое: доступ к информации, — она написала это в верхней строке. — Gossip Witch оперирует фактами, которые знает не каждый. Значит, автор либо много наблюдает, либо слышит больше обычного. Слизеринцы… — она немного замедлилась, чтобы подобрать корректный тон, — известны тем, что умеют находить информацию. Малфой — в особенности.

Невилл кивнул:

— Он всегда словно знал, что творится в замке, даже когда не должен был.

— Именно, — Гермиона поставила галочку. — Второе: стиль изложения. Gossip Witch пишет едко, с детскими нотками злорадства, но при этом — достаточно грамотно и чётко. Многие фразы построены так, будто автор наслаждается тем, что пишет. Малфой всегда использовал слова как оружие. Он слишком любит эффектность.

Джинни приподняла бровь:

— Поэтому его и ненавидит половина школы.

— Этого недостаточно, — спокойно заметила Гермиона. — Но… подходит под профиль.

Она перевела взгляд на таблицу Дина.

— Третье: время активности. Почти все посты выходят после отбоя или в странные промежутки между уроками. Малфой часто исчезает из общей массы учеников в эти промежутки. У него свободный доступ в зелёное крыло, где есть стабильный сигнал. И — что важно — он умеет делать вид, что ни при чём.

Дин щёлкнул пальцами:

— Ты хочешь сказать, что он может пользоваться тем, что его все считают подозрительным, и это… маскирует его?

Гермиона слегка пожала плечами:

— Это один из самых очевидных способов прятаться. Слишком явно, чтобы кто-то поверил. Малфой — умён. Он понимает психологию толпы. Он действительно мог использовать собственную репутацию как щит.

Невилл криво усмехнулся:

— «Я слишком мерзкий, чтобы кто-то подумал, что я просто сплетничаю»?

— Именно, — Гермиона отметила новый пункт. — Четвёртое: лексика. Это важно. Gossip Witch иногда использует специфические выражения… но всегда поверхностно. Словно слышал слово, понял его внешнюю иронию, но не смысл. Малфой — из тех, кто выхватывает термины ради того, чтобы они звучали умно. Я не раз слышала, как он употребляет магические законы, которые знает наполовину.

Джинни закатила глаза:

— О да, это у него стиль. Главное — эффект. А если смысл страдает, так даже лучше.

— Вот, — сказала Гермиона. — Это типичное поведение человека, который пишет, чтобы вызвать реакцию, а не чтобы сообщить что-то по-существу.

Дин чуть наклонился вперёд:

— Но подожди. Это же… слишком просто? Малфой, пишущий школьные сплетни? Серьёзно?

Гермиона медленно кивнула:

— Слишком просто — именно поэтому возможно. Никто бы не поверил. Ни один слизеринец не стал бы его подозревать, слишком «несолидно». Когтевранцы подумают, что он не знает достаточно, чтобы поддерживать сложный стиль. Гриффиндорцы скажут, что он слишком занят тем, чтобы быть неприятным. А Хаффлпафф… — она мягко улыбнулась, — подумают, что это всё слишком шумно.

— И в итоге он — идеальный слепой угол? — спросил Невилл.

— Да, — тихо подтвердила она.

Наступила короткая пауза, будто комната набрала воздух. Джинни стукнула кончиком пера по столу:

— Хорошо. Но если это действительно Малфой… зачем ему это? В чём смысл?

Гермиона опустила взгляд на свои заметки.

— У Gossip Witch есть одна функция, о которой мало кто думает, — она провела пальцем по записи «цель». — Он контролирует общественное мнение. Направляет его. Настраивает людей друг против друга. Сеет хаос, подмешивает раздражение, подпитывает эмоции.

— Это всё очень… — Дин нахмурился, — слизеринское.

Гермиона подняла взгляд.

— Это очень стратегично. Если он действительно стоит за этим… это не просто «он скучал». Это способ влиять на школу. Безопасно, из тени, и без риска.

И вот тут Джинни хмыкнула:

— И, конечно, он бы умер, но не признал бы, что его волнует чужое внимание.

Гермиона чуть улыбнулась, но на секунду задумалась. Внутри неё две мысли столкнулись: Малфой способен на такое. И одновременно — что-то в этом не сходится. Но логика требовала продолжать:

— И последнее, — она поставила точку. — Малфой — единственный, кто умеет одновременно быть рядом и казаться отсутствующим. Он может стоять в двух шагах и сделать вид, что не слушает, а потом использовать услышанное.

Дин вскинул руки:

— По-моему, кандидат очевиднее некуда.

Гермиона молча закрыла тетрадь.

— Он — наш вероятный подозреваемый. Но пока не единственный. У нас недостаточно данных. Нам нужно наблюдение.

— «Операция Хорёк»? — предложила Джинни с хищной улыбкой.

Гермиона покосилась на неё:

— НЕТ. Мы назовём это… — она задумалась на миг, — полевым мониторингом. Агрессивных кодовых названий не будет.

Джинни тихо прошептала:

— Операция «очевидно Малфой»…

Джинни всё ещё что-то бормотала про «операцию Хорёк», пока Гермиона разворачивала другой чистый лист.

— Хорошо, — сказала она, успокаивая жестом слишком увлечённую Джинни. — Если мы хотим достичь объективности, нам нужно рассмотреть и другие варианты. Малфой — логичный кандидат, но это не единственный возможный.

Невилл поднял руку, словно на уроке:

— Я бы предложил начать с Рейвенкло, — осторожно сказал он. — Просто… статистически. У них всегда больше людей, которые любят наблюдать, анализировать, подмечать, писать.

Джинни подперла подбородок кулаком:

— Ты имеешь в виду кого-то конкретного?

— М-м… — Невилл поморщился, но продолжил: — Падма Патил. Не то чтобы я уверен… Но она ведёт заметки обо всём, что происходит в школе. Она замечает такие мелочи, которые другие пропускают. И она умная. Очень.

Гермиона кивнула:

— Падма подходит по нескольким параметрам. Она спокойно держится на расстоянии от общей толпы, но знает обо всех всё или почти всё. Пишет аккуратно, структурно. У Gossip Witch, конечно, стиль взъерошенный, но это может быть маска.

— И ещё, — добавил Дин, — у неё фантастическая память. Она помнит, кто что сказал, когда сказал, и какая была погода при этом. Это… пугающе полезно для сайта.

Джинни фыркнула:

— Слишком правильная. У неё нет того… — она помахала рукой, пытаясь поймать слово в воздухе, — огонька хулиганства. Ей бы не было интересно поджигать школу изнутри.

— Никто не говорит, что это хулиганство, — возразила Гермиона, сама не веря, что защищает потенциальную Gossip Witch. — Это может быть попытка… контролировать хаос.

Джинни округлила глаза:

— Гермиона. Она, конечно, умная. Но не скрытый манипулятор с пером и доступом к серверу.

Гермиона не спорила. Она снова записала имя Падмы, поставив рядом вопросительный знак.

— Ладно, — сказала она. — Тогда давайте из Хаффлпаффа. Иногда самые тихие оказываются самыми зоркими.

— О, — Дин поднял палец. — Есть один вариант. Эрни Макмиллан.

Гермиона удивилась:

— Эрни? Он же… очень… прямолинеен.

— Да, — согласился Дин. — Но именно поэтому его никто не подозревает. А он любит внимание. Постоянное. Вежливое — да, но внимание. Он любит быть в центре разговора. И он обожает правила. Включая то, чтобы их… осторожно нарушать.

Джинни прыснула:

— Эрни Макмиллан, тайный властелин школьных сплетен? Он слишком правильный, чтобы такое вести!

— И слишком обидчивый, — добавил Невилл. — У Gossip Witch толстая кожа. Эрни бы уже написал пост «как вы все меня недооцениваете».

Гермиона задумчиво покрутила перо.

— Он системный. Он дисциплинирован. У него хороший словарный запас. Но… — она задумалась, выбирая слова, — у него нет… иронии.

— Да, — подхватила Джинни. — Gossip Witch пишет так, будто слегка пьян от собственной смелости.

Это вызвало всеобщий смешок.

— Хорошо, — Гермиона записала имя Эрни ниже, но поставила две галочки «маловероятно». — Тогда может… кто-то из посетителей музыкальной комнаты? Или… клуба понравившихся заклятий? Нам нужен человек, который одновременно наблюдатель, язва, и при этом достаточно умён, чтобы не обжечься.

— Так, — Дин поднял руку. — Я не говорю, что это он… но… есть один человек из Пуффендуя. Джастин Финч-Флетчли.

— Он? — удивилась Джинни.

— Вечно в центре слухов, — пояснил Дин. — Вечно их пересказывает. И делает это с… драматическим энтузиазмом. Я видел, как он превращает историю о том, что у кого-то лопнула колба, в трагедию мирового масштаба.

Гермиона невольно рассмеялась.

— Да, — сказала она, зачеркивая имя. — Но Gossip Witch пишет умнее, чем он говорит. И куда тоньше.

— Хорошо, — Джинни подалась вперёд. — А когтевранцы? Кроме Падмы?

— Луна? — предложил Невилл мягко.

— Нет, — Гермиона даже не сомневалась. — Луна бы писала… по-другому.

— «Сладости исчезли, потому что их ищут Низкочастотные Крексафоны», — пропела Джинни Луниным тоном.

Все трое засмеялись, даже Гермиона, хотя и чуть тише остальных.

— Да, — кивнула она. — И она бы писала искренне. Gossip Witch не искренний. Он прячется. Он играет.

— То есть остаётся… — Дин постучал пальцем по столу, — кто-то хитрый. Острый ум. Наблюдатель. Немного циник. И любит щекотать нервы школе.

Гермиона вздохнула:

— Да. И пока что… — она посмотрела на свой список, где имена других подозреваемых выглядели бледно, — только один человек подходит по большинству параметров.

Джинни ухмыльнулась:

— Малфой.

Гермиона кивнула, но медленно, с сомнением:

— Малфой. Но… — она постучала пером по столу — что-то в этой картине всё равно не сходится.

Команда насторожилась:

— Что именно? — спросил Невилл.

Гермиона вскинула взгляд:

— Gossip Witch иногда пишет так, будто… ему больно.

Тишина накрыла стол на мгновение. И впервые за разговор Гермиона почувствовала, что эта часть расследования не такая ясная, как кажется.

Когда они разошлись, комната постепенно вернула себе прежний опустошенный облик. Гермиона не сразу встала из-за стола. Пальцы оставались на пергаменте, но взгляд был где-то гораздо дальше, чем список имён и аккуратные галочки.

Работа была проделана тщательно, почти образцово. Все совпадения выстроились в стройную цепочку: время постов, доступ к закрытым зонам, манера писать остро, с удовольствием и лёгкой жестокостью. Да, Малфой подходил под этот портрет почти идеально. Даже слишком идеально, как будто вся логика сама толкала её в нужную сторону. Но внутри что-то тихо сопротивлялось — не ум, он как раз был доволен, — сопротивлялось другое: то чувство, которое редко ошибалось, то едва слышное внутреннее движение, которое подсказывало ей выходы из самых трудных уравнений.

Она провела пальцем по строке с именем «Draco Malfoy», и перо слегка дрогнуло. Эта кандидатура была правильной… по всем внешним параметрам. И всё же неправильной по всем внутренним.

Gossip Witch писал с бравадой, иногда слишком уверенно, слишком ехидно. Но между строк, в редкие моменты, когда тон становился чуть тише, будто бы осторожнее, появлялось нечто… совсем иное. Призрачная ранимость? Честность, которую человек сам бы предпочёл скрыть? Едва уловимая трещина под блестящей, нарочито гладкой поверхностью.

Малфой не писал бы так. Он не позволял никому — ни ровесникам, ни учителям — увидеть хотя бы намёк на слабость. Он бы скорей разжёг костёр вокруг себя, чем оставил надлом в словах.

И всё же, на какой-то миг, Гермионе мелькнула мысль: а вдруг он не такой, каким пытается казаться? А вдруг… внутри есть что-то другое?

Мысль вспыхнула, и так же быстро угасла. Нет. Это было бы уже слишком далеко от реальности. Малфой — это Малфой. Как бы ни хотелось верить в возможность иной глубины, она знала: её работа — не фантазировать, а анализировать.

Гермиона прикрыла глаза на секунду, позволяя мысли раствориться. Логика говорила одно. Интуиция — тихая, упрямая, не понятная другим — говорила что-то другое.

Голос Гриндельвальда из учебника по теории магии всплыл сам собой: «Индивид выражает себя в том, как он ломается».

Мерлин… если Gossip Witch и правда ломается, то это точно не Малфой.

Она медленно убрала бумаги в папку, навела на столе порядок, словно пытаясь упорядочить пространство так же, как пыталась упорядочить собственное расследование. Затем поднялась, чуть задержавшись у двери, будто проверяла, не забыла ли чего-то важного. Но забыть было нечего. Всё самое важное она несла с собой.

Она вышла из «штаба», оглядываясь на стол, который успели обозначить картой возможных мотивов и стрелками. И вдруг, без всякой причины, почувствовала лёгкое, очень лёгкое движение мысли:

настоящий автор будет совсем не таким, как ожидают. И не таким, как он пытается казаться.

Она ещё не знала, куда приведёт это ощущение, но оно уже сидело внутри, как семя, которому хватит одной ночи, чтобы пустить корни.

Кто-то проливал жидкий мёд на края занавесок. Шучу, это было утреннее солнце.

Свет был мягким, но он светил будто бы без особой охоты, солнечный диск ещё не проснулся до конца и настоящего тепла давать не собирался. Осень в Хогвартсе всегда наступала внезапно: ещё вчера ты ходил без мантии и думал, что так будет вечно, а сегодня холодный воздух успевает залезть под воротник прежде, чем ты успеваешь зашнуровать ботинки.

Гермиона поморщилась от тонкого, почти неуловимого ощущения свежести, которое пробирало через ткань одеяла и заставляло медленно, но сознательно вернуться в реальность. Она открыла глаза и несколько секунд просто смотрела в потолок, тот самый, который она знала так давно, что могла бы перечислить по памяти все трещинки.

В груди ещё оставалось то мягкое, светлое послевкусие ночи. Не воспоминание, скорее ощущение, будто кто-то провёл ладонью по её изгибу руки и оставил там тонкий след, который не хотелось стирать. Она перевернулась на бок, натянула одеяло повыше, словно пытаясь удержать эту хрупкую теплоту внутри себя чуть дольше.

Но было утро. А утро требовало действий.

Она села, потянулась, отчаянно зябко втянула плечи. Рядом на столике лежал аккуратно сложенный список дел, она составляла его вчера поздно вечером, после штаба, когда пыталась отвлечься от мыслей.

Логика, расписания, структура, её спасительный контур. «Тренировка Рона и Гарри — 10:00. Встреча с Джинни — после завтрака. Проверить новые данные о постах Gossip Witch. Вернуть книгу Мадам Пинс».

Всё просто. Предсказуемо. Она быстро привела себя в порядок и спустилась в гостиную. На лестнице было прохладно, так что шаги сами собой стали быстрее. Внизу уже сидели несколько первокурсников, собираясь на уроки: кто-то зевал в учебник, кто-то спорил, какой урок хуже — Зельеварение или История магии.

Гермиона улыбнулась им краем губ и прошла к портрету. Когда она вышла в коридор, осенняя атмосфера обрушилась на неё сразу, всем своим арсеналом: запахом мокрого камня, прелой листвы, далёким эхом ветра, который гулял где-то у башен.

Хогвартс осенью был особенным: громоздкий, золотой, чуть грустный. Зато в Большом зале было тепло. Гарри уже сидел за столом, уплетая тосты с такой скоростью, будто боялся опоздать даже на завтраке. Рон выглядел одновременно сонным и напряжённым (редкий, но узнаваемый набор эмоций перед квиддичной тренировкой).

— Доброе утро, — сказала Гермиона, усаживаясь напротив.

— Утро, — пробормотал Рон, нервно постукивая пальцами по краю тарелки.

— Он волнуется, — сообщил Гарри с полным ртом.

— Тебе легко говорить! — фыркнул Рон. — Ты ловец! Тебя никто не пытается сбить с метлы каждые две минуты!

Гермиона нежно улыбнулась Рону. И всё же… внутри сердце сжималось, будто осенний ветер пробирал до самого нутра, а оно пыталось отчаянно спрятаться.

После завтрака все разбежались по делам, в частности, Гарри и Рон ушли собираться на тренировку. Рон нервно поправлял перчатки, будто от плотности посадки зависела судьба мира, а Гарри уверял его, что «никто сегодня ничего не сломает, обещаю». Джинни же, едва дождавшись, пока братья исчезнут в коридоре, потянула Гермиону за рукав.

— Это идеальная погода, — объявила она с видом, словно сама её заказала. — Пойдём гулять, пока мальчики там машут метлами и изображают героев.

Гермиона не возражала, погода действительно была чудесной. Они вышли во внутренний двор, и воздух встретил их свежим порывом, пахнущим мокрыми листьями и дымом из дальних каминов. Солнечные лучи просачивались сквозь высокие арки, создавая длинные лучи пыли, будто кто-то рассыпал в воздухе светящийся песок.

Джинни шла чуть впереди, как всегда уверенная, слегка порывистая, будто ветер был ей союзником.

— Ты сегодня какая-то… — она обернулась, прищурившись, — мягкая. Утро хорошее?

Гермиона подняла брови.

— Что значит мягкая?

— Ну ты обычно ходишь как маленькая армия: собранная, вооружённая, знающая стратегию. А сейчас будто у тебя в голове музыка играет.

Гермиона почувствовала тепло ушей. Музыка… нет. Просто… ночь была странно забавной.

— Просто хорошо выспалась, — сказала она дипломатично.

— Во-о-от, — протянула Джинни. — Ложь номер один.

Гермиона фыркнула.

— Я ничего не скрываю.

— Да, конечно. — Джинни ткнула её локтем. — Ты скрываешь всё, что у тебя внутри. Это твоё хобби. Возможно, твоё призвание.

Гермиона покачала головой, улыбаясь, она бы никогда не призналась вслух, но умение Джинни пробивать любую защиту казалось почти… магическим.

Они свернули на дорожку вдоль теплиц. Там воздух был чуть теплее, а земля под ногами хлюпала влажными листьями. Из окна теплицы виднелся Профессор Спраут, разговаривающая с кустом, который подозрительно вибрировал.

— Грядёт хаос, — философски сказала Джинни, оглядывая сад. Ветер поднимал листья, кружа их в золотых спиралях. — Хогвартс осенью всегда сходит с ума. Даже растения нервничают.

— Ты сейчас о растениях или о студентах? — спросила Гермиона, подтягивая шарф.

— О Gossip Witch, конечно, — Джинни невинно захлопала ресницами. — Ты ведь тоже всё это анализируешь. Клянусь, я же видела, как у тебя глаза зажглись, когда появилась новая загадка.

— Я не зажглась. Я просто… проверяю факты.

— Проверяешь по ночам? — Джинни приподняла бровь. — В четыре утра?

Гермиона чуть споткнулась и резко повернулась к ней:

— Почему ты думаешь, что я была в сети в четыре утра?

— Потому что я занималась допоздна, — спокойно ответила Джинни. — И видела, как ты появилась онлайн. Раз — и зелёная точка.

Гермиона приоткрыла рот, потом закрыла, перебирая возможные объяснения:

— Возможно… планшет сам обновился. Или...

— Или ты общалась с кем-то, — мягко, но безжалостно закончила Джинни.

Гермиона выпрямилась:

— Возможно. Но это ничего не значит.

Джинни расплылась в широкой, опасно понимающей улыбке.

— Гермиона.

Она наклонилась ближе, будто собиралась сообщить страшную тайну.

— Это хорошо.

— Что хорошо? — слишком быстро спросила Гермиона.

— Что ты кому-то пишешь. Что кто-то, кроме нас, вызывает у тебя такие… — она обвела пальцем вокруг её лица, — эффекты.

— У меня нет никаких «эффектов».

Ответ прозвучал резко и слишком оборонительно. Гермиона звучала раздраженной, и, по факту, такой и была. Джинни понизила голос:

— Всё в порядке. Я не прошу подробностей и не собираюсь лезть. Просто… вижу. И хочу сказать одну вещь.

Гермиона подняла взгляд.

— У тебя есть мы, — продолжила Джинни. — Но не все важные разговоры в жизни должны быть с Гарри и Роном. Они тебя обожают, но ты не их ходячая система логических решений. Тебе можно… расширять кругозор. И позволять себе других людей.

Гермиона молчала. Ветер шуршал в кронах, листья мягко касались её ботинок. В груди будто стало немного легче и одновременно тревожнее.

— Джинни… — сказала она тихо, но та лишь подняла руку, останавливая.

— Я не лезу, — повторила она. — Просто наблюдаю.

Они снова пошли дальше. Ветер поднимал листья, закручивал их спиралями у их ног. Гермиона вдыхала запах земли, травы, прохладного воздуха и поняла, что в этой прогулке есть что-то успокаивающее, как будто осень сама возвращала ей способность ясно думать.

— Знаешь… — начала она осторожно, — иногда кажется, что Gossip Witch знает слишком много.

— И слишком метко пишет, — кивнула Джинни. — Словно видит людей насквозь.

Гермиона украдкой взглянула на неё.

— А ты… ты бы хотела узнать, кто это?

Джинни рассмеялась.

— Я? Конечно! Мне любопытно по природе. Но ты хочешь узнать по другой причине.

— По какой? — тихо спросила Гермиона.

— Ты боишься, что он напишет что-то… неправильное. Или опасное. Или заденет тех, кто тебе дорог.

Гермиона отодвинула прядь волос от лица. Да. Именно так. Только в этом она себе и признавалась.

— И, — продолжила Джинни уже мягче, — ты боишься, что кто-то очень умный может использовать этот сайт… для чего-то большего, чем сплетни.

Гермиона замедлила шаг.

— Это возможно, — сказала она честно. — Некоторые посты слишком продуманы. Не просто шутки. Они… направляют эмоции.

Джинни кивнула:

— И ты хочешь это остановить.

— Да, — выдохнула Гермиона. — Хочу.

Они остановились у перил над озером. Осенний свет играл на поверхности воды, отражая медные кроны деревьев. Ветер тронул их волосы, словно приглашая сказать ещё что-то важное или просто настоящее. Гермиона уткнулась взглядом в воду.

— Но чем больше я анализирую… тем меньше понимаю. Как будто все следы ведут к тем, к кому вести не должны.

— Добро пожаловать в жизнь, — сказала Джинни с улыбкой. — Логика это тонкая вещь, но люди нелогичны. Это делает расследования… интереснее.

Гермиона кивнула, немного задумчиво, и немного больше устало. Они молча смотрели на озеро, пока издали не донёсся гул стадиона (видимо, Гарри с Роном начали тренировку).

— Пойдём смотреть? — спросила Джинни.

— Пойдём.

Стадион Хогвартса шумел ещё до того, как они подошли. Осенний ветер разгонял облака, и ветер гнал по трибунам одинокие листья, словно маленьких разведчиков. Гриффиндорская команда уже собиралась в центре поля: метлы под мышками, шарфы на шее, и общая атмосфера боевого настроя, которое всегда появлялось перед важными матчами.

— У Рона сегодня дрожат руки, — заметила Джинни, прищурившись. — Это или из-за холода, или потому что он вчера слишком много думал.

Гермиона скрестила руки на груди.

— Ты уверена, что хочешь смотреть? Ведь можешь пойти и потренироваться с командой…

— Могу, — легко согласилась Джинни, — но лучше составлю тебе компанию. Ты сегодня нуждаешься в прогулке, а не в стратегиях. Плюс я хочу посмотреть, как мой брат не попадает по мячам.

Гермиона покачала головой, улыбаясь уголками губ. Они поднялись по деревянным ступенькам на трибуну. Доски тихо скрипели под ногами, воздух пах влажным деревом и осенней травой, сочетание, которое Гермиона почему-то всегда связывала с надеждой. Может, потому что каждая тренировка казалась ей обещанием: всё будет хорошо, если просто смотреть вниз и понимать, что жизнь всё ещё движется.

Внизу Гарри и Рон уже обменивались короткими репликами:

— Ты уверен, что нормально себя чувствуешь? — спросил Гарри, поправляя очки.

— Да! — пятясь, как человек, который пытается убежать от собственного волнения. — Ну… возможно. Наверное. Может быть.

— Прекрасно, — пробормотала Джинни. — Невероятно уверяющее «да».

Гарри вскарабкался на метлу, взлетел и сделал круг над полем. Рон глубоко вдохнул, проглотил, кажется, собственную тревогу и поднялся вслед. Гермиона присела на скамью, поджав ноги. Отсюда всё выглядело немного мягче, чем в реальности, будто сама высота трибун сглаживала острые эмоции.

— Он нервничает? — тихо спросила она.

Джинни присела рядом.

— Он всегда нервничает, — пожала она плечами. — Но это… хороший нервяк. Такой, который делает его лучше. Когда всё слишком спокойно, он наоборот — хуже играет.

— И всё равно… — Гермиона поджала губы. — Он часто слишком сильно переживает.

— Это наша болезнь, — хмыкнула Джинни. — Весь Уизли-вирус состоит из: «я должен доказать, что чего-то стою».

Гермиона опустила взгляд. Да… это она знала. Иногда даже слишком хорошо. На поле Гарри подавал мяч, он всегда тренировал Рона мягче, чем других, потому что знал: грубость Рона не подстегнёт, а сломает. Рон поймал первый мяч уверенно. Второй — с заметной паузой. Третий… вырвался из его рук и пролетел в нескольких дюймах от кольца.

— А-а-ай, — Джинни зажмурилась. — Ну… почти.

Гермиона не вздрогнула. Она видела, как Рон резко напряг плечи, но не стала кричать ему какие-то советы. Он ненавидел, когда она вмешивалась в процессе. Его собственный путь к уверенности не терпел объяснений. И она это уважала.

— Он справится, — тихо сказала Гермиона, и Джинни удивлённо посмотрела на неё.

— Ты сейчас очень… спокойная.

— Я знаю Рона, — просто ответила Гермиона. — Его иногда нужно просто… отпустить.

На поле Гарри что-то выкрикнул (похоже, шутку), и Рон улыбнулся. Ещё несколько подач, и он уже ловил мячи ровнее, привычнее. Он даже рискнул: отбил один, наклонившись назад, и, когда поймал, вскинул кулак вверх. Гермиона улыбнулась, чувствуя, как в груди расширяется тёплое, чуть щемящее чувство.

— Он любит это, — сказала она. — Всё это... Полёт. Ответственность. Команду.

Джинни кивнула, прикусывая губу:

— И иногда ему нужно, чтобы кто-то верил в него, даже когда он сам не верит.

Гермиона бросила на неё взгляд. Джинни добавила мягко:

— Ты такой человек для него.

Гермиона отвела глаза, смутившись. Ветер ударил в волосы, приносил запахи изморози и мокрой травы. Она обняла себя чуть крепче.

— Это ведь… не просто из-за меня, — тихо возразила она.

— Конечно, не просто. Но ты — часть его «быть лучше». Он так смотрит на тебя, Гермиона… — Джинни фыркнула. — Иногда мне хочется, чтобы Гарри всегда так смотрел на меня.

Гермиона покраснела.

— Та ну тебя.

— Как скажешь, — хитро протянула Джинни.

Гермиона ещё немного смотрела на поле. На Рона, который врезался взглядом в мяч, будто тот был врагом. На Гарри, который терпеливо обводил круги, подстраиваясь под ритм друга. На их ребячество, которое было родным.

Она вдруг поняла, что в этом есть свой баланс:

она — логика и камень,

они — огонь, ветер и хаос,

и вместе они почему-то работали, как слаженный механизм.

Внизу Гарри наконец спустился. Рон последовал за ним, чуть не спрыгнув с метлы, не дождавшись остановки. Он приземлился, смахнул волосы со лба и сразу же посмотрел в сторону трибуны. И когда увидел Гермиону (не Джинни, именно Гермиону), его лицо расплылось в той такой узнаваемой, почти мальчишеской улыбке, а уши моментально покраснели. Гермиона подняла руку в лёгком приветствии.

— Он старается выглядеть естественно, — заметила Джинни. — Получается так себе.

— Джинни, — Гермиона нахмурилась, но улыбка всё равно прорезалась.

— Я просто наблюдаю, — невинно сказала та.

Команда заканчивала тренировку. Ветер стал холоднее, небо — гуще. Доски под ногами тихо стонали при каждом шаге. Гермиона поднялась, поправила мантию и посмотрела вниз, на поле, где Рон снова рассказывал Гарри что-то слишком громко, явно пытаясь отвлечься от того, что кто-то его наблюдает.

Джинни зевнула:

— Пойдём? На нас сейчас нападёт холод, и я не в настроении замерзать.

— Да, — кивнула Гермиона. — Пойдём.

Они шли вдоль стадиона, и Гермиона поймала себя на странном ощущении: она любит наблюдать за Роном вот так, со стороны. Любит видеть, как он справляется, как растёт, как идёт вперёд, даже если сам не верит, что может. Это чувство было… тёплым и полным надежды. Знакомым. Но при этом… очень спокойным, слишком спокойным. Она отмахнулась от этой мысли. Или попыталась.

* * *

Вечер стекал по стенам Хогвартса золотыми ручьями света. Факелы уже разожгли, но сумерки всё еще держались за витражи, как будто не хотели отпускать дневное тепло. Гермиона шла к башне размеренным шагом: не медленно, но и не так быстро, как обычно. В её походке было что-то от человека, который думает не о том, куда идёт, а о том, что будет.

После тренировки они с Джинни разделились: Джинни пошла на ужин с командой, а Гермиона решила сперва зайти в библиотеку. Там было тихо, как всегда вечером. Запах пергамента и сухой пыли обволакивал, создавая странное, почти монастырское спокойствие. Она сдала книги, которые закончила утром, взяла новую по предмету МакГонагалл, и задержалась ещё на несколько минут перед полкой с магической философией. Не потому что ей что-то было нужно, а потому что не хотелось уходить.

На улице уже темнело, когда она поднялась в гостиную Гриффиндора. Там было светло, шумно, живо: первокурсники растерянно искали учебники, кто-то спорил о трансфигурации, двое четверокурсников играли в шахматы с чрезмерным драматизмом. Рон сидел у камина. Гарри рядом, чуть наклонившись вперёд, что-то рассказывал, размахивая рукой. Рон слушал, но взгляд его время от времени соскальзывал на дверь, будто он проверял, вернулась ли она.

Гермиона остановилась на секунду. Совсем на секунду.

— Гермиона! — Рон подпрыгнул так, будто она исчезала минимум на две недели. — Ты… эээ… ты как?

— Хорошо, — ответила она, чувствуя, как внутри вспыхивает то самое знакомое тепло. — Вы закончили тренировку успешно?

Рон засиял.

— Да! Гарри сказал, что я сегодня был лучше, чем вчера. В два раза лучше. Нет, в три. Даже мяч поймал, который обычно пролетает мимо. Видела?

— Видела, — тихо сказала она, и Рон будто стал выше на пару сантиметров.

Гарри ухмыльнулся:

— Он, конечно, делает вид, что это всё техника… Но я думаю, он старался, потому что знал, что ты смотришь.

— Гарри! — простонал Рон.

Гермиона покраснела, но не так сильно, как Рон. Она знала: Гарри поддразнивает, но по-доброму. И Рон… Рон действительно старался. Она это видела.

Девушка присела рядом. Джинни пришла через пару минут, шутя и размахивая ложкой, будто она волшебная палочка. В их круге снова было тепло, шумно и как всегда тесно. Рон пересказывал тренировку, размахивая руками, Гарри поправлял, Джинни выкрикивала комментарии, которые были на половину правдой, на половину стёбом. Гермиона слушала и улыбалась, но где-то глубже, в тёплой впадине груди, жила тихая, почти неслышимая нота, будто чего-то не хватает для полноты картины.

Не думай об этом, одернула она себя. У тебя есть всё, что нужно. Но маленькая мысль, которую она оттолкнула, вернулась снова, уже чуть более дерзко: Разве «нужно» — это то же самое, что «хочется»?

Она заставила себя переключиться.

— Я… пойду немного поработаю, — сказала Гермиона, когда вечер стал гуще, а разговор — громче и веселее.

— Уже? — удивился Рон. — Мы же только начали обсуждать, как я чуть не забил три раза подряд…

Гарри рассмеялся:

— Он говорит о мяче, если что.

Гермиона улыбнулась, но уже поднялась.

— Мне нужно дописать эссе по трансфигурации. Я вернусь позже.

— Я… эээ… если хочешь, могу помочь? — предложил Рон, явно не уверенный, что именно предлагает.

— Я справлюсь, — мягко ответила она.

В спальне было тихо. Девочки ещё не вернулись: Лаванда где-то околачивалась с подружками, Парвати — на астрономическом кружке. Гермиона скинула мантию, аккуратно развесила её на спинку стула, села на кровать, поджав ноги. Она не сразу достала перо и чернила. Сначала просто смотрела в окно.

Дождь не шёл, но небо было тёмным и плотным. Поднялся ветер. Ветки дерева у стены царапали камень, едва слышно, но ритмично, словно сама ночь тихонько постукивала в окно.

Она думала о дне:

о смехе,

о тепле,

о спокойствии,

о том, как Рон светился, когда она улыбалась ему с трибуны.

Это было… так приятно. Но когда она закрыла глаза, первой всплыла не эта картина. Почему-то не эта.

А маленькая зелёная точка. Он online. Воспоминание о ночи всплывало странно мягко. Не резкостью, не волнением, а тоже уютом. Его шутка о булочках. Его сарказм.

Его фраза — «Ну я ведь тебе ответил». Его… тон? Можно ли так назвать обычные буквы на экране.

Гермиона сжала пальцами угол подушки, нахмурилась.

Нет. Не сейчас. Не надо.

Она открыла блокнот, постаралась записать пару строк про преобразование пирамидальных объектов в линейные структуры. Перо скребло по пергаменту, но мысли… оставались в другом измерении.

— Почему он пишет так, словно… — она тихонько сказала вслух и тут же умолкла.

Слово, которое хотело вырваться, утонуло в груди. Словно понимает её? Словно… доверяет? Нет. Глупости.

Она встряхнула головой, вернулась к письму. Освещение факела ползло по комнате жёсткими тенями. Но где-то глубоко под рёбрами что-то продолжало покалывать, лёгкий электрический нерв.

Не из-за содержания слов.

Не из-за загадки.

И уж точно не из-за романтики.

Гермиона отложила перо, прижала ладонь ко лбу.

— Мерлин, — прошептала она. — Это просто переписка. Просто слова. Просто… любопытство.

Ей хотелось в это верить. Ей нужно было в это верить. Она откинулась на спину, глядя в потолок. Всё внутри неё было упорядочено, логично и структурно, и в то же время было что-то невидимое, что только формировалось, как еле заметная тень на стене.

* * *

Гермиона лежала в кровати на боку, уткнувшись носом в прохладную подушку. Соседки давно спали. Лаванда посапывала ровно, Парвати время от времени ворочалась, кто-то из них также тихонько покряхтывал во сне. Гермиона старалась не двигаться. Не думать. Не чувствовать. Но сон не шёл.

Планшет лежал рядом. Она перевела взгляд на чёрный экран, будто он сам тянул её внимание.

3:31, черт возьми.

Привычным жестом она открыла чат, и (о боги, кто бы мог подумать), PureSoul — online.

Гермиона замерла. Она почти почувствовала, как сердце ударило быстрее. Она не собиралась ему писать. Нет, правда... честное слово. Но прежде чем она успела решить, что делать, экран дрогнул.

📩 PureSoul: Снова ты?

Она выдохнула. Наверное, слишком тихо, чтобы кто-то услышал, но достаточно, чтобы самой признаться: она ждала этого.

Arithmancer: Я могла бы задать тебе тот же вопрос.

📩 PureSoul: Осень делает бессонницу еще хуже.

Arithmancer: По-моему, осень делает всё красивее. Сегодня был удивительный день.

📩 PureSoul: Рад за тебя. Хотя я сам уже давно перестал видеть что-либо удивительное.

Гермиона нахмурилась, подбирая слова.

Arithmancer: Это грустное признание.

📩 PureSoul: Грустное — нет. Просто… еще один "интересный" факт обо мне. Ведь ты тут за этим?

Она чуть поёжилась под одеялом и решила проигнорировать вопрос.

Arithmancer: Если бы люди чаще замечали красоту, в мире было бы больше добра.

📩 PureSoul: Добро это переоценённая концепция.

Гермиона приподняла бровь.

Arithmancer: Звучит так, будто ты говоришь о чем-то конкретном.

Или о себе? Долгая пауза. Очень долгая.

📩 PureSoul: Иногда люди совершают зло ради правильных причин.

Arithmancer: Это наблюдение? Или оправдание?

📩 PureSoul: Скорее опыт. Не мой. Просто думаю об этом слишком часто.

Arithmancer: Ты говоришь так, будто хорошо понимаешь людей. Изучал психологию?

На экране вспыхнуло: печатает…

📩 PureSoul: Не больше других. Просто… вижу слабые места. У всех есть, и, конечно же, даже у тебя.

Гермиона резко распрямилась, будто фраза прошла по позвоночнику.

Arithmancer: Какие, по-твоему, слабые места у меня?

📩 PureSoul: Ты будто бы слишком хочешь верить в лучшее в людях. Это наивно. И опасно.

Arithmancer: А ты? Во что ты веришь?

Молчание. Пять секунд. Десять.

Полминуты. Она уже пожалела, что спросила.

📩 PureSoul: В то, что иногда далекий незнакомец может оказаться ближе, чем толпа людей рядом.

Она не дышала несколько секунд. Мир сузился до крошечного экрана. Как будто они оба в этот момент смотрели из разных окон на одну и ту же ночь. Она не знала, что ответить. И он тоже ничего не писал.

Через пару минут она всё же набрала:

Arithmancer: Спасибо, что написал... первым.

📩 PureSoul: Ты бы всё равно не уснула.

Планшет медленно погас в её руках, но слова ещё долго сияли где-то внутри.

Я знаю этот коридор слишком хорошо. Он не отмечен ни на одной карте и не существует ни в одном официальном плане Хогвартса. Я нашёл его ещё в прошлом году (случайно, разумеется). Все важные вещи здесь находятся именно так, будто сам замок проверяет, кто достаточно внимателен, чтобы заметить лишнюю тень или неверный угол.

Каменные стены темнее обычного, словно впитали больше влаги и меньше света. Факелы горят неровно, огонь дрожит, будто ему здесь неуютно, и мне это нравится. Когда не на что отвлекаться, проще думать.

Дверь в конце коридора почти не выделяется: утопленная в нишу, без резьбы, без гербов, без намёка на назначение. Просто камень и металл, слитые так, будто их никогда не разделяли. Она кажется старше школы. Старше привычки спрашивать разрешение. Камень вокруг неё дышит иначе: плотнее, тяжелее, словно за стеной пространство сжато сильнее, чем в остальных коридорах. Такие двери ставят не ради защиты, но для чего? Я стою перед ней уже третий вечер подряд.

Третий. И каждый раз знаю чуть больше, и одновременно меньше.

В первый раз мне казалось, что это проверка простоты: стандартные чары, очевидная защита, ловушка для тех, кто полезет напролом. Во второй — что всё дело в последовательности, в комбинации, в древнем порядке действий. Сейчас ясно только одно: дверь не ждёт, чтобы её открыли. Она ждёт, чтобы её поняли. А я не понимаю.

Это бесит сильнее всего.

Палочка лежит в руке правильно, под нужным углом, с привычным давлением большого пальца. Контроль это иллюзия, но обычно полезная. Я вытаскиваю её скорее по привычке, чем из надежды.

— Alohomora, — произношу тихо.

Заклинание касается поверхности двери и исчезает, не оставив ни вспышки, ни эха. Как если бы я бросил слово в пустоту. Я пробую другое, потом третье, потом то, что не должно работать, но иногда срабатывает именно потому, что его не ждут. Замочные чары, вариации открывающих, тонкие подстройки, обходные формулы. Даже неформальные, те, что не пишут в учебниках и передают шёпотом в семьях вроде нашей.

Ничего.

Дверь не сопротивляется, не реагирует. Она просто есть как факт. В какой-то момент я ловлю себя на том, что просто смотрю на неё, ничего не делая. Как будто если смотреть достаточно долго, она моргнёт. Ошибётся. Сдастся.

Сука, не сдаётся.

Мне хочется ударить её или себя, но я не делаю этого. Я давно понял: замок не терпит истерик. Он либо впускает, либо нет. И если нет, значит, ты ещё недостаточно хорош. А «недостаточно» — слово, которое здесь нельзя произносить даже мысленно.

Он не сказал, как добыть ключ. Он просто сказал, что ключ существует. Не «найдёшь». Не «попробуешь». Существует, значит, моя задача не в том, чтобы его создать, а в том, чтобы не оказаться слишком тупым, чтобы до него добраться. Я помню, как это было сказано: буднично, спокойно, без проверки реакции. Как говорят о погоде или смерти.

Я тогда кивнул. Конечно, кивнул. Когда выбора нет, мы киваем. Сейчас же, стоя перед этой дверью, я впервые позволяю себе мысль, от которой внутри неприятно сжимается: а что, если я не справлюсь?

Мысль мелькает, и я тут же вдавливаю её поглубже. Такие вещи не имеют права на жизнь. Они пахнут слабостью, а моя слабость — приговор.

Я прислоняюсь лбом к холодному камню. Ненадолго. Один медленный вдох, один выдох. Воздух пахнет сыростью и старой магией, вязкой, как застоявшаяся кровь. В голове всплывает его голос.

Ты справишься.

Это не вера. Я отталкиваюсь от стены и делаю шаг назад, меняя перспективу. Иногда это помогает. Сегодня — нет.

Ключ.

Если он вообще физический, а не метафора. Если его можно украсть, а не заслужить. Если он не является частью самой двери. Я ненавижу такие задания. Не потому, что они сложные, а потому что в них невозможно измерить прогресс. Ты либо справился, либо нет. Всё, что между, не существует.

Я достаю из кармана обломок старого замка, найденный здесь же, в нише, в первый вечер. Тогда он казался зацепкой. Сейчас это просто напоминанием о собственной самоуверенности. Я сжимаю металл в ладони, острые края впиваются в кожу, возвращая в реальность.

Думай.

Здесь нет ловушек, нет сигнализации. Никто не следит. Это либо высшая степень защиты, либо насмешка, и я не уверен, что из этого хуже. Где-то вдалеке часы отбивают четверть. Скоро станет опасно задерживаться, замок замечает тех, кто слишком часто ходит одними и теми же маршрутами.

Я делаю последний круг вокруг двери, словно прощаясь. Пальцы скользят по холодному металлу, и на секунду мне кажется, что поверхность дрогнула. Или это я.

— В следующий раз, — говорю вслух. Голос звучит ровно. Это важно.

Ответа нет.

Я разворачиваюсь и ухожу, не оглядываясь. Так поступают те, кто собирается вернуться. Шаги глохнут, будто коридор глотает звук. Моя злость не взрывается, она тянется следом, липкая и тяжёлая, оседая внутри, как металл в крови.

Три попытки. Ноль результата. Это не провал. Пока? Пока... Но если завтра будет так же, это станет проблемой. И хуже всего то, что у меня нет времени на ещё одно «так же».

Прежде чем окончательно вернуться к школьной жизни, я чувствую, как внутри медленно, нехотя поднимается не страх и не паника, а раздражение — густое, тёмное, ищущее выход. Мне нужен был выход. И я уже знаю: скоро у него появится повод.

* * *

Зельеварение всегда было хорошим местом для злости. Здесь всё прямо: запахи резкие, тяжёлые, липкие, как мысли, от которых невозможно избавиться. Сырость, металл, горечь и что-то едва уловимо сладкое, котлы булькают, будто живые, и если что-то пойдёт не так — это будет видно сразу. Взрыв. Ожог. Провал. Ты лох. Без полутонов и вариантов.

В отличие от остальной жизни.

Я вхожу в класс уже напряжённым, словно внутри что-то скрутили слишком туго и забыли ослабить. Неудача с ключом всё ещё сидит под кожей, и как часотка. Я прокручиваю её снова и снова: где замешкался, где выбрал не тот момент, где позволил себе лишнюю надежду. Нельзя было. Надежда — роскошь.

Я сажусь за стол, раскладываю ингредиенты с почти болезненной аккуратностью, не потому, что стараюсь, просто так проще. Руки заняты, голове есть где спрятаться.

Снейп стоит у кафедры, как надгробие самому себе. Его голос режет пространство без усилий, холодно и ровно. Рецепт я знаю наизусть лучше половины класса. Возможно, лучше всех. Сегодняшнее зелье требует точности и терпения, и обычно с этим у меня нет проблем.

— Работаете парами, — говорит Северус Снейп, лениво скользнув взглядом по классу. — Ошибки на вашей совести.

Класс тут же оживает: смешки, шорохи, самодовольное копошение. Гриффиндорцы сбиваются в привычные конфигурации, быстро и уверенно, будто мир по умолчанию принадлежит им. Я заставляю себя не смотреть в их сторону.

Не выходит.

— Эй, Рон Уизли! — раздаётся на весь класс. — Ты уверен, что не перепутаешь котёл с унитазом, или нам сразу отойти подальше?

Вижу нахальную улыбку Симуса Финнигана и слышуего смех, тупой и липкий, такой, который хочется стереть тряпкой со стен. Гермиона Грейнджер продолжает что-то спокойно объяснять у их котла, впрочем, как всегда. Святая троица в своём привычном ритуале: один говорит глупость, второй слушает, третий спасает.

— Может, Грейнджер за тебя всё сделает? — продолжает Симус. — Она же у нас любит, когда без неё никто не справляется.

И именно это становится последней каплей. Меня накрывает то усталое, злое раздражение, которое приходит, когда слышишь одну и ту же глупость в сотый раз и вдруг понимаешь, что больше не обязан терпеть. Я поднимаю голову раньше, чем успеваю решить, хочу ли вообще быть частью этого разговора.

— Ты бы лучше следил за своим котлом, — тяну я лениво. — Судя по запаху, у тебя там либо зелье, либо репетиция собственной смерти.

Класс замирает не сразу, будто прикидывает, стоит ли вмешиваться или лучше насладиться.

— А тебе-то какое дело, Малфой? — огрызается он. — Или ты переживаешь, что без папочки и его связей твой котёл внезапно окажется таким же бесполезным, как ты сам?

Я усмехаюсь, рыбка клюнула наживку.

— Нет, — говорю я. — Просто не люблю, когда очевидная тупость ещё привлекает моё внимание. Это портит атмосферу.

— Ты что, её защищаешь? — он кивает в сторону Грейнджер. — Их?

— Я защищаю себя от тебя, — отвечаю я спокойно. — Твоей непросветной тупости и неспособности вовремя заткнуться. Это, если что, называется "личные границы".

— Малфой... — начинает Грейнджер тихо.

— Заткнись, — шепчу я одними губами я, не глядя на неё.

Северус Снейп поднимает голову и подходит ближе. Заглядывает в котёл, морщится так, будто увидел там что-то личное.

— Минус десять баллов с Гриффиндора, — произносит он холодно. — И если ваше зелье взорвётся, мистер Финниган, я лично позабочусь о том, чтобы вы запомнили этот урок.

Финниган краснеет и отворачивается, я только отворачиваюст в ответ. Руки слегка дрожат от адреналина и от злости, от того, что я снова позволил себе сказать вслух именно то, что хотел.

Урок продолжается, и я чувствую на себе взгляд, её внимательный, разбирающий по косточкам взгляд. Не поворачиваюсь. Я заканчиваю зелье безупречно. Фух, руки не подводят, даже когда всё остальное трещит. Снейп одобрительно кивает, проходя мимо. Я смотрю в котёл.

После урока коридоры снова наполняются шумом. Я иду быстрее обычного, но не настолько, чтобы это выглядело бегством.

— Ты это сейчас серьёзно? — Забини догоняет меня у лестницы. — Ты только что… вступился?

— Я только что избавил класс от идиотских насмешек, — отвечаю я. — Не путай.

Он усмехается и отстаёт. И тут я снова чувствую этот взгляд, который меня порядком утомил. Оборачиваюсь резко, Грейнджер стоит у стены, прижимая к груди учебник. Смотрит прямо на меня, будто кроме нас никого в помине нет.

— Малфой, — говорит она уже более резко и громко.

— Грейнджер, — киваю я. — Получилось зелье? — спрашиваю, будто веду светскую беседу.

— Зачем ты это сделал? — спрашивает она прямо.

— Ты правда думаешь, что мне есть дело до твоей репутации?

— Тогда почему?

Какой тупой вопрос. Почему все кому не лень меня заваливают вопросами?

— Хочу тишины, — отвечаю я. — Я терпеть не могу, когда люди несут чушь. Это мешает думать.

Она смотрит ещё секунду, потом, будто бы согласившись, кивает.

— Ясно.

И уходит первой. Это вовремя, если бы она осталась ещё на мгновение, я бы всё испортил.

— Хуясно, — шепчу я ей в спину.

Я не герой. И никогда им не буду.

И самое неприятное — я слишком хорошо знаю: в следующий раз злость может выбрать выход похуже.

* * *

После урока злость не ушла, а просто сменила форму. Сначала была горячей, привычной, шумной, обжигающе острой на кончике языка. Такой, которую можно было выплеснуть словом, взглядом, движением. На Финнигана. На класс. На воздух. А потом она остыла и стала тяжёлой, вязкой, как свинец под рёбрами.

Я шёл по коридору медленно, позволяя толпе обтекать меня, как вода обтекает камень. Кто-то говорил, кто-то смеялся, кто-то шептался. Я слышал своё имя, не в первый раз, не в последний. Это давно перестало что-то значить.

Значило другое. Ключ.

Я чувствовал его отсутствие почти физически. Пустоту там, где должно было быть решение. Чёткое. Выполнимое. Моё. Я всё сделал правильно. Время было выбрано идеально, охранные чары изучены, маршрут проверен. И всё равно… что-то пошло не так.

Не ошибка. Хуже — промедление. Одной лишней секунды хватило, чтобы всё рассыпалось. Чтобы дверь осталась закрытой. Чтобы я вышел оттуда с пустыми руками и слишком ясным осознанием: второго шанса может не быть.

Я ненавидел это чувство. Ненавидел себя за него.

Я зашёл в спальню, бросил сумку на кровать, сел, уставившись в стену. Нужно было думать, переигрывать план, искать другой вход или другой способ. Но мысли снова и снова соскальзывали не туда.

К занятию. К тому моменту, когда я открыл рот в надежде хоть немного выпустить пар. И всё равно результат был тем же.

Я резко выдохнул, потёр лицо ладонями.

Слабость, вот что это было. Злость нашла выход там, где ей не место. Я презирал себя за это. За то, что позволил себе реагировать. За то, что позволил кому-то увидеть. За то, что в тот момент мне было плевать, кто именно оказался по другую сторону, важно было только разрушить.

Я встал, подошёл к окну, посмотрел на тёмную чернь за ним. Отражение смотрело в ответ: привычное, выверенное, холодное. Таким я должен быть. И таким я обычно и был.

Я потянулся к рюкзаку раньше, чем успел себя остановить. Планшет оказался в руках почти автоматически, гладкий, слишком лёгкий для того, сколько места он занимал в голове.

Я включил его. Экран вспыхнул, сайт загрузился мгновенно. Gossip Witch.

Лента была свежей, новые комментарии, новые догадки, новые попытки выглядеть умнее, чем есть. Я пробежался глазами быстро и поверхностно. Обычно в этот момент я усмехался. Иногда оставлял пару ядовитых замечаний. Иногда просто наблюдал, как всё это разрастается.

Контроль. Дистанция. Игра. Но сегодня всё было иначе. Я не хотел язвить. Я не хотел читать. Я хотел… написать.

Осознание было таким чётким, что стало почти противно. Я открыл список диалогов, ник Arithmancer всплыл сразу, без поиска.

Чёрт.

Я уставился на экран, чувствуя, как внутри поднимается злость. На себя, прежде всего.

Это глупо. Это неуместно. Это опасно. У меня нет на это времени. У меня нет на это сил. У меня нет на это права.

Я закрыл планшет. Тут же открыл снова. Прекрасно. Я не знал, кто она, но знал достаточно.

Девчонка — это чувствовалось сразу. Не по манере писать даже, а по паузам. По тому, как она не добивает мысль, оставляет пространство. По отсутствию желания казаться умнее, чем есть.

Она не выпячивалась, не играла, задавала вопросы. И это раздражало сильнее всего.

Я прокручивал в голове возможные варианты, как если бы это было ещё одно задание, ещё одна задача, которую можно решить логикой.

Когтевран? Возможно.

Гриффиндор? Сомнительно. Там любят говорить громко и о себе, а она будто бы прячется и только спрашивает, спрашивает, спрашивает. Нет.

Слизерин? Нет. Я бы почувствовал.

Хаффлпафф? Редко, но… нет. Не хватает терпения.

Я поймал себя на том, что анализирую её в ответ, попадая в ловушку любопытства с её стороны. Как проблему. Как загадку.

Блять, а то мне не хватает загадок.

Как что-то, что требует внимания, и это было самым тревожным, потому что внимание — ресурс, а у меня его почти не осталось.

Я откинулся на кровать, уставившись в потолок. Смешно. Я должен думать о замках, чарах, сроках. О том, как не подвести. О том, как выжить. А вместо этого думаю о том, кто по ту сторону экрана и почему её внимания не хочется отмахнуться, как от остальных.

Почему с ней не получается говорить, как обычно. Почему мне не хочется быть грубым.

Я резко сел.

— Хватит, — сказал вслух.

Комната, разумеется, не ответила. Я снова взял планшет, палец завис над клавиатурой.

Контроль — это всё, что у меня есть. Я презирал себя за это колебание. За то, что вообще допустил мысль. За то, что позволил ей задержаться.

Не сегодня.

Я выключил экран, убрал планшет обратно, глубже, чем раньше, словно можно было спрятать не устройство, а саму возможность. Лёг на спину, закрыл глаза. В голове снова возникла дверь. Ключ. Ошибка. Лицо того, кому я обязан отчитаться. Вот, что важно, вот, что реально, а всё остальное — слабость. И если я позволю ей взять верх, мне не простят. Ни другие, ни я сам.

Гермиона открыла шкаф и зависла, это было… неожиданно сложно. Обычно одежда для неё это вопрос функциональности: тёплая, удобная, подходящая для погоды и задач, но сейчас она вдруг поймала себя на том, что перебирает вещи дольше обычного, вынимает, прикладывает к себе, снова убирает.

«Слишком официально».

«Слишком домашнее».

«Это вообще для библиотеки».

Она раздражённо выдохнула.

— Ты идёшь гулять, а не на приём у министра, — пробормотала она.

В итоге выбор оказался почти случайным: тёплый свитер мягкого оттенка, не новый, но уютный; юбка, в которой удобно ходить; плотные колготки. Она расчесала волосы, но не стала собирать их, а просто позволила им лечь как хочется. Немного поколебавшись, заколола одну прядь сбоку, чтобы не лезла в глаза.

Потом остановилась и внимательно посмотрела на себя в зеркало. Ей хотелось в этот раз выглядеть по-особенному хорошо для него, ведь это, прости Мерлин, свидание. В последнее время к мыслям об этом примешивалось горьковатое чувство с размытым послевкусием, которое все вертелось на языке, неуловимое и раздражающее.

Она всмотрелась в своё отражение, будто надеялась увидеть там подсказку. Зеркало, как всегда, было честным и показывало девушку с чуть растрёпанными волосами, спокойными глазами и едва заметным напряжением в плечах. Ничего лишнего. Ничего нарочитого. Просто она, и этого, казалось бы, должно быть достаточно.

Но внутри что-то тянуло. Гермиона коснулась кончиками пальцев стекла, словно проверяя, действительно ли это она. Та же самая, которая уверенно спорит с профессорами, разбирается в формулах древних чар и знает, как правильно поступить почти в любой ситуации. И чувствуя себя растерянной сейчас, стоя после комнаты, в легком беспорядке от утренней возни.

Завтрак прошёл спокойно. Рон и Гарри ещё не спустились, видимо, отсыпались после тренировки. Джинни появилась через несколько минут, сонная, в свитере на размер больше, с гулькой на голове, кивнула Гермионе и взяла тост.

— Ты рано, — заметила она.

— Не спалось.

— Хм, — протянула Джинни, прищурившись. — Знакомо.

Гермиона притворилась, что слишком увлечена чаем.

— Ты сегодня куда-нибудь идёшь? — как бы между прочим спросила Джинни.

— Просто… погулять с Роном, — ответила Гермиона, не поднимая глаз.

Джинни усмехнулась, но ничего не сказала, только кивнула так, будто всё и так ясно.

После завтрака Гермиона поднялась к себе, накинула пальто и вышла из башни. До встречи оставалось ещё немного времени, и она решила пройтись по коридорам, чтобы успокоиться.

Она шла медленно, позволяя мыслям течь свободно. И мысли, конечно, текли к нему. Ей хотелось быть с ним честной, по-настоящему и всегда. Но честность — странная вещь. Иногда она требует признать то, к чему ты сама ещё не готова.

Она остановилась у высокого окна, выходящего во внутренний двор. Там уже собирался мягкий свет, и внизу, у стены, она заметила знакомую фигуру. Рон стоял, слегка ссутулившись, засунув руки в карманы куртки, и что-то рассматривал на земле, то ли камешек, то ли просто тень от ветки. Он выглядел… сосредоточенным. И немного взволнованным.

Она сделала шаг вперёд, потом ещё один, и ещё. Сердце стучало чуть быстрее, чем обычно, но не тревожно, скорее, живо. Когда она подошла ближе, он поднял голову почти сразу, будто почувствовал её присутствие.

— Эй, — сказал он, и улыбка у него получилась такая искренняя, что у неё сразу стало теплее внутри. — Я… ну… привет.

— Привет, — ответила она и невольно улыбнулась в ответ.

В этот момент будто бы все её странные мысли высосало пылесосом, оставив лишь приятную тишину в голове.

Он протянул ей коробку.

— Это… ну, я подумал… ты же любишь их, да?

— Люблю, — сказала она и рассмеялась. — Особенно когда они не пытаются сбежать.

— Я отобрал самых спокойных, — с серьёзным видом кивнул Рон. — С ними можно договориться.

Он посмотрел куда-то в сторону, а потом бегло пробежался взглядом по её волосам и лицу.

— Ты… — он замялся, — ты такая красивая. Как всегда, — поспешно добавил он.

Она почувствовала, как тепло поднимается к щекам.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Ты тоже.

Он рассмеялся, неловко и искренне, и она зашлась смехом в ответ.

— Погода сегодня ещё ничего, можем погулять пару часов, пока не замерзнем, — сказал он. — Если хочешь.

— Хочу, — ответила она без колебаний.

Он сделал шаг ближе. Их плечи почти соприкоснулись, и спустя секунду его рука осторожно коснулась её пальцев. Он не спешил и будто ждал знака. Гермиона не отдёрнула руку, напротив, она позволила их пальцам переплестись, и в этом жесте было больше доверия, чем в сотне слов.

Они пошли вниз по каменной тропинке, и мир вдруг сделался проще, каким всегда становился, когда он был рядом. Без анализа, без тревоги, без вопросов, на которые пока не было ответов. Просто два человека, идущие рядом.

И в этот момент Гермиона поняла: что бы ни случилось дальше, сегодня она сделала правильный выбор. Даже если завтра всё станет сложнее.

— Как прошла тренировка? — спросила она.

— Нормально, — пожал плечами Рон. — Ну… нормально для меня. Я пару раз чуть не упал, но Джордж сказал, что это «стиль». Думаю, он просто издевается.

— Он всегда так делает, — улыбнулась она. — Но ты правда стал лучше.

Рон посмотрел на неё боком, как будто хотел убедиться, что она не шутит.

— Ты правда так думаешь?

— Правда.

Он замолчал, но уголки губ поползли вверх, и он явно боролся с желанием улыбнуться шире. Они свернули к дальнему краю двора, туда, где почти не было людей. Ветер лениво шевелил ветви деревьев, и солнце пробивалось сквозь листву, оставляя на дорожке золотые пятна.

— Знаешь, — начал Рон, — Билл писал вчера. Они с Флёр опять куда-то собираются. Вроде в Марсель. Или… нет, подожди, в Ниццу. Я путаюсь. Но он написал, что там море такое синее, что кажется нереальным.

— Ты скучаешь по нему? — мягко спросила Гермиона.

— Да, — честно ответил он. — И по ней тоже. Она… странная, конечно, но они такие… настоящие. Когда смотришь на них, кажется, что мир может быть простым. Ну, не совсем простым, но… настоящим.

Гермиона кивнула.

— Мне кажется, Флёр делает Билла лучше. Он рядом с ней спокойнее.

— Ага, — Рон усмехнулся. — И счастливее. Мама говорит, что это видно сразу, как он входит в комнату.

Он замолчал, потом добавил, чуть тише:

— Иногда я думаю, что тоже хотел бы вот так. Чтобы… ну, знать, куда идёшь. С кем. Чтобы было понятно.

Гермиона посмотрела на него внимательнее.

— Ты и так знаешь, — сказала она осторожно.

Он пожал плечами.

— Может быть. Просто иногда кажется, что у всех есть какой-то план, а я… я просто стараюсь не отставать.

Она остановилась. Он тоже, заметив это движение краем глаза.

— Рон, — сказала она, — ты недооцениваешь себя. Ты не просто «не отстаёшь». Ты… ты очень много делаешь. И не потому, что должен, а потому что тебе не всё равно.

Он отвёл взгляд, явно смущённый.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это правда.

Он кивнул, потом вдруг неловко провёл рукой по волосам, привычный жест, который всегда выдавал его волнение.

— Знаешь, иногда я представляю, как всё будет потом. После школы.

— Да? — эхом отозвалась она.

— Ну… мы. Ты. Я. Может, дом. Не такой большой, как у моих родителей, но уютный. Чтобы шумно было только когда мы сами этого захотим. И чтобы… — он замялся, — чтобы мы были как Билл и Флёр.

— Это как?

— Они настоящие, — он пожал плечами. — Не идеальные, не как в книжках, но настоящие. И им хорошо вместе, даже когда они спорят или не согласны друг с другом.

Гермиона кивнула.

— Мне кажется, они просто умеют быть честными друг с другом.

Рон замедлил шаг, потом вовсе остановился. Она сделала то же самое, не задавая вопросов.

— Я хочу так же, — сказал он тихо. — Чтобы можно было не притворяться. Не быть всё время… кем-то получше.

Он посмотрел на неё, и в этом взгляде было столько уязвимости, что у неё перехватило дыхание.

— Ты и так настоящий, — сказала она мягко.

— Знаешь, — сказал он ещё тише, — иногда мне кажется, что ты слишком много берёшь на себя. Будто если ты перестанешь думать за всех, миру конец.

Она улыбнулась, но не возразила.

— Может, — призналась она. — Но… мне трудно иначе.

Он чуть сжал её пальцы.

— Тогда, может, иногда я буду думать за тебя? Хотя бы чуть-чуть.

Она рассмеялась и представила Рона в роли Сизифа.

— Ты правда хочешь взять на себя такую ответственность?

— Ну… — он сделал вид, что обдумывает, — если ты обещаешь иногда просто отдыхать рядом со мной.

Она посмотрела на него внимательнее.

— Обещаю, — сказала она.

Он улыбнулся шире, и в этот момент сделал то, чего она не ожидала, но что показалось абсолютно естественным: поднял руку и осторожно убрал прядь волос с её лица. Его пальцы мягко коснулись её щеки, будто он боялся спугнуть момент. Гермиона затаила дыхание. Он наклонился чуть ближе и когда его губы коснулись её, это было почти невесомо, осторожно, словно вопрос, а не утверждение. Она ответила, позволив себе на секунду забыть обо всём, кроме тепла между ними.

Они пошли дальше, и разговор стал легче: о еде, о том, как Джордж подменил конфеты на день рождения Перси, о том, как Джинни однажды перепутала заклинания и вызвала рой бабочек в общей гостиной. Гермиона смеялась и пыталась представить себе маленькую Джинни.

Они дошли до края поля, где начинались трибуны. Отсюда открывался вид на стадион, пока ещё пустой, но уже живой, словно затаившийся зверь перед прыжком.

Скоро здесь будет шумно.

* * *

Стадион гудел ещё до того, как команды вышли на поле. Воздух был плотный, насыщенный криками, заклинаниями усиления голоса и запахом холодного металла от мётел. Ветер шевелил флаги факультетов, и красное с зелёным сталкивались, будто уже враждовали, ещё до первого свистка.

Гермиона стояла рядом с Роном, чувствуя, как его плечо едва заметно напряжено под мантией. Он почти не говорил, был крайне собранным и сосредоточенным. Его взгляд был направлен вперёд, туда, где игроки Слизерина уже выстраивались в линию.

Она машинально сжала его ладонь. Он не повернулся к ней, но пальцы ответили тем же.

— Всё будет хорошо, — сказала она негромко.

Рон кивнул.

— Да. Просто… хочу сыграть нормально.

— Ты умеешь.

Он хмыкнул, будто не до конца веря, но больше ничего не сказал. Через мгновение капитан позвал его, и Рон, бросив ей короткий взгляд, побежал к команде.

Гермиона устроилась на скамье, кутаясь в мантию. Джинни где-то рядом спорила с кем-то из второкурсников, но её голос терялся в общем шуме. Внимание Гермионы вдруг переключилось на нарастающий гул.

Планшеты зажигались один за другим. Звук уведомлений прокатился волной (короткие сигналы, писк, вибрация), и за секунду превратился в единый фон, похожий на стрёкот насекомых перед бурей.

Гермиона замерла.

— Нет… — прошептала она, чувствуя, как холод скользит по позвоночнику.

Она даже не хотела смотреть, но знала: уже поздно. Все уже смотрят. Кто-то ахнул. Кто-то засмеялся. Кто-то резко выдохнул сквозь зубы.

— Ты это видел?

— Да ладно… прямо сейчас?

— Вот это жесть…

Гермиона медленно достала планшет, пальцы слегка дрожали, но не от вечернего холода, а от холода внутри. Экран засветился.

Gossip Witch

Сегодня кое-кто выйдет на поле с грузом тяжелее бладжера, ведь самые опасные удары судьба наносит не на поле.

Говорят, что одна из звёзд сегодняшнего матча играет особенно хорошо, когда верит, что её любят и ждут.

Интересно, что будет, если надежда сменится разочарованием?

К слову… мило смотрятся вместе, не так ли?

Под текстом — движущееся фото, немного размытое, снятое издалека, но узнаваемое. Рейвенкловская гостинная. Парень с тёмными волосами, а его рука — слишком уверенно на талии девушки. Смеются. Наклоняются друг к другу и целуются.

Гермиона почувствовала, как внутри что-то оборвалось.

— Нет… — выдохнула она.

Она сразу поняла, о ком речь. Ариадна Флинт. Лучшая охотница Слизерина, хладнокровная, точная, почти безупречная. Та, на кого делали ставку. Та, о которой говорили, что она играет не ради славы, а ради победы.

И, конечно, её парень — старшекурсник с Рейвенкло, постоянно мелькающий рядом с ней, держащийся так, будто она — его личная награда. Или БЫЛА наградой, пока он не нашел что-то получше.

Гермиона покрутила головой, стараясь в оживленной толпе найти нужное лицо. Ариадна стояла неподвижно. Она смотрела не в планшет, а прямо перед собой, будто пыталась удержать равновесие. Потом медленно выдохнула, и это был звук человека, у которого выбили воздух из груди.

— О, Мерлин… — прошептала Джинни.

По толпе прокатилась волна шёпота. Кто-то уже тыкал пальцем, кто-то снимал, кто-то хихикал, а кто-то просто смотрел с сочувствием.

— На позиции, — резко сказала Ариадна своей команде. Её голос был ровным и, казалось, не выдавал никаких эмоций.

Новая сплетня была не просто жестокой, это было холодный расчет. Гермиона смотрела на поле, где игроки уже поднимались на мётлы, где воздух начинал гудеть от магии и напряжения, где секунды до свистка тянулись слишком долго.

Матч начался, и вместе с ним — цепная реакция, которую уже невозможно было остановить.

Первые минуты прошли стремительно. Слизерин пошёл в атаку, резко и агрессивно. Ариадна летела быстро, слишком быстро, как будто хотела перегнать собственные мысли. Она перехватила квоффл, уверенно рванула вперёд, и вдруг резко свернула, пропустив удар.

Мяч ушёл мимо.

— Что она делает?! — крикнул кто-то с трибун.

Гермиона сжала край скамьи. Она видела: это не ошибка техники, а простая человеческая дрожь.

Ариадна снова поднялась, стиснула зубы, но теперь каждое движение было резким, лишённым плавности. Её взгляд метнулся туда, где стоял тот самый парень, и на долю секунды она потеряла концентрацию. Этого хватило.

— ГОЛ! — взревели гриффиндорцы.

Гермиона почувствовала, как у неё сжимается горло. Радость была, но не чистая. В ней мешалась жалость. И злость.

Игра шла дальше, но перевес уже чувствовался. Слизерин терял ритм. Ариадна ошибалась снова и снова, и каждый раз трибуны шумели громче. Кто-то кричал её имя, кто-то насмешливо, кто-то почти сочувственно.

Когда Гарри поймал снитч, всё произошло слишком быстро. Гул трибун взорвался, красное море вскочило на ноги, и только зелёный сектор будто осел, потускнел.

Гермиона встала вместе со всеми, но радость не поднималась в груди так, как должна была. Она смотрела не на Гарри, не на Рона, а на Ариадну, которая медленно опускалась на землю, не глядя ни на кого.

Она не плакала. Это было хуже всего.

Празднование было громким, шумным, почти оглушающим. Рон подхватил Гермиону, закружил, смеясь, и она засмеялась вместе с ним по-настоящему, потому что он был счастлив, и это было заразительно.

— Мы сделали это! Ты видела?! — кричал он.

— Видела! Ты был великолепен!

Он сиял. Его радость была искренней, и Гермиона позволила себе разделить её на мгновение. Но где-то на краю сознания оставалась другая сцена: тёмные глаза, сжатые губы, одиночество среди сотен людей.

Позже, когда шум немного стих, а игроки разошлись, Гермиона незаметно отстала. Она увидела Ариадну у выхода со стадиона. Та стояла, опершись лбом о холодный камень, и казалась ниже и меньше, чем раньше. Гермиона подошла ближе, не зная, зачем.

— Ты… — начала она и тут же осеклась.

Ариадна обернулась. Глаза сухие. Пустые.

— Поздравляю, — сказала она ровно. — Вы заслужили.

— Это было нечестно, — тихо ответила Гермиона.

Та усмехнулась и просверлила её глазами.

— Мир редко бывает честным, Грейнджер. Особенно когда кто-то решает поиграть в бога.

Она развернулась и ушла, не оглянувшись.

* * *

Гостиная Гриффиндора гудела, как улей, в который только что бросили искру. Шум, смех, гул голосов, звон стаканов и чей-то восторженный крик, всё смешалось в один живой, пульсирующий поток. Воздух был густым от тепла, адреналина и победы.

Гриффиндор выиграл.

Гермиона стояла у стены, держа в руках кружку с чем-то тёплым (она так и не поняла, что это было, кто-то сунул ей её автоматически), и смотрела, как все празднуют. Джинни где-то в центре уже подпрыгивала вместе с Алисией и Кэти, кто-то крутил шарф над головой, кто-то громко распевал школьный гимн, путая слова.

Рон и Гарри были в самом эпицентре. Рон стоял среди друзей, его хлопали по плечам, тянули за рукав, кто-то обнял так крепко, что он едва устоял на ногах. Он смеялся так, как смеются только те, кто по-настоящему счастлив и не боится этого показать.

И Гермиона вдруг поняла, что смотрит только на него. Не на праздник или вспышки магических огоньков под потолком. Не на летающие конфетти. Только на Рона, который раскраснелся, взлохмаченного, с искренней, почти детской радостью на лице. И это было… приятно. И больно одновременно. Ариадна не выходила у неё из головы.

Он наконец заметил её взгляд. Их глаза встретились, и что-то изменилось в его выражении. Радость не исчезла, но стала мягче, тише. Он улыбнулся ей иначе, не для публики, не для команды. Для неё.

Рон пробрался сквозь людей, извинился перед кем-то, наступил кому-то на ногу, пробормотал что-то вроде «ой, прости», и наконец оказался рядом.

— Ты всё видела? — выдохнул он, всё ещё на адреналине. — Видела, как я отбил 5 мячей подряд?

— Видела, — улыбнулась она. — Ты был великолепен.

Он покраснел, как по команде.

— Ну… не без везения.

— Не скромничай, — она качнула головой. — Ты заслужил этот вечер.

Он посмотрел на неё чуть дольше обычного, будто проверяя, можно ли сказать что-то ещё.

— Пойдём? Тут… шумно.

Гермиона кивнула, и они выбрались из гостиной почти украдкой, скользнули в полутёмный коридор, где шум остался позади, будто дверь закрыла за ними другой мир. Здесь было прохладнее, тише, спокойнее. Где-то вдалеке слышались приглушённые голоса, но они уже не касались их.

Рон прислонился к стене и выдохнул, словно только сейчас позволил себе остановиться.

— Я счастлив, — сказал он вдруг, без предисловий.

Гермиона посмотрела на него.

— Это… хорошо.

— Нет, правда, — он усмехнулся, но взгляд был серьёзным. — Не просто из-за матча. Не только из-за победы. А вообще. Сегодня. Сейчас. Потому что… — он запнулся, почесал затылок, — потому что ты здесь, со мной.

— Рон…

— Подожди, — он поднял руку, будто боялся, что она его перебьёт. — Я знаю, я иногда несу чушь. И я не всегда понимаю, как правильно сказать, ведь я совсем не оратор. Но я хочу, чтобы ты знала… — он вдохнул поглубже. — Я люблю тебя.

— Ты тоже умеешь красиво говорить, когда хочешь.

— Я серьёзно, — он шагнул ближе. — Я никогда раньше не чувствовал себя так. Не так, как с Лавандой или кем-то ещё. Это… другое.

Она молчала, и он, будто дешёвый сидр, которым они с командой уже успели отметить, помог ему набраться смелости, продолжил:

— Ты знаешь, что я не самый умный. И не самый… красивый. Но я стараюсь. Правда. Я просто… — он вздохнул, — я хочу быть тем, с кем тебе хорошо. С кем ты можешь отключить голову.

Гермиона почувствовала, как тепло и тяжесть одновременно разливаются внутри. Он говорил искренне, и в этом не было ни капли сомнений.

— Я счастлив, Гермиона, — повторил он. — И иногда мне кажется, что ты… что ты не совсем здесь. Будто ты со мной, но часть тебя всё равно где-то ещё. Думает, анализирует, ищет что-то. И я боюсь, что однажды ты просто уйдёшь туда полностью.

Он говорил тихо, почти шёпотом, будто признавался себе.

— Я не прошу тебя быть другой, — поспешно добавил он. — Просто… иногда мне хочется, чтобы ты была здесь. Со мной. Целиком.

Она закрыла глаза на секунду.

— Рон… — начала она, но он мягко перебил:

— Я не обвиняю, дай мне договорить. Просто… если ты когда-нибудь почувствуешь, что я для тебя — просто остановка по пути… — он пожал плечами, — скажи. Я переживу. Наверное.

Это было больнее, чем упрёк. Она сделала шаг вперёд и обняла его. Он ответил почти мгновенно, крепко, как будто боялся, что она исчезнет.

— Я здесь, — тихо сказала она, уткнувшись ему в плечо. — Я правда здесь.

— Тогда… просто будь со мной. Целиком.

— Хорошо.

Он улыбнулся — облегчённо, почти счастливо — и, будто решившись, наклонился ближе. Его ладони легли ей на талию, осторожно, но уже увереннее, чем прежде. Гермиона почувствовала тепло его рук сквозь ткань свитера и непроизвольно задержала дыхание. Он поцеловал её, и это было приятно, знакомо, безопасно. Она ответила, позволив себе раствориться в этом ощущении на пару секунд.

Но потом что-то изменилось. Рон не отстранился, а сделал шаг ближе, и она ощутила, как пространство между ними исчезло окончательно. Его поцелуй стал настойчивее, нетерпеливее, таким, в котором уже было ожидание чего-то большего. Его рука скользнула выше по её животу по направлению к груди, и Гермиона вдруг ясно осознала: это происходит слишком быстро. Не потому, что она не хотела этого, просто… не здесь. Не так. Не сейчас.

Она мягко, но решительно отстранилась.

— Рон… — тихо сказала она, отстраняясь на шаг.

Он замер сразу же, словно испугался, что сделал что-то не так.

— Прости, я… — он растерянно провёл рукой по волосам. — Я просто… подумал…

Она покачала головой.

— Нет, ты ничего плохого не сделал, — быстро сказала она, чтобы он не начал корить себя. — Просто… сейчас не то время. И не то место.

Он смотрел на неё внимательно, будто пытаясь понять, где именно свернул не туда.

— Я не хотел тебя торопить, — пробормотал он. — Просто… я так рад был. И ты была рядом, и всё казалось таким правильным…

Она сделала шаг ближе и осторожно коснулась его руки, теперь уже сама.

— Я знаю. Правда знаю, — сказала она мягко. — И мне тоже хорошо с тобой. Просто… не сейчас.

Он кивнул, медленно, будто переваривая её слова.

— Я понимаю, — сказал он тихо. — Наверное.

Повисла пауза. Он не отступил, но и не приблизился.

— Прости, если я тебя смутил, — добавил он наконец.

— Ты не смутил, — ответила она честно. — Ты был искренним. Это… ценно.

Где-то вдалеке снова раздался смех, хлопки, чей-то радостный крик, праздник продолжался, но здесь, в этом тихом промежутке между шумами, было что-то настоящее и хрупкое. Гермиона смотрела вперёд и чувствовала странную смесь облегчения и грусти. Она не оттолкнула его, и не позволила зайти дальше. И в этом было больше честности, чем она могла себе признаться.

Гермиона проснулась от ощущения… тяжести, чего-то вязкого, давящего бетонной плитой на грудь, будто вчерашний вечер не закончился, а просто затаился под кожей. Она лежала, глядя в потолок, и впервые за долгое время не хотела вставать с кровати. Мысли возвращались к одному и тому же — к Рону, к тому, как он смотрел, как говорил, как остановился, когда она попросила.

И к тому, как потом старательно улыбался, будто ничего не произошло.

«Я не сделала ничего неправильного», — повторила она про себя, но мысль не приносила облегчения. Потому что дело было не в правильности.

Она оделась медленно, механически, будто каждое движение требовало отдельного разрешения. В зеркале её отражение слишком спокойно для человека, у которого внутри не утихал тихий, неловкий гул. Она завязала волосы, взяла сумку и вышла в коридор.

В гостиной Гриффиндора было непривычно тихо для утра после победы. Большинство, видимо, либо отсыпались, либо уже уползли на завтрак. У камина сидели несколько второкурсников, лениво споря о вчерашнем матче. Гермиона прошла мимо, почти не слыша слов.

Рон был там.

Он сидел у дальнего стола, с кружкой в руках, смотрел в неё так, будто надеялся найти на дне ответы на сложные жизненные вопросы. Гарри сидел напротив, что-то говорил, но Рон явно слышал лишь половину.

Гермиона замедлила шаг, сердце неприятно дёрнулось. Он поднял голову почти сразу, словно почувствовал её присутствие. Их взгляды встретились. На секунду — только на секунду — между ними мелькнуло что-то, будто разряд, но Рон отвёл глаза первым.

— Утро, — сказал быстро он.

— Доброе, — ответила она, подходя ближе.

Она села рядом, оставив между ними небольшое расстояние. Гарри посмотрел с друга на подругу и, кажется, мгновенно всё понял.

— Я… э-э… пойду возьму ещё тостов, — пробормотал он и исчез, явно не планируя возвращаться в ближайшие минуты.

Наступила пауза. Рон покрутил кружку в руках, потом поставил её на стол.

— Как ты? — спросил он.

— Нормально, — ответила она. — А ты?

— Тоже, — он кивнул, потом добавил честно: — Немного голова болит.

Она усмехнулась.

— Кто-то вчера выпил больше, чем следовало.

— Это да, — легко признал он. — Но не настолько, чтобы ничего не помнить.

Эта фраза повисла между ними тяжёлым облаком. Гермиона медленно вдохнула.

— Рон…

— Подожди, — перебил он не без раздражения. — Я не хочу, чтобы ты думала, будто я… злюсь. Или обижаюсь. Я просто… не знаю, как правильно это всё держать в голове.

Она внимательно посмотрела на него.

— Тогда давай не будем делать вид, что ничего не произошло, — тихо сказала она. — Я не хочу, чтобы между нами было что-то недосказанное.

Он кивнул, уставившись обратно на кружку, ставшую его центром вселенной в данную минуту.

— Я вчера перегнул, — признал он. — Не специально. Просто… мне показалось, что если я не скажу сейчас, то потом струшу. А когда ты остановилась… я понял, что, наверное, хотел больше, чем ты была готова.

— Это не потому, что я не хочу быть с тобой, — быстро сказала она. — Просто… мне нужно пространство, чтобы понять себя. Это не значит, что ты для меня не важен.

Он усмехнулся, но в его голубых глазах была грусть и ни капли веселья. В этот момент он был так красив, что слёзы невольно подступили к её горлу.

— Я знаю. Просто тяжело не думать, что, может, ты всегда будешь где-то чуть дальше, чем я могу дотянуться.

— Рон, — сказала она охрипшим голосом, пытаясь перебороть желание разреветься в ту же секунду, — я тоже люблю тебя. Где бы я ни находилась и о чем бы ни думала.

Он вздохнул.

— Я постараюсь это помнить. Правда.

Они посидели в тишине ещё немного. В ней не было неловкости, скорее, усталость после странных выяснений отношений. Потом Рон вдруг посмотрел на неё чуть внимательнее.

— Ты сегодня куда? — спросил он.

— В библиотеку. Потом, наверное, прогуляюсь. Нужно проветрить голову.

— Ясно, — кивнул он. — Если… если захочешь позже поговорить — я буду в башне. Или на поле.

Она натянуто улыбнулась.

— Хорошо.

Они поднялись почти одновременно. И когда она уже собиралась уйти, Рон вдруг тихо добавил:

— Я правда рад, что ты рядом. Даже если не всегда понимаю, как именно.

— Я тоже.

Гермиона резко развернулась и вышла из комнаты в коридор, одна слеза предательски успела сорваться и упать на её кофту. Ей нужна была Джинни, и как можно скорее.

* * *

Гермиона нашла Джинни в их комнате ближе к полудню. Та сидела на кровати, поджав ноги, и перебирала старую заколку, будто вовсе не думала ни о чём серьёзном, но Гермиона знала этот вид, спокойствие, всё напускное, её мысли летали где-то глубже и дальше, чем Хогвартс.

— Можно? — спросила она, останавливаясь в дверях.

Джинни подняла голову и улыбнулась.

— Конечно. Я всегда тебе рада, иди ко мне!

Гермиона села на её кровать и долго сидела молча, прежде чем снова заговорить. Джинни не торопила её, просто была рядом, поджав ноги, иногда слегка покачиваясь, будто задавая ритм тишине. В комнате было тепло, лампа отбрасывала мягкий свет, и в этом свете слова казались безопаснее.

— Я задам тебе… немного глупый вопрос.

— Самые важные вопросы обычно такими и кажутся, — пожала плечами Джинни. — Давай.

Гермиона помолчала ещё секунду, собираясь с мыслями.

— Как ты… поняла, что готова? — спросила она наконец. — Ну… с Гарри.

Джинни не ответила сразу. Она отложила заколку, села ровнее и посмотрела на Гермиону не насмешливо, не с любопытством, а очень внимательно.

— Ты сейчас про «это» или вообще? — уточнила она мягко.

— Про… всё, — честно ответила Гермиона. — Про близость. Про то, как понять, что пора.

Джинни кивнула, словно была готова к этому разговору.

— Знаешь, — начала она спокойно, — я долго думала, что должна почувствовать что-то грандиозное, будто весь мир остановился. Но всё было не так.

Она ненадолго замолчала, подбирая слова.

— Это было… естественно. Даже слишком. Не фейерверк, не буря. Просто ощущение, что я рядом с человеком, который не торопит, не ждёт, не требует. Которому можно сказать «стоп», и он остановится. Которому можно сказать «я боюсь», и он не обидится.

Гермиона слушала, не перебивая.

— Гарри не делал ничего особенного, — продолжила Джинни. — Мы ночевали вместе в моей комнате, целовались долго-долго, и я вдруг поняла, что хочу большего, и мы, не сговариваясь, просто позволили этому случиться.

Она пожала плечами.

— И это не значит, что так должно быть у всех. У каждого свой ритм.

Гермиона медленно кивнула.

— А если… если этой уверенности нет? — тихо спросила она. — Если есть тепло, близость, но внутри всё равно что-то напряжено?

Джинни задумалась.

— Тогда, может, ты просто ещё не там, — сказала она мягко. — Или не с тем. Или тебе нужно больше времени. Это не ошибка, Гермиона. Тут нельзя ошибиться. Самое плохое, что можно сделать — это заставить себя, потому что «так надо» или потому что другой ждёт. Если ты не готова, ты не обязана объяснять это никому, кроме себя.

Гермиона почувствовала, как в горле образуется комок.

— Я боюсь его ранить, — призналась она. — Он такой… искренний. И мне страшно, что я не смогу быть такой же.

— Ты уже искренняя, — мягко сказала Джинни. — Просто по-другому. Это не недостаток.

Она слегка наклонилась вперёд.

— А ещё… иногда мы путаем любовь и готовность. Они не всегда приходят одновременно.

Гермиона опустила глаза.

— А если я его люблю, но всё равно не готова?

Джинни улыбнулась тепло.

— Тогда ты просто любишь. И этого достаточно.

— Я… — Гермиона начала и тут же остановилась. — Я всё время думаю, что со мной что-то не так.

Джинни повернулась к ней полностью.

— Почему?

Гермиона нервно усмехнулась, провела пальцами по краю одеяла.

— Потому что я чувствую многое, слишком многое, и это мешает. Когда он рядом, мне хорошо. Правда. Мне спокойно, надёжно, я смеюсь, мне хочется быть с ним. Но… — она замялась, подбирая слова. — Когда он хочет большего, я словно… закрываюсь. Как будто внутри есть дверь, которую я не могу открыть, даже если очень стараюсь.

Она сглотнула.

— И мне стыдно. Потому что он не делает ничего плохого. Он настоящий, а я будто… не до конца с ним.

Джинни слушала внимательно, не перебивая.

— Я ловлю себя на том, что всё время думаю, — продолжила Гермиона, — правильно ли я поступаю, не раню ли его, не обманываю ли. И от этих мыслей становится только хуже. Я начинаю чувствовать вину за то, чего ещё даже не сделала.

Она посмотрела на Джинни почти беспомощно.

— Иногда мне кажется, что я сломана. Что со мной что-то не так, раз я не могу просто… позволить себе быть счастливой.

Джинни медленно покачала головой.

— Ты не сломана, — сказала она спокойно. — Ты просто очень внимательная. К себе и к другим. И иногда это мешает тебе жить.

Гермиона горько усмехнулась.

— Он смотрит на меня так, будто я для него весь мир. А я… я в этот момент думаю о тысяче вещей. О том, что будет дальше. О том, не пожалеем ли мы. О том, что я могу всё испортить.

Она замолчала, а потом добавила тише:

— И ещё я боюсь, что если я позволю себе пойти дальше, то потеряю что-то важное внутри себя. Как будто перестану быть… собой.

Джинни подвинулась ближе.

— Ты не обязана жертвовать собой, чтобы быть с кем-то, — сказала она мягко. — Если отношения требуют, чтобы ты стала другой, это не близость. Это ловушка.

Гермиона подняла на неё взгляд.

— А если я просто боюсь? — спросила она почти шёпотом. — Если я не уверена, что умею любить так, как он?

Джинни на секунду замерла.

— Ты не обязана чувствовать так же, как он, — сказала она наконец. — У нас когда-то был разговор по душам с мамой, когда я страдала от неразделенных чувств к Гарри. Она очень многое помогла мне осознать и прожить. — Джинни на секунду закрыла глаза и будто бы погрузилась в прошлое. — Любовь это совершенно нерациональное чувство, возможно, поэтому тебе так сложно разобраться в своих чувствах. Та и бояться это нормально.

Она чуть улыбнулась:

— Ты думаешь, я не боялась переспать с Гарри? Я боялась ужасно. Мне казалось, что если я сделаю шаг, то потеряю себя, или он потеряет ко мне интерес. Но это случилось потому, что я была готова. Не потому что «так надо».

Гермиона опустила взгляд.

— Я, наверное, ещё не там.

— И это нормально, — твёрдо сказала Джинни. — Ты не обязана спешить только потому, что кто-то рядом уже готов. Ты имеешь право идти своим темпом.

Гермиона почувствовала, как напряжение, сжавшее грудь, начинает понемногу ослабевать.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Мне правда нужно было это услышать.

Джинни мягко улыбнулась.

— Всегда пожалуйста. И ещё… — она наклонилась чуть ближе. — Если вдруг ты однажды поймёшь, что хочешь большего — ты поймёшь это сама, на сто процентов.

Гермиона легла на кровать и уставилась в потолок, чувствуя, как усталость медленно накрывает её тёплой волной. Мир не требовал от неё решений прямо сейчас. И это было, пожалуй, самым важным открытием за весь день.

— Знаешь, — вдруг заговорщицким шёпотом сказала Джинни. — Кажется, нам отчаянно нужен день без мальчиков.

— Что? — Гермиона моргнула.

— День. Без. Мальчиков, — чётко повторила Джинни. — Никаких Ронов, Гарри, Невиллов, комментариев, взглядов и неловких пауз. Только мы. Ты. Я. Луна. И полное право делать что угодно.

— Это звучит… необычно, — пробормотала Гермиона, но в уголках губ уже пряталась улыбка.

— Отлично, — заявила Джинни. — Значит, ты согласна. У тебя десять минут, я пока пойду найду Луну. И надень что-нибудь удобное! Мы не собираемся вести себя прилично.

Девочки вышли из замка, направившись к дальнему берегу озера. Было прохладно, но солнечно, и дорога была пустой, будто сам Хогвартс решил оставить их в покое.

— Итак, — сказала Джинни, когда они устроились на траве. — Сегодня никаких разговоров о мальчиках. Ну… почти никаких.

— Это обман, — фыркнула Гермиона. — Ты сама это предложила!

— Я сказала “день без мальчиков”, а не “день без мыслей о них”. Это разные вещи.

Луна кивнула:

— Мы можем говорить о них так, будто они — погодные явления. Иногда солнечно, иногда ветрено. Не наша вина.

Гермиона рассмеялась, и приобняла Луну за плечи. Они расстелили подстилку, достали тыквенные пирожки, яблоки, горячий чай в термосе. Ели, сидя на пледе, болтали о мелочах: о странных портретах в коридоре, о том, как Пивз снова устроил переполох, о том, что профессор Флитвик, кажется, начал петь во сне.

— А ещё, — сказала Джинни, щурясь на солнце, — я заметила, что когда мы собираемся втроём, мир как будто становится тише. Вам не кажется?

— Это потому, что мы не кричим, — заметила Гермиона.

— Нет, — возразила Луна. — Потому что мы слышим друг друга.

— Знаете, — сказала она спустя мгновение, — я всё время чувствую, что должна быть собранной. Понимать, что делать, как правильно, что будет дальше. А рядом с вами… будто можно немного распасться.

— Это нормально, — сказала Джинни, перекатываясь на спину. — Мы же не экзамен сдаём.

— И не обязаны быть одинаковыми, — добавила Луна. — Ты можешь быть умной и растерянной одновременно. Это не противоречие.

Гермиона улыбнулась.

— Ты чертовски права, — сказала она тихо.

Потом девочки прилегли на подстилку и лежали молча, глядя в небо. Облака медленно плыли, принимая странные формы. Луна рассказывала, на что они похожи — одно напоминало спящего жука, другое — перевёрнутый чайник.

— Иногда, — вдруг сказала Гермиона, — мне кажется, что я слишком много думаю. А иногда — что думаю недостаточно о себе.

— Это потому что ты привыкла заботиться обо всех сразу, — ответила Джинни. — Даже когда никто не просил.

— Но сегодня, — добавила Луна, — ты здесь. И это значит, что ты заботишься и о себе тоже.

Они провели так почти весь день, гуляли, смеялись, болтали, придумывали глупые истории и даже поспорили, кто из преподавателей тайно любит сладкое больше всех. И впервые за долгое время Гермиона не думала о том, что будет дальше.

Когда солнце начало клониться к закату, они медленно пошли обратно к замку.

— Спасибо, — сказала Гермиона тихо. — За сегодня.

— Всегда пожалуйста, — ответила Джинни. — Ты же знаешь, мы рядом.

— Даже если ты вдруг решишь, что хочешь сбежать от всего мира, — добавила Луна. — Мы просто пойдём с тобой. Или поможем сбежать самой, если понадобится.

В окнах потемнело, потом в гостиной зажглись лампы, и весь мир словно стал мягче. После прогулки и разговоров у озера девочки вернулись в башню с ощущением лёгкой усталости, которая бывает после хорошего дня.

— Нам срочно нужно что-нибудь тёплое и сладкое, — объявила Джинни, снимая шарф. — Иначе я начну жаловаться на жизнь.

— Это угроза? — уточнила Гермиона.

— Это обещание.

Луна, которая уже исчезла на минуту, вернулась с тремя бутылками сливочного пива, прижимая их к груди, как величайшую драгоценность.

— Я договорилась с Эммой с кухни, — сказала она с гордостью. — Она сказала, что сегодня можно. Потому что “у вас лица, как у людей, которым нужно что-то тёплое и сладкое”.

— У неё талант к провидению, — пробормотала Гермиона, принимая бутылку.

Они устроились прямо на ковре у камина. Пламя тихо потрескивало, создавая ощущение уюта, будто за пределами башни вовсе не существовало ни уроков, ни матчей, ни тревог. Первые глотки были осторожными.

— О, — сказала Джинни. — Сегодня оно особенно хорошее.

— Возможно, это потому, что мы его заслужили, — отозвалась Гермиона.

— Или потому, что хорошим людям хорошее пиво, — добавила Луна с полной серьёзностью.

Они рассмеялись.

Через какое-то время разговор стал рассыпаться на кусочки, не потому, что стало трудно говорить, а потому что мысли начали течь мягче и свободнее. Джинни рассказывала, как однажды случайно подменила отвар для полировки метёл на средство для чистки котлов и потом неделю извинялась перед капитаном. Луна утверждала, что метлы, между прочим, стали летать счастливее.

— Я всё ещё думаю, что ты это придумала, — сказала Гермиона.

— Возможно, — пожала плечами Луна. — Но ты ведь не можешь доказать обратное.

После второй бутылки Джинни вдруг вскочила.

— Всё. Нам срочно нужно что-то сделать. Не знаю что, но обязательно глупое.

— Мы уже пьём сливочное пиво на полу, — заметила Гермиона. — План выполнен.

— Нет-нет, — возразила Джинни. — Нужно что-то… визуальное.

Она метнулась к своей тумбочке и вытащила оттуда коробку.

— О нет, — простонала Гермиона. — Только не это.

— О да, — радостно сказала Джинни. — Мои магические краски для лица. Они смываются. Почти сразу. Ну… почти.

Луна заинтересованно наклонилась вперёд.

— Можно я нарисую у тебя на щеке луну? — спросила она у Гермионы.

— Это звучит как очень плохая идея.

— Если не понравится, всегда можно стереть, — возразила Луна.

Гермиона вздохнула, но сдалась. Она села на подушки, скрестив ноги, и позволила Луне подвинуться ближе. Та была сосредоточенной, почти торжественной, когда осторожно касалась её щеки прохладными пальцами.

— Ты очень напряжена, — заметила Луна. — Но не сейчас. Сейчас ты просто тёплая.

— Это потому что камин, — буркнула Гермиона, но не отстранилась.

Джинни тем временем начала рисовать себе на щеке что-то, напоминающее молнию, потом фыркнула:

— Ой, я похожа на злого ежа.

— На очень красивого злого ежа, — поправила Луна.

Когда Луна закончила, она протянула ей маленькое зеркальце. На её щеке была аккуратная серебристая линия, похожая на полумесяц.

— Это символ перехода, — сказала Луна. — Когда ты уже не там, но ещё не здесь.

Гермиона замерла.

— Это… правда красиво.

— Как и ты сама, — просто ответила Луна.

Джинни вдруг плюхнулась рядом и обняла их обеих разом.

— Я люблю вас, — объявила она, не слишком чётко. — И если кто-то скажет, что девичьи вечера — это глупо, я запущу в него подушкой.

— Угроза принята, — хмыкнула Гермиона.

Они ещё долго сидели так, то смеясь, то болтая о пустяках, то просто молча греясь у огня. Сливочное пиво закончилось, но лёгкость осталась. Не та, что кружит голову, а та, что позволяет дышать глубже. Когда наконец стало совсем поздно, и огонь в камине начал угасать, Гермиона подумала, что этот день, с его странными разговорами, признаниями и смехом, был именно тем, чего ей не хватало.

Не было ответов.

Не было решений.

Было лишь ощущение, что она не одна.

Гермиона проснулась в 7:30, без тревоги и без того сна, который хотелось бы удержать хотя бы на мгновение. В комнате было прохладно, серый утренний свет пробирался сквозь занавески, и всё выглядело так, будто день ожидается невероятно унылый и скучный.

Она оделась почти автоматически, не задумываясь, завязала волосы, проверила сумку: разные мелочи, перо, палочка, книги, планшет. На последнем она задержала взгляд на секунду дольше, чем следовало, но тут же убрала его внутрь.

В гостиной Гриффиндора Джинни что-то эмоционально рассказывала Лаванде, размахивая руками. Гермиона прошла мимо, кивнув всем сразу и никому конкретно. Сегодня она просто не хотела быть втянутой ни во что.

Рон сидел у камина, наклонившись вперёд, и что-то читал, хмурясь так, будто текст его лично оскорблял. Он поднял голову, когда она проходила мимо.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе, — ответила она, мельком пробежавшись глазами по его лицу.

И на этом всё. Ни расспросов. Ни неловкой паузы. Ни попытки продолжить разговор. Он лишь снова опустил взгляд в книгу, а она пошла дальше, чувствуя странное облегчение и одновременно лёгкую тяжесть от того, что никто не тянет её за рукав.

В Большом зале она села рядом с Гарри, как обычно, но почти не участвовала в разговоре. Слушала. Кивала. Иногда улыбалась. Когда пришёл Рон и начал что-то рассказывать про тренировку или очередную выходку Джорджа, она ловила себя на том, что слышит слова, но не смысл. Они проходили мимо, не цепляясь.

— У тебя все нормально? — спросил Гарри между делом.

— Голова болит, — ответила она, и это было правдой, хоть и не единственной.

Он кивнул и больше не спрашивал, и Гермиона была благодарна за это.

Занятия тянулись одно за другим, как страницы книги, которую ты уже читал. На трансфигурации она отвечала безупречно, почти машинально. МакГонагалл одобрительно кивнула, и это должно было принести удовлетворение… но не принесло. На зельеварении она работала сосредоточенно, избегая смотреть в сторону слизеринских столов.

Не потому, что там было что-то конкретное, а потому что сегодня она не хотела ничего анализировать.

Анализ требовал энергии. А у неё её не было.

Между уроками она старалась не задерживаться в коридорах. Если видела знакомые лица, то ускоряла шаг. Если слышала своё имя — делала вид, что не расслышала. Это не было намеренным бегством, скорее, инстинктом. Как будто любое лишнее слово могло зацепить что-то внутри, к чему она пока не была готова.

Рон держался удивительно корректно. Он не спрашивал, не смотрел слишком внимательно, не пытался вытащить её на разговор. Это было… непривычно. Обычно он либо волновался и лез с вопросами, либо, наоборот, обижался и замыкался. Сегодня он просто был где-то рядом. Иногда бросал взгляд, убеждался, что она здесь, и возвращался к своим делам. Это делало всё ещё сложнее.

В библиотеке она просидела дольше обычного, но читала плохо. Глаза скользили по строкам, не улавливая сути, и в конце концов она раздражённо захлопнула учебник.

Разговор с Джинни и бесконечные монологи внутри, казалось, ни к чему не привели, а мысли упрямо возвращались к одному и тому же ощущению: будто она подвела кого-то, сама не зная как. Не сделала ничего неправильного, не сказала ничего резкого, но всё равно чувствовала вину. Не конкретную, а разлитую, как слабый раствор, который невозможно слить обратно.

После обеда она отказалась идти с Джинни гулять, сославшись на усталость. Та прищурилась, но не настаивала. Гермиона вернулась в спальню раньше обычного, но не легла сразу. Села на кровать, прислонившись к изголовью, и долго смотрела в одну точку на стене.

Она не плакала. Ещё чего, плакать? Она хоть и девчонка, но не плакса. Внутренне ухмыльнулась, и тут же поймала себя на том, что улыбка быстро сошла на нет. Мерлин, неделя обещала быть невероятно долгой.

Планшет лежал рядом. Она не открывала его почти 5 дней, но… нахер. К чёрту уныние.

Arithmancer: У тебя случайно нет зелья от боли в голове?

📩 PureSoul: От головы — нет. Но могу прописать «Аваду», гарантирую: проблемы исчезнут навсегда.

Гермиона фыркнула, и пальцы застучали по стеклу.

Arithmancer: Хм. А побочные эффекты?

📩 PureSoul: Небольшие. Отсутствие мыслей. Отсутствие обязанностей. Отсутствие тебя как физического объекта.

Arithmancer: Звучит заманчиво, но я пока не готова к такому радикальному подходу.

📩 PureSoul: Жаль. Всё не так плохо?

Arithmancer: Просто голова гудит. Такое ощущение, будто я думаю за троих.

📩 PureSoul: А остальные двое хоть благодарны?

Arithmancer: Сомневаюсь, что они вообще заметили.

📩 PureSoul: Классика.

Гермиона отвлеклась на шум в коридоре, но новое уведомление быстро привлекло обратно её внимание.

📩 PureSoul: Хочешь совет? Непрофессиональный, зато бесплатный.

Arithmancer: Если он не связан с отрыванием головы и запрещёнными заклятиями — да.

📩 PureSoul: Я иногда представляю, что у меня в голове есть кнопка «Выкл». Не работает, но сам процесс представления немного помогает.

Arithmancer: Я бы нажала её с такой силой, что сломала бы механизм.

📩 PureSoul: Занимаешься в зале? Моё уважение.

Arithmancer: Сомнительный комплимент.

📩 PureSoul: Я вообще мастер сомнительных комплиментов.

Гермиона замерла, не зная, что ответить. Внутренние часы отсчитали пару минут, и пауза начала затягиваться.

Arithmancer: Иногда от меня ждут какой-то реакции или решения. А у меня внутри — тишина. Или каша.

📩 PureSoul: Каша — это нормально, хуже, когда внутри идеальный порядок. Обычно это значит, что кто-то врёт. Себе, чаще всего.

Arithmancer: У меня обычно идеальный порядок…

📩 PureSoul: К сожалению, у меня тоже.

Она перевернулась на спину, глядя в потолок.

Arithmancer: А ты… ты всегда такой спокойный в переписке. И немного слишком… как это сказать. Как ходячий сборник цитат. На всё есть своё мнение, хоть в рамочку вешай. В жизни ты тоже такой?

Долгая пауза. Очень долгая.

📩 PureSoul: Нет. В жизни я гораздо хуже.

Arithmancer: Как именно?

📩 PureSoul: Резче. Злее. И намного реже говорю то, что думаю. В жизни я бы тебе не понравился.

Почему-то это вызвало у Гермионы улыбку.

📩 PureSoul: Уверен, ты бы мне тоже.

Arithmancer: О да, в этом я не сомневаюсь. Тогда переписка выигрывает.

📩 PureSoul: Определённо. Здесь хотя бы можно сделать вид, что я нормальный.

Arithmancer: Мне кажется, ты и так нормальный. Ну… насколько вообще можно быть нормальным.

📩 PureSoul: Это лучший отзыв, который я получал за последнее время.

Arithmancer: Спасибо, что отвлёк меня. Голова всё ещё на месте, но гудит меньше.

📩 PureSoul: Всегда рад быть альтернативой зельям. Побочных эффектов меньше.

Arithmancer: Сомневаюсь.

📩 PureSoul: Ладно, один есть. Привыкание.

Она тихо рассмеялась и, прежде чем успела передумать, написала:

Arithmancer: Тогда, наверное, до завтра. Если я не решу оторвать себе голову.

📩 PureSoul: Если что — я рядом. С плохими советами и сомнительным юмором.

Экран погас, и будто день наконец-то закончился правильно.

* * *

Гермиона лежала на кровати и вдруг поймала себя на том, что улыбается. Она уткнулась носом в подушку, пытаясь спрятать эту улыбку, но без особого успеха. В этот момент в комнату почти вбежала Джинни и, заметив, что Гермиона уже не спит, без приглашения плюхнулась к ней на кровать.

— Гермиона Грейнджер! — протянула она, прищурившись. — Либо ты выспалась, либо произошло что-то крайне подозрительное.

— У меня прошла голова, — пожала плечами Гермиона, подтягивая одеяло и делая вид, что именно в этом всё дело.

— Ну неужели!, — хмыкнула Джинни. — Тогда вставай быстрее и пошли завтракать, потому что я сейчас съем слона. Целиком.

С этими словами она решительно направилась к шкафу Гермионы, явно с намерением ускорить процесс.

— Джинни! — попыталась возразить Гермиона, но без особого напора.

Через несколько минут они уже спускались в Большой зал. Рон и Гарри сидели за столом и, заметив их, приветливо махнули рукой.

— Гермиона, — окликнул Рон.

Она остановилась у его скамьи.

— Слушай… мне это надоело. Я соскучился, — сказал он. В его голосе не было упрёка, только усталость и искренность, от которых внутри у неё что-то сразу смягчилось.

— Я тоже, — ответила она тихо.

Он выдохнул так, словно всё это время держал воздух в лёгких, не решаясь его отпустить.

— Тогда… мы в порядке?

Гермиона кивнула, не раздумывая.

— В порядке.

И в этот момент внутри неё действительно танцевала неприкрытая эйфория. Рон улыбнулся, поднялся и тут же обнял её, утыкаясь носом в её ещё не до конца уложенные волосы. Гермиона ответила, позволив себе задержаться в этом объятии чуть дольше обычного. Ей было важно почувствовать его рядом, физически, убедиться, что он здесь, что они здесь, рядом, вместе.

Друзья, конечно, всё заметили, и начались шёпоты, улыбки, поддразнивания. «Милые бранятся» быстро стало шуткой утра, и Гермиона даже поймала себя на том, что улыбается вместе со всеми.

Она подумала, что, наверное, так и выглядят первые кризисы: неловкие, тихие, без громких слов и драм. Просто момент, когда что-то не совпало. Маленькая ссора. Трудность. А у кого их не бывает?

Когда они шли по коридору позже, Рон поймал её руку и сжал пальцы чуть крепче, чем обычно. Этот жест был таким привычным и одновременно таким нужным, что у неё внутри разлилось облегчение. Ей было приятно снова идти рядом с ним, слышать его шаги, его сбивчивые комментарии о занятиях, о том, как Джордж наверняка опять что-то замышляет.

Это был просто эпизод, сказала она себе. Ничего больше. Они прошли его.

День прошёл по плану. Точнее, выверенно, как часы. Рон был рядом, но не навязчиво: то оборачивался к ней на уроках, то шептал что-то глупое в коридоре, то просто шёл рядом, не отпуская её руку. И в этом было что-то успокаивающее, такое привычно-теплое.

Вечером, когда гостиная опустела, а свет от камина стал мягче и теплее, Гарри с Джинни куда-то тактично исчезли, будто по негласному соглашению. Рон и Гермиона остались наедине.

— Пойдём ко мне в комнату? — предложил он. — Нам бы… поговорить. Спокойно.

Она замерла всего на мгновение. Мысли хаотично перебрали варианты, но ни один не сложился во что-то ясное.

— Кажется, у меня под вечер опять голова болит, — сказала она, не глядя на него. — Скорее всего, у меня мигрень. Давай… завтра?

Он кивнул сразу, без вопросов.

— Конечно. Отдыхай.

Гермиона поднялась по лестнице, чувствуя странную тяжесть внутри, словно она снова что-то отложила, аккуратно, почти правильно, но так и не решившись разобрать до конца.

В спальне никого не было, и рука сама потянулась сами-знаете-куда (нет, ну без пошлостей).

Arithmancer: Все твердят, что я сегодня подозрительно в хорошем настроении.

📩 PureSoul: Это опасно? Обычно за этим следует катастрофа?

Arithmancer: Если что — обвиню тебя.

📩 PureSoul: Как скажешь. Мне не привыкать быть причиной.

Переписка потекла легко, ни о чём и обо всём сразу. О глупостях, о мелочах, о том, как иногда достаточно просто быть услышанным.

Часы пролетели незаметно, и когда она наконец отложила планшет, было уже далеко за полночь.

— Чёрт, — подумала Гермиона. — Чёрт, чёрт, чёрт.

— Блять, — думаю я. — Блять, блять, блять.

Редко когда мысль приходит в голову в таком виде и оказывается при этом идеально точной. Обычно я предпочитаю говорить и формулировать аккуратнее, с дистанцией, с иронией. Но сейчас — не тот случай.

Я лежу на спине и смотрю в потолок спальни Слизерина, где трещины на камне складываются в узоры, которые я знаю наизусть. Этот — похож на трезубец. Этот — на змею, если прищуриться. Этот — просто трещина, и ничего больше. Как и всё остальное, если перестать искать смысл.

Я не должен был писать. Это первое правило. Самое простое и самое очевидное. Второе — не продолжать, если уже начал. Третье — не вовлекаться.

Я нарушил все три.

Планшет лежит рядом, экран тёмный, но я всё ещё чувствую его присутствие, как чувствуют взгляд, даже когда никто не смотрит. Я не открываю его снова. Уже открыл, и этого достаточно.

«Если что — я рядом.».

Я не только полез не туда, куда не следовало, но ещё и оставил дверь приоткрытой. Очень по-взрослому. Очень осторожно.

Я перевожу взгляд на стену и резко выдыхаю. Спальня тихая. Блейз, как обычно, где-то шляется, Тео, кажется, уснул над книгой, не поворачивая головы я слышу его ровное дыхание. Никто не видит моего лица, и это, пожалуй, единственная причина, по которой я ещё не встал и не начал крушить мебель.

Меня выбесило не то, что она написала. Меня выбесило, как это легко ей это удается. Никаких игр. Никаких попыток произвести впечатление. Никаких проверок. Она просто написала — глупо, просто, невзначай. Как будто мы знакомы в реальной жизни. Как будто это нормально — писать кому-то в полночь и рассказывать о своём дне.

Какого хера иногда в ней я вижу себя? Я знаю это чувство. Когда голова гудит не от усталости, а от ответственности. Когда все ждут, что ты скажешь что-то правильное, сделаешь что-то точное, а внутри — пусто. Когда ты уже давно живёшь не для себя, но ещё не стал тем, кем тебя требуют видеть.

Я ненавижу, когда узнаю себя в других.

Я поворачиваюсь на бок, упираясь лбом в холодную подушку. Камень под кроватью отдаёт сыростью, от которой вечно мёрзнут ноги, даже если ты делаешь вид, что тебе всё равно. Я делаю вид почти всю жизнь. Обычно получается.

Она писала, и между строк читалось — «со мной что-то не так?» И я… я ответил честно. Когда я это писал, я не думал о ней. Я думал о себе.

Я резко сажусь на кровати и провожу рукой по лицу, но мысль упрямая, как заклинание, которое не хочешь признавать рабочим: мне стало легче. Ненадолго. На несколько минут. Но достаточно, чтобы это было заметно. Я не помню, когда в последний раз чувствовал что-то подобное без последствий. Обычно за облегчением следует расплата, тут я просто ещё не знаю, какая.

Я встаю, подхожу к окну. За стеклом — тёмная вода Чёрного озера, неподвижная, как зеркало, в котором не хочется видеть отражение. Где-то далеко, в другом крыле замка, кто-то смеётся. Звук глохнет, не долетая до нас, слизеринцев, словно нам не положено быть частью этого.

И всё же.

Я думаю о том, как она написала про «идеальный порядок». О том, как быстро это было сказано, будто между делом. Думаю о том, что именно такие люди чаще всего ломаются первыми.

— Не твоя проблема, — шепчу я себе.

Я не знаю, кто она. И знать не хочу. Именно поэтому это безопасно. Безопасно? Ну типа.

Я возвращаюсь к кровати, беру планшет, включаю экран, чтобы убедиться, что ничего не написал лишнего. Диалог молчит. Последнее сообщение — моё.

Я блокирую экран и откладываю планшет подальше, как будто расстояние может что-то исправить. Ложусь обратно, закрываю глаза. Завтра будет обычный день. Я снова буду тем, кем должен, а это — просто разговор. Просто текст. Просто иллюзия близости.

И всё же, прежде чем окончательно уснуть, я ловлю себя на мысли, от которой хочется снова выругаться: если она напишет еще раз, я отвечу.

— Блять, — думаю я.

* * *

— Блять, — думаю я ещё раз, уже утром, когда выходной встречает меня не тишиной, а тяжёлым, липким ощущением, будто ночь ничего не смыла, а только аккуратно разложила всё по полкам.

Выходные в Хогвартсе это странная штука. Формально я свободен. Фактически — у меня появляется слишком много времени, чтобы думать. А это роскошь, которую я себе позволить не могу.

Я просыпаюсь поздно, но не потому, что выспался. Просто тело решило, что дальше сопротивляться бессмысленно. В спальне тихо, в гостинной тоже. Слизерин на выходных вымирает выборочно, остаются либо те, кто слишком устал, либо те, кому некуда идти.

Я поднимаюсь, привожу себя в порядок, но внутри что-то тянет, будто незакрытая скобка в формуле. Я стараюсь не думать. Не получается.

Я всё-таки беру планшет в руки — не чтобы писать, нет. Просто проверить. Диалог молчит. И это… правильно. Ну здорово же! Так должно быть. Я убираю его обратно, чуть резче, чем нужно.

В Большой зал я не иду, вместо этого беру завтрак у домовых эльфов, это быстро и не требует разговоров. Они смотрят слишком внимательно, как будто видят больше, чем положено. Я не люблю, когда на меня так смотрят. Я огрызаюсь и заставляю их аппарировать.

Я почти успеваю убедить себя, что день будет обычным, когда это происходит. Сначала — странное ощущение под кожей. Лёгкое давление, будто воздух вокруг становится плотнее. Потом знакомое тепло у запястья.

Метка.

Она не жжёт, просто напоминает о себе, как человек, который не сомневается, что ты ответишь.

Я замираю. Сердце бьётся ровно. Я оглядываюсь — глупо, конечно, — и направляюсь вглубь коридора, туда, где меньше шансов встретить кого-то случайного.

Контакт приходит не сразу. Сначала ощущение присутствия, потом — голос. Не вслух. Никогда вслух.

Ты долго.

Я сжимаю пальцы.

Я в школе, — отвечаю мысленно. — Ты это знаешь.

Мы знаем, где ты, — следует ответ. Спокойный. Почти ленивый. — Нас интересует не это. Как продвигается дело?

Вот оно.

Я прислоняюсь к холодной стене, позволяя камню забрать часть напряжения.

— Я работаю над этим, — отвечаю так же ровно. — Это не быстрый процесс.

Короткая пауза. Они любят паузы. В них всегда больше угрозы, чем в словах.

— Нас не интересует скорость, — говорят мне. — Нас интересует результат.

Конечно.

— Время не на твоей стороне, Драко, — продолжают. — И не на стороне твоей семьи.

Вот тут внутри что-то неприятно щёлкает.

— Я понимаю, — отвечаю. — Я не подведу.

Слова выходят легко. Слишком легко. Я говорил их уже столько раз, что они почти потеряли смысл.

— Мы надеемся, — говорят они. — Ты умный мальчик. Не заставляй нас сомневаться.

Связь обрывается резко, без прощаний. Давление исчезает, и мир возвращается в привычные очертания. Камень снова просто камень. Коридор — просто коридор. А я — просто ученик, стоящий слишком неподвижно для выходного утра.

Я медленно выдыхаю. Вот теперь день точно начался. Я не злюсь и не паникую (эти эмоции давно сгорели). Осталось только тяжёлое, вязкое осознание: времени действительно меньше, чем я думал. И любая слабость — роскошь, за которую придётся платить.

Я возвращаюсь в спальню, закрываю дверь, сажусь на кровать. Руки слегка дрожат, и я ненавижу себя за это. Дрожь проходит через минуту, как всегда. Выходной заканчивается, не успев начаться. Я снова думаю о двери. О ключе. О том, что нужно быть быстрее.

И всё же где-то на краю сознания сидит тихое, раздражающее знание: вчера ночью мне было легче. А сегодня — снова нет.

— Блять, — думаю я в третий раз за сутки.

У меня закончился словарный запас. Это диагноз.

Это случилось почти случайно. Они сидели в гостиной после ужина, Гарри что-то рассказывал Джинни вполголоса, с той особой интонацией, которая у него появлялась только с ней. Рон лениво листал «Ежедневный пророк», явно не читая, а Гермиона делала вид, что проверяет записи по трансфигурации.

На самом деле она просто смотрела на них. На то, как Гарри наклоняется ближе, когда Джинни что-то шепчет. Как та улыбается, мельком, только для него.

— Кстати, — выпалила вдруг Гермиона, раньше, чем успела передумать.

Все трое посмотрели на неё.

— В субботу можно пойти в Хогсмид, — продолжила она, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — Все вместе. В смысле… — она махнула рукой, — мы с Роном, вы с Джинни. Просто погулять.

Рон медленно опустил газету.

— Серьёзно? — переспросил он.

— Почему нет? — пожала плечами Гермиона. — Погода вроде обещает быть нормальной. И… давно никуда не выбирались.

Гарри переглянулся с Джинни. Та улыбнулась с легким кивком.

— Мне нравится, — сказала она. — В «Трёх Метлах» давно не были.

— И в «Сладком королевстве», — добавил Гарри. — Я, между прочим, всё ещё считаю, что у них лучшие ириски.

Рон тоже улыбался.

— Тогда договорились? — спросил он, глядя на Гермиону так, будто ещё не до конца был уверен.

— Договорились, — кивнула она.

Рон перестал листать газету, отложил её на подлокотник кресла и втянулся в разговор, перебивая Гарри, смеясь громче обычного, время от времени бросая на Гермиону короткие взгляды.

Гостиная постепенно наполнялась людьми. Кто-то принёс настольные игры, и Джинни, не долго думая, предложила «Крокодила». Игра была глупая, шумная, с нарушением всех возможных правил, но именно это и делало её идеальной для вечера. Рон изображал «мантикору», размахивая руками так, что едва не сбил вазу с камина, Гарри пытался показать «экзамен по зельям» и выглядел так, будто его медленно душат невидимые силы, а Джинни хохотала, запрокинув голову, и громко комментировала каждую попытку.

Гермиона смеялась вместе с ними. Рон несколько раз ловил её за талию, когда она пыталась объяснить слово слишком активно, и каждый раз делал это будто случайно, но не отпускал сразу.

К концу вечера она поймала себя на странном ощущении: напряжение ушло, как головная боль, которая вдруг отпускает без предупреждения.

Когда стало поздно и большинство разошлось, Джинни догнала её у лестницы в спальни.

— Кстати, — сказала она тихо, понизив голос. — Я рада, что ты это предложила.

— Что именно? — не сразу поняла Гермиона.

— Хогсмид. Всё это, — Джинни кивнула в сторону гостиной. — Я вижу, что у вас с Роном… ну, осталось напряжение. Но я не хочу вмешиваться.

Она улыбнулась чуть виновато.

— Все хорошо, Джинни, милая, — сказала она искренне.

Джинни подмигнула и ушла в свою спальню.

Гермиона уже почти уснула, когда в дверь тихо постучали. Не настойчиво, так, будто стучащий был готов развернуться и уйти, если не ответят. Она открыла и увидела Рона.

— Я… — он выглядел так, будто ему внезапно пришла гениальная идея. — Не спишь?

— Нет, — улыбнулась она. — Что-то случилось?

— Да. То есть… нет. В смысле… — он запутался, выдохнул и сказал проще: — Пойдём со мной?

Они шли по почти пустым коридорам, стараясь не шуметь. Рон вёл уверенно, как будто давно знал маршрут и нагуливал по нему шаги каждый день уже который год подряд. Кое-где не было света, но это никак не помешало его уверенности.

В аудитории Астрономической башни было темно и тихо. Дверь за ними закрылась почти беззвучно, и Гермиона вдруг остро осознала, насколько они выглядят… неправильно для учебной аудитории: двое студентов в пижамах, сбежавшие из своих комнат посреди ночи, как будто правила на пару часов перестали существовать.

Рон был в старой, явно пережившей не одну стирку футболке и мягких штанах, которые были ему чуть коротковаты. Он сразу направился к телескопу, немного слишком уверенно для человека, который на самом деле волновался. Будто именно ради этого они и пришли. Будто всё остальное было просто предлогом.

— Так, — сказал он с видом знатока, — сейчас я покажу тебе кое-что действительно впечатляющее.

Гермиона устроилась на краю стола, подтянув ноги под себя, и наблюдала, как он возится с настройками. Его волосы были растрёпаны сильнее обычного, на щеке едва заметный след от подушки. В пижаме он выглядел моложе. Домашнее. Почти беззащитно. Не тот Рон, который отбивает голы на тренировках или спорит с ребятами. Просто Рон.

— Ты уверен, что знаешь, что делаешь? — спросила она, с трудом сдерживая улыбку.

— Абсолютно, — ответил он, не отрываясь от телескопа. — Ну… почти. Я просто проверяю угол. Это очень важно. Астрономия — штука тонкая.

— Разумеется, — кивнула она с серьёзным видом. — Особенно когда телескоп смотрит в потолок.

Рон замер, посмотрел на прибор, потом на неё, и искренне расхохотался.

— Ладно, может, не потолок. Но ты же понимаешь… я создаю интригу.

Он наконец отступил в сторону.

— Давай. Смотри.

Гермиона наклонилась к окуляру, и в тот же момент почувствовала, как Рон подошёл слишком близко. Его плечо коснулось её спины, в тонкой ткани пижамы это ощущалось особенно отчётливо. Он наклонился тоже, почти нависая, и она поймала себя на том, что не отстраняется. Даже не думает об этом.

— Это… Юпитер? — сказала она, вглядываясь.

— Да! — оживился он. — Ну… почти точно. Видишь эти точки? Это спутники. Их, кажется, четыре. Или пять. Или… ладно, не суть.

Она рассмеялась в ответ и выпрямилась.

— Ты только что описал половину небесных тел.

— Главное — уверенность, — пожал он плечами. — Остальное приложится.

Они менялись местами, неловко задевая друг друга локтями и коленями, путаясь в рукавах пижам, шепча и смеясь чуть громче, чем следовало. В какой-то момент Рон попытался объяснить созвездия, водя пальцем по воздуху.

— Вот это… эээ… тот самый. С рогами.

— Очень научно, — усмехнулась она.

— Я практик, — честно признался он. — Теория — это твоя территория.

Он стянул с себя толстовку (явно прихваченную по пути) и постелил её на пол.

— Садись, — сказал он. — Так лучше видно.

Они устроились рядом, плечо к плечу, глядя в окно, где звёзды медленно скользили по чёрному небу. Гермиона подтянула колени, Рон чуть сдвинулся ближе, и их руки соприкоснулись. Его ладонь была такой тёплой, что захотелось подвинуться ещё ближе.

Он помолчал, потом вдруг сказал, не глядя на неё:

— Ты мой лучший друг, Гермиона.

Она чуть вздрогнула, но не перебила.

— Ты и Гарри, — добавил он быстро, будто боялся, что она поймёт неправильно. — У меня правда нет никого ближе. Ну… кроме семьи, но это другое. Ты понимаешь.

Он усмехнулся криво.

— С вами у меня весь мир как будто на месте. Всё понятно. Я знаю, кто я, где я и зачем вообще всё это.

Рон наконец повернулся к ней.

— И когда ты вдруг… отстраняешься, — сказал он тише, — когда я чувствую, что ты где-то не здесь… у меня внутри всё сыпется. Не потому что ты что-то сделала не так. А потому что я не понимаю, что делать без тебя рядом.

Он сглотнул.

— Я не умею по-другому. Я не умею быть спокойным, когда мой лучший друг вдруг становится… далёким. И я боюсь, что это из-за меня. Или что я что-то упустил.

Он замолчал, явно не уверенный в том, стоит ли продолжать.

— Я не хочу, чтобы ты думала, что я тебя держу или давлю, — добавил он поспешно. — Я просто… хотел, чтобы ты знала. Для меня это важно. Ты важна.

Гермиона медленно придвинулась ближе и положила голову на его плечо.

— Я никуда не исчезаю, — сказала она тихо. — Я здесь.

Она повернула голову и посмотрела на него. В мягком свете звёзд он выглядел спокойным и каким-то особенно красивым. Его рыжие волосы тихо переливались в лунном свете, выигрывая на контрасте с тенью аудитории. Он наклонился и поцеловал её, легко, без нажима. Она ответила, и поцелуй стал теплее, но всё ещё оставался нежным, немного неловким, как всё между ними в эту ночь.

— Если нас поймают, — прошептал он, — я скажу, что это был эксперимент.

— Какой? — улыбнулась она.

— Влияние пижам и поцелуев на астрономические наблюдения, — серьёзно сказал он. — Чистая наука.

Она рассмеялась и уткнулась лбом ему в плечо. Время текло незаметно, и в этой ночи не было ни загадок, ни тревоги, только тишина, звёзды и ощущение, что здесь и сейчас — хорошо. И именно поэтому Гермионе так хотелось верить, что этого достаточно.

* * *

В субботу Хогсмид встретил их неожиданно солнечно, что бывает только в самом начале декабря, когда зима ещё не успела надоесть. Снег, выпавший пару дней назад, уже начал таять, превращаясь у обочин в мокрую, блестящую кашу, но крыши домов всё ещё держали белые шапки, а воздух был прозрачным и колким. От дыхания вырывались маленькие облачка, и холод ощущался не как угроза, а как напоминание: год подходит к концу, но впереди ещё есть время.

Они шли от ворот вчетвером: Гарри и Джинни чуть впереди, Рон и Гермиона сзади. Не специально, просто так получилось. Рон держал её за руку и улыбался с самой их встречи, пытаясь поймать каждый её взгляд и увидеть в нем тот же градус удовольствия от происходящего.

— Куда сначала? — спросил Гарри, обернувшись через плечо.

— В «Три Метлы», — тут же сказала Джинни. — Пока туда не набежали все.

— Согласен, — кивнул Рон. — А потом можно в «Сладкое королевство».

— Ты просто ищешь повод купить ещё ирисок, — заметила Гермиона.

— Вдруг завтра конец света? — возмутился он.

Она усмехнулась, и он посмотрел на неё так, будто именно этой реакции и ждал. В «Трёх Метлах» было шумно и тепло. Они заняли столик у окна, заказали горячий шоколад и сливочное пиво, спорили о том, чей напиток лучше, перебивали друг друга и смеялись громче, чем следовало. Всё было легко, как будто напряжение последних недель действительно осталось где-то позади, растворилось в паре и морозном воздухе.

Потом было «Сладкое королевство». Они вышли оттуда с пакетами в руках, с липкими от сахара пальцами и смехом, который не хотелось сдерживать.

— Я официально заявляю, — сказал Гарри, — что если после школы всё пойдёт плохо, я открою лавку сладостей.

— Ты даже считать нормально не любишь, — фыркнула Джинни.

— А вот и неправда! — возмутился он. — Я отлично считаю. До десяти. Иногда до двадцати.

— Великие амбиции, — заметила Гермиона с улыбкой.

Рон хмыкнул.

— А что, между прочим, не самый плохой план. Людям всегда нужны сладости. Даже во время войны.

— Особенно во время войны, — тихо добавила Джинни.

На мгновение повисла пауза. Они свернули к небольшой площади, где можно было просто постоять, не мешая прохожим. Гарри присел на низкое ограждение, Джинни устроилась рядом, закинув ногу на ногу.

— Ладно, — сказал Гарри, — раз уж такое дело… Кем бы вы хотели стать? Ну, по-настоящему. Если без «надо» и «должен».

Рон задумался, нахмурившись. Видно было, что вопрос застал его врасплох.

— Не знаю, — сказал он честно. — Я раньше думал, что всё само как-то решится. Типа… закончим школу, и станет понятно.

— А сейчас? — спросила Гермиона.

Он пожал плечами.

— Сейчас я думаю, что хочу делать что-то полезное. Чтобы не сидеть и не думать, что я зря трачу время. Может, аврор. Или… — он смутился, — или что-то связанное с командой. С квиддичем.

— Ты был бы хорошим тренером, — сказала она без колебаний. — Ты умеешь поддерживать. И ты очень злишься, когда кто-то сдаётся раньше времени.

— Это да, — усмехнулась Джинни. — Он ужасен в своем нетерпении.

— Спасибо, — буркнул Рон, но улыбнулся.

— А ты? — он повернулся к Гермионе. — Только не говори «что угодно, лишь бы было полезно».

Она задумалась.

— Я хочу заниматься исследованиями, — сказала она наконец. — Магическое право. Этика. Вещи, которые никто не любит трогать, потому что они сложные. Я хочу… — она запнулась, — менять систему, а не просто чинить последствия.

— Звучит масштабно, — присвистнул Гарри.

— Она всегда так, — сказал Рон с гордостью. — Сразу на самый сложный уровень.

— А ты, Джин? — спросил Гарри.

Та ответила не сразу, глядя поверх голов прохожих.

— Я хочу свободы, — сказала она наконец. — Хочу делать то, что выберу сама. Может, квиддич. Может, что-то совсем другое. Главное — не быть чьей-то тенью.

После площади они зашли в маленькое кафе у края Хогсмида, не самое популярное, с запотевшими окнами и скрипучими стульями, где всегда пахло корицей и чем-то подгоревшим. Здесь было тише, и разговор сам собой стал медленнее, более тягучим. Гарри снял шарф и сел напротив Джинни, почти автоматически подтянув её кружку ближе.

— Знаешь, — сказал он, размешивая напиток, — мы вообще-то недавно обсуждали с Джинни…

Гермиона подняла взгляд.

— Что именно?

Они переглянулись между собой.

— Мы хотим поступать в один университет, — сказала она. — В Лондонский. Магический. Там сильная программа по прикладной магии и спортивным чарам.

— И там хорошая команда по квиддичу, — добавил Гарри. — Джинни уже узнавала.

— Вы уже всё решили? — удивлённо спросил Рон.

— Не «всё», — пожал плечами Гарри. — Но направление, в котором будем двигаться — да.

Гермиона почувствовала, как внутри что-то слегка кольнуло.

— Это… здорово, — сказала она искренне. — Вы правда думаете так далеко.

— А вы нет? — спросила Джинни, переводя взгляд с неё на Рона.

Вопрос прозвучал легко, без подвоха, но между ними всё равно возникла пауза. Рон первым отвёл глаза.

— Ну… мы как-то не обсуждали, — сказал он неловко. — Типа… ещё есть время.

Гермиона кивнула.

— Да. Мы не говорили об этом.

Это было правдой. И странно, что раньше она этого не замечала.

— Это не значит, что надо всё решать сейчас, — поспешно добавил Гарри. — Просто… иногда полезно хотя бы представлять.

— Представлять я умею, — буркнул Рон без раздражения. — Просто не всегда понимаю, что именно.

Джинни посмотрела на Гермиону внимательнее.

— А ты? Ты ведь уже знаешь, чего хочешь.

— В общем смысле — да, — ответила Гермиона. — В деталях — нет. Я никогда не думала об этом в связке... с кем-то.

Рон кивнул, будто думал то же самое.

— Мы никуда не спешим, — сказал он. — Главное, что мы сейчас вместе.

Они сидели в кафе дольше, чем собирались. За окнами сгущались сумерки, стекло покрывалось узорами от тепла и дыхания, и внешний мир казался всё менее важным. Джинни крутила ложку в пальцах, не мешая напиток.

— Вообще-то, — сказала она вдруг, — у меня есть одна мысль. Даже не мысль… мечта.

Гарри улыбнулся.

— Мне уже стоит начинать волноваться?

— Возможно, — фыркнула она.

Джинни посмотрела на Гермиону, потом на Рона.

— Я иногда представляю, что когда мы вырастем… по-настоящему вырастем… будем жить рядом.

— В одном районе? — уточнил Рон.

— В одном доме, — сказала она. — Две квартиры. Мы с Гарри в одной, вы — в другой.

Она говорила так, будто бы пересказывала сюжет до боли знакомого фильма.

— И будем ходить друг к другу в гости. Просто так. Потому что хочется. Я буду печь пироги, — продолжила Джинни. — По маминым рецептам. Такие, от которых вся кухня пахнет корицей и яблоками.

— Это жестоко, — заметил Рон. — Я бы поселился у вас.

— Нет, — отрезала она. — Ты будешь приходить и каждый раз обещать, что «в следующий раз точно что-нибудь принесёшь».

— Клевета. Я буду приносить самое главное — себя.

— Вот именно.

Гарри смеялся, глядя на неё так, будто видел эту картину вместе с ней.

— А по воскресеньям будем ходить на бранчи, — добавила Джинни. — В дурацкие кафе, где дорого и мало еды, но красиво.

— Я ненавижу такие места, — сказал Рон.

— Ты будешь ненавидеть их молча, — парировала она. — Потому что Гермионе понравится.

Все взгляды повернулись к ней.

— А ты будешь читать нам вслух, — сказала Джинни. — Свои любимые книги.

— Я не уверена, что кто-то захочет это слушать, — смущённо сказала Гермиона.

— Захочет, — уверенно ответила Джинни. — Ты читаешь так, что даже скучное становится интересным.

— Это правда, — кивнул Рон. — Она даже инструкции читает как драму Шекспира.

Гермиона рассмеялась.

— Ты правда это видишь? — спросила она Джинни. — Нас… так?

— Да, — ответила та без колебаний. — Потому что других вариантов просто не существует.

Она посмотрела на Гарри.

— И потому что я не хочу, чтобы жизнь растащила нас по разным углам, как будто всё это было просто этапом.

В кафе стало тише.

— Это… звучит хорошо, — сказал Рон наконец. — Немного слишком детализировано, но хорошо.

— Я просто знаю, чего хочу, — пожала плечами Джинни.

Гермиона молчала дольше всех. Она представляла это не картинкой, а ощущением: Лондон, близость, запахи, голоса, возможность просто зайти, без объяснений.

— Я бы тоже хотела этого, — сказала она тихо.

Рон посмотрел на неё внимательно.

— Тогда, может, это и есть наше будущее?

Она улыбнулась.

— Может быть.

Очень хотелось верить, что такие мечты не ломаются о реальность, и что если произнести их вслух, они хотя бы ненадолго станут настоящими.

После ужина в гостинной всегда становилось чуть теснее, чем днём: кто-то подтягивал кресла ближе к камину, кто-то раскладывал конспекты прямо на полу, кто-то спорил о домашнем задании так громко, будто от этого зависел исход войны. Огонь потрескивал ровно и лениво, от него шёл тот особенный запах тёплого камня и старого дерева, который со временем перестаёшь замечать.

Гермиона сидела за длинным столом у окна, разложив перед собой книгу по трансфигурации, пергамент и перо. Чернила уже успели подсохнуть на кончике, потому что она в третий раз перечитывала один и тот же абзац и всё равно не могла сосредоточиться. Буквы расплывались, смысл ускользал, а мысли возвращались к совсем другим вещам.

Она вздохнула, аккуратно закрыла книгу и потёрла переносицу. Голова ныла глухо, не сильно, но достаточно, чтобы раздражать.

— Я сейчас, — пробормотала она скорее самой себе, чем кому-то вокруг, и поднялась.

Дорога до ванной комнаты была привычной до автоматизма. Холодный каменный пол под тонкой подошвой, приглушённые голоса из гостиной за спиной, запах мыла, который всегда казался чуть слишком резким. Она включила воду, подождала, пока та станет тёплой, и, глядя в зеркало, машинально собрала волосы, чтобы не лезли в лицо.

Она начала умывать лицо водой, вода стекала по запястью, и на несколько минут всё стало предельно простым: вдох, выдох, механические движения, тишина. Именно в такие моменты мозг обычно наконец замолкал. Она прополоскала рот, вытерла губы полотенцем и задержалась на секунду, глядя на своё отражение. Ничего особенного: чуть уставшие глаза, растрёпанные пряди, привычное напряжение в плечах.

— Соберись, — тихо сказала она себе и выключила свет.

Когда Гермиона вышла обратно в коридор, шум из гостиной изменился. Он стал ниже, глуше, будто кто-то накрыл разговоры плотной тканью. Внутри звучал тот самый шёпот, который возникает только тогда, когда обсуждают что-то слишком интересное, чтобы говорить вслух.

Она сделала несколько шагов и замедлилась. Почти одновременно по комнате прокатилась короткая волна вибраций — знакомый, уже въевшийся в повседневность звук. Планшеты.

Кто-то тихо выдохнул:

— О, Мерлин…

Гермиона вошла в гостиную и на секунду остановилась у порога. Лаванда стояла у камина, держа планшет обеими руками, как будто тот мог вырваться или обжечь. Падма наклонилась к ней через плечо, волосы упали ей на лицо, но она даже не попыталась их убрать.

— Ты видела? — прошептала Лаванда.

— Уже весь Слизерин на ушах, — ответила Падма так же тихо, но с явным интересом.

По комнате прошёл шорох, тот самый, когда несколько десятков человек одновременно делают одно и то же. Гермиона почувствовала, как под рёбрами неприятно похолодело, хотя она ещё даже не знала, что именно там написано. Это ощущение стало почти рефлексом: новый пост, напряжение старое. Она медленно подошла к столу, где оставила свои вещи, и взяла планшет. Экран загорелся сразу. Уведомление было коротким, почти безобидным.

Gossip Witch

Она на секунду задержала палец над экраном, будто могла отложить неизбежное, и всё же открыла. Текст был лаконичным.

«Некоторые отношения в школе держатся только потому,

что одному из партнёров удобно.»

Ни имён, ни факультетов, только чуть ниже ещё одна строчка, добавленная как будто между делом:

«Иногда проще делать вид, что всё в порядке,

чем признать, что ты давно уже где-то в другом месте.»

— Это про них?

— Да ну, не может быть…

— Слизеринская охотница же…

— Видели вчера, с кем он был?

Шёпот расползался по комнате, как чернила по воде: медленно, но неотвратимо. Кто-то уже строил версии, кто-то спорил, кто-то нервно смеялся, делая вид, что это всё ерунда.

Гермиона смотрела на экран ещё секунду дольше, чем нужно, потом медленно заблокировала его. Ей было неприятно, не из-за самой сплетни — к подобным формулировкам все уже почти привыкли, как привыкают к сквозняку в старом замке. Неприятно было другое.

Удобно. Оно застряло где-то внутри, как мелкая заноза, которую вроде бы и не видно, но от которой невозможно перестать думать.

Рон появился рядом неожиданно, выглянул у неё из-за спины и будто бы пытался угадать её реакцию.

— Видела? — спросил он.

— Да, — коротко ответила она.

Он фыркнул.

— Мерзость.

— Эти посты это всегда мерзость, — спокойно сказала Гермиона.

— Нет, я не про него, — отрезал он. — Я про ситуацию.

Она подняла глаза.

— Какую именно?

— Вот эту, — он кивнул куда-то в сторону. — Когда один делает вид, что всё нормально, а второй просто пользуется.

— Мы не знаем, что там на самом деле, — мягко сказала Гермиона.

— Да ладно, — резко ответил он. — Всё предельно просто. Если ты с кем-то, значит ты с ним. А не «мне удобно».

— Иногда всё сложнее, чем кажется со стороны, — тихо сказала она.

Рон посмотрел на неё, будто бы не понимая смысла её слов.

— Что тут может быть сложного?

— Люди могут… запутаться, — осторожно сказала Гермиона. — Им может быть нужно время. Пространство.

— Пространство? — переспросил он. — Это теперь так называется?

— Рон...

— Нет, правда, — перебил он. — Если кому-то с человеком плохо, то пусть он просто уходит. Не держи его рядом просто потому, что удобно.

Она почувствовала, как внутри поднимается раздражение.

— А если человеку просто нужно больше воздуха? — сказала Гермиона уже более раздраженно.

— Больше воздуха, — повторил Рон, как попугай. — Интересно.

— Что? — не поняла она.

— Ничего, — ответил слишком быстро. — Забей. — развернулся и вышел из комнаты.

Гермиона поднялась в спальню раньше остальных. Она села на кровать, сняла ботинки, устало провела рукой по лицу. День тянулся странно, как будто всё время что-то давило с краю сознания.

Может, у меня самая настоящая мигрень?

Она взяла планшет, экран загорелся мягким светом. Одно непрочитанное сообщение одиноко ждало её внимания.

📩 PureSoul: Если все сплетни Gossip Witch будут крутиться вокруг розовых соплей, я окончательно разочаруюсь в этом мире.

Гермиона невольно улыбнулась. Напряжение, которое сжимало плечи последние полчаса, чуть ослабло, будто кто-то приоткрыл окно в душной комнате.

Она откинулась на подушки, подтянула одеяло к животу и несколько секунд просто смотрела на экран, позволяя себе не отвечать сразу. Это уже стало привычкой, сначала прочитать, потом подумать, потом решить, что можно сказать без лишнего. Пальцы всё же коснулись стекла.

Arithmancer: Розовые сопли — это, между прочим, важная часть человеческой драмы.

📩 PureSoul: Тогда я официально не человек.

Arithmancer: Внизу сейчас все обсуждают новый пост.

📩 PureSoul: Я в курсе. Половина школы внезапно стала экспертами по отношениям.

Особенно те, кто максимум держались за руку на третьем курсе.

Пока Гермиона думала, что ответить, пришло новое сообщение.

📩 PureSoul: Ладно. У меня, кажется, впервые за всю жизнь меланхоличное настроение.

Arithmancer: Ого. Впервые!

📩 PureSoul: Ага. Даже хочется подумать о чём-нибудь высоком.

Гермиона усмехнулась, уткнувшись подбородком в колени.

Arithmancer: Только не увлекайся.

📩 PureSoul: Чую, ты маленького роста, поэтому идея, что я буду думать о «высоком» тебя не вдохновляет.

Arithmancer: Ага, я просто карлик, держусь поближе к земле. Люблю контролируемые риски.

📩 PureSoul: Это оксюморон.

Гермионе хотелось ответить что-то такое же резкое и по сути, пальцы то печатали какой-то текст, то стирали. Спустя минут 10 тщетных попыток сформулировать мысль она увидела +1 во входящих.

📩 PureSoul: Вообще… я, наверное, из тех, кто не умеет наполовину.

Arithmancer: В каком смысле?

Сообщение печаталось долго. Исчезало. Появлялось снова.

📩 PureSoul: Если бы у меня когда-нибудь был «мой» человек, я бы хотел, чтобы это было полностью.

Гермиона нахмурилась, не понимая, почему эти слова отдавались эхом в груди.

📩 PureSoul: Не «посмотрим», не «пока удобно». А чтобы он был со мной на сто процентов.

Пауза.

📩 PureSoul: И чтобы я тоже был только его. Без запасных вариантов.

Она закусила губу.

Arithmancer: Ты не надорвёшься от таких ожиданий?

Она попыталась перевести все в шутку, но ответ был чересчур искренний.

📩 PureSoul: Не думаю. Во мне, кажется, хватит любви на целую вселенную.

Она, кажется, задержала дыхание, боясь испортить момент.

📩 PureSoul: И если уж отдавать — то всё. Это был бы мой самый ценный подарок. Стать чьим-то полностью и знать, что он — мой.

Arithmancer: Это очень красиво звучит. И немного страшно.

📩 PureSoul: Самые хорошие вещи обычно такие.

📩 PureSoul: Хотя… нет. Самые хорошие вещи точно не стали бы делать больно.

Гермиона нахмурилась, перечитывая. И почти следом:

📩 PureSoul: Забей. Иногда мне, видимо, нравится говорить слишком много тем, кто не имеет к этому никакого отношения.

Гермиона ещё несколько секунд смотрела на последнее сообщение, будто слова могли измениться, если дать им время. Текст оставался тем же, ровный, чуть отстранённый, как будто человек по ту сторону экрана только что закрыл дверь и сделал вид, что ничего особенного не произошло.

Почти сразу под строкой появилось короткое уведомление: PureSoul вышел из сети.

Экран потускнел, отражая её собственное сбитое с толку лицо. Она медленно опустила планшет на колени, но не убрала руки, словно разговор всё ещё продолжался где-то на фоне.

Фраза «тем, кто не имеет к этому никакого отношения» застряла в голове неприятно и упрямо. Сказано было без злости, почти буднично, но именно это и задевало сильнее, чем откровенная грубость.

Он, в сущности, был прав. Она действительно была для него никем, просто ник на экране, случайный собеседник, с которым удобно переброситься парой фраз перед сном. Между ними не было ни истории, ни общих воспоминаний, ни даже уверенности, что завтра они снова напишут друг другу.

И всё же внутри осталось лёгкое, но отчётливое ощущение, будто её аккуратно отодвинули в сторону, обозначив границу, о существовании которой она и так прекрасно знала.

Это было странно.

Обычно её совсем не трогало, что думают или говорят незнакомые люди. Она умела быстро отделять чужие эмоции от собственных, раскладывать их по полочкам и не возвращаться к ним без необходимости. Сейчас же мысль упрямо не отпускала.

Гермиона легла на спину, уставившись в тёмный потолок. Комната была тихой, только где-то внизу ещё доносился приглушённый смех из гостиной.

Почему ей вообще было до этого дело? Она не знала, кто он. Не знала, как он выглядит, как говорит, какой у него голос. Он мог быть кем угодно: старшекурсником, первокурсником, кем-то с другого факультета, человеком, с которым в реальной жизни они бы даже не поздоровались. И всё же внутри оставалось ощущение незаконченного разговора, как будто фразу оборвали на середине и оставили висеть в воздухе.

Она перевернулась на бок, подтянула одеяло ближе к плечу и закрыла глаза, пытаясь убедить себя, что это не имеет значения. Он прав — она для него никто. Только почему это так неприятно?

Гермиона узнала о симпозиуме за неделю до него. МакГонагалл сообщила об этом между делом, тем самым спокойным, почти будничным тоном, которым обычно объявляют о переносе занятия или смене аудитории.

— Мисс Грейнджер, вас включили в делегацию Хогвартса. Межшкольный интеллектуальный симпозиум. Один день, закрытые обсуждения, практические задания. Выезд не потребуется, всё пройдёт в Восточном крыле.

Она кивнула сразу. Только позже, уже в спальне, когда вокруг стало тише, она поймала себя на том, что держит письмо с приглашением слишком долго. Перечитывает заголовок, список тем, имена кураторов из других школ. Пальцы скользили по пергаменту медленно, как будто от этого текст становился реальнее.

Это было не то волнение, от которого дрожат руки. Скорее, ощущение внутренней готовности, как перед сложным экзаменом, когда ты точно знаешь: готовилась не зря. Гермиона сидела на кровати, поджав ноги, и мысленно перебирала возможные форматы обсуждений, представляла, какие аргументы могут прозвучать, какие вопросы окажутся самыми неудобными. Её радовало не столько само признание (хотя и оно грело), сколько направление. Это был шаг вперёд, не по школьной лестнице достижений, а куда-то дальше, в пространство, где её знания и упорство могли стать чем-то большим, чем просто отличными оценками.

В следующие дни симпозиум стал её тихой внутренней опорой. Она не говорила о нём много, почти не возвращалась к теме в разговорах. Джинни знала, Гарри тоже, а Рон отреагировал привычно просто:

— Ну, это же ты, — сказал он, пожав плечами. — Кто, если не ты?

И всё же для самой Гермионы это было чем-то более личным, чем очередное «ты справишься». Она ловила себя на том, что задерживается в библиотеке не потому, что нужно, а потому что хочется. Хотелось снова почувствовать удовольствие от процесса учебы, без оглядки на чужие ожидания, без ощущения, что знания нужны лишь для того, чтобы кого-то спасать или что-то чинить.

Она готовилась по интуиции, отдавшись внутреннему зову. Перечитывала старые конспекты по древним рунам, возвращалась к пометкам на полях учебников, которые когда-то делала наспех. Доставала книги, стоявшие на полке «на потом», и вдруг понимала, что это «потом» наступило. Делала записи без привычной аккуратности, иногда спорила с автором вслух и сама же себе возражала. В эти часы Gossip Witch казалась далёким шумом, а переписка с PureSoul — чем-то померещившимся ей в полузабытом сне. Симпозиум постепенно занял всё пространство её мыслей.

Это было похоже на то, как перестаёшь слышать ход часов, когда погружаешься в работу. Мир вокруг продолжал двигаться, но она существовала в собственном ритме. И это было прекрасно.

Утро симпозиума выдалось серым и прохладным. Гермиона проснулась раньше будильника и несколько секунд просто лежала, прислушиваясь к дыханию спальни. В голове не было тревожной суеты, она точно знала, что делать.

В Большом зале уже собирались студенты из других школ. Манеры держаться, акценты, оттенки мантий, всё это сразу создавало ощущение масштаба. День начинался иначе, чем обычный учебный. Когда МакГонагалл позвала участников, Гермиона почувствовала предвкушение, которое только нарастало с утра.

Восточное крыло было преобразовано для работы. Столы стояли группами, на стенах висели магические схемы и зачарованные диаграммы, в воздухе звучал негромкий, сосредоточенный гул. Задания оказались сложными и требовали не только знаний, но и гибкости ума и остроты мышления. Гермиона говорила больше, чем обычно. Мысли выстраивались чётко, формулировки находили форму без лишних усилий. Вопросы не сбивали её, а, наоборот, помогали углубить аргумент. В какой-то момент она осознала, что получает настоящее удовольствие, почти физическое, от того, как идея развивается прямо в разговоре, как спор не разрушает, а проясняет. Здесь не было фона из тревоги. Не было ожидания катастрофы. Не нужно было никого спасать. Только мысль, доведённая до конца.

К концу дня у неё слегка гудела голова и дрожали пальцы от усталости, но это была та самая усталость, после которой остаётся удовлетворение, как от тяжелой тренировки в спортзале. МакГонагалл обменялась с ней коротким взглядом и едва заметно кивнула. Чувство внутреннего триумфа приятно растекалось по телу сладкими волнами. Когда всё завершилось, к ней подходили с вопросами и комментариями. Куратор из Дурмстранга уточнил детали её аргумента. Ведьма из Бобатона назвала её подход «неожиданно элегантным». Эти слова подтверждали, что она действительно была услышана.

Гермиона шла по коридору Восточного крыла вместе с остальными участниками, и разговоры вокруг звучали быстро, оживлённо, перебивая друг друга. Кто-то спорил о последнем задании, кто-то уже договаривался о переписке. Она улыбалась почти постоянно. Её выступление получилось именно таким, каким она его представляла. Мысли не подвели.

Её окликали по имени, спрашивали мнение, благодарили за идею. Она отвечала, смеялась, обещала продолжить разговор позже. У лестницы она попрощалась с группой, всё ещё находясь на подъёме. В голове уже складывались формулировки, которые хотелось записать, мысли, которые не хотелось потерять. Ей хотелось подняться в спальню, достать пергамент и сохранить этот день, чтобы не расплескать.

Она открыла дверь, и улыбка начала медленно сходить с её лица. Рон сидел на её кровати с планшетом в руках.

— Ты рано, — сказала Гермиона, чтобы чем-то заполнить тишину, повисшую в воздухе.

— А ты поздно, — ответил он. Голос был ровный, но под ним чувствовалось напряжение. Она закрыла дверь и сделала пару шагов внутрь.

— Всё прошло хорошо, — начала она, всё ещё надеясь удержать это состояние. — Правда, очень хорошо. Я...

— С кем ты переписываешься по ночам? — тихо перебил он.

— Что?

— Я спросил, с кем ты переписываешься, — повторил он. — Потому что, судя по всему, это происходит не первый вечер.

— Ты… — она медленно выдохнула. — Ты рылся в моих вещах?

— Я искал тебя, — резко сказал он. — А нашёл это.

Он поднял планшет чуть выше, словно это было доказательство. Гермиона почувствовала, как остатки её эйфории рассыпаются, как стекло под ногами.

— Там нет ничего, — сказала она, стараясь говорить спокойно. — Ничего такого.

— Я видел, — ответил он. — И именно это меня и бесит. Там ничего такого, но ты пишешь кому-то ночью. А мне говоришь, что у тебя болит голова.

— Рон, — она сжала пальцы. — Это просто разговоры.

— С кем?! — он повысил голос. — С каким-то человеком, которого ты даже не знаешь!

— Я знаю достаточно, — резко ответила она, и тут же поняла, что сказала лишнее.

Он замолчал на секунду, будто переваривая это.

— Вот именно, — тихо сказал он. — Ты знаешь достаточно. А я, выходит, нет.

Гермиона почувствовала, как внутри поднимается раздражение.

— Ты меня не понимаешь, — сказала она. — И сейчас даже не пытаешься.

— А ты пытаешься понять меня? — он встал. — Ты живёшь в своей голове, Гермиона. В своих мыслях, своих разговорах, своих проектах. А когда тебе хорошо — ты там. Не со мной.

— Потому что мне нужен воздух! — сорвалось у неё. — Потому что я не могу всё время быть чьим-то ожиданием. Я не могу каждый раз выбирать между тем, что важно для меня, и тем, чтобы кому-то было спокойно.

— Я не прошу тебя выбирать, — сказал он глухо. — Я просто хочу быть рядом. А ты будто постоянно где-то ещё.

Повисла тишина, тяжёлая и вязкая. Гермиона вдруг ясно поняла: симпозиум дал ей крылья, а этот разговор будто проверял, позволено ли ей вообще взлетать.

— Я не делаю ничего плохого, — сказала она тише. — Но мне нужно пространство. И если ты этого не видишь… значит, мы сейчас смотрим в разные стороны.

Рон сжал челюсть, потом опустил взгляд.

— Отлично, — сказал он наконец. — Тогда, видимо, я просто лишний в твоём идеальном мире.

Он положил планшет на кровать и вышел, не хлопнув дверью (что было гораздо хуже). Гермиона осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как день, начавшийся так высоко, обрывается.

Она ещё несколько секунд не двигалась, будто не совсем верила, что разговор действительно закончился. Внутри всё ещё глухим эхом звучали его слова. Медленно она опустилась на край кровати. Матрас чуть пружинил под весом, планшет лежал рядом — его чёрная поверхность отражала её лицо, бледнее обычного, с напряжённой линией губ.

Ещё совсем недавно она шла сюда с ощущением, что мир наконец становится шире. Что её голос имеет вес. Что впереди — возможности. Теперь пространство комнаты казалось тесным.

Она провела ладонью по лицу, пытаясь выровнять дыхание. Первой пришла злость. Он рылся в её вещах. Он взял её планшет, нашёл переписку, читал. Будто имел право.

Гермиона сжала пальцы в кулак, ощущая, как внутри поднимается жёсткая, колючая обида. Это было вторжение в её личную жизнь, в её мысли, в её... чувства?

Она взяла планшет и разблокировала экран. Переписка с PureSoul открылась автоматически, будто ждала её возвращения. Сообщения выглядели почти безобидно. Никаких откровений, которые нельзя объяснить шуткой. Никаких фраз, за которые можно было бы обвинить. И всё же, перечитывая их сейчас, она чувствовала, как под кожей разливается неприятное тепло.

Потому что это было не «ничего». Если всё это абсолютно невинно, зачем тогда скрывать?

Злость начала смещаться, уступая место более тяжёлому ощущению — вине. Она не переходила границ, не делала ничего запрещённого, но она не рассказывала. И не рассказывала именно потому, что знала — ему это не понравится. Знала заранее.

Она провела рукой по волосам и откинулась к стене. Внутри было ощущение двойного предательства: он нарушил её личное пространство, а она — его доверие.

Она перечитала последние сообщения.

«Во мне хватит любви на целую вселенную».

«Стать чьим-то полностью».

Эти фразы казались слишком большими для экрана планшета. Слишком личными для случайного диалога. Её задело, что он потом отмахнулся — резко, почти холодно. Но сейчас больнее было другое.

Рон имел к этому отношение. Её обижало, что он не доверяет. Злило, что он проверяет. Ранило, что он считает себя лишним. И одновременно, где-то глубоко, но не так глубоко, как хотелось бы, ей было стыдно. Стыдно не за саму переписку, а за то, что в ней было больше честности, чем она позволяла себе в разговорах с ним. Стыдно за то, что с незнакомцем она могла обсуждать крайности, страхи, абсолюты — а с Роном выбирала аккуратные, сглаженные формулировки.

Она подтянула ноги к груди и уставилась в стену.

Если бы он просто спросил.

Если бы она просто рассказала.

Всё могло бы быть иначе.

Обида и вина существовали рядом, не отменяя друг друга. Она не чувствовала себя ни полностью правой, ни полностью виноватой. Только растерянной. И впервые всё время ей стало по-настоящему тяжело от того, что она не знает, как быть честной сразу в двух направлениях.

Это ощущение накрыло её, как бетонная плита. Тяжесть произошедшего опустилась резко и глухо, придавив к месту. Гермиона даже с какой-то странной благодарностью отметила, что уже сидит, иначе ноги наверняка подвели бы её. Она не знала, сколько времени пролежала на кровати, глядя в потолок. Минуты тянулись вязко, будто растекались по комнате вместе с вечерним гулом из гостиной. Когда веки начали тяжелеть, а мысли расплываться, раздался тихий звук входящего сообщения. Сон сняло как рукой.

📩 PureSoul: Хей, ты там жива?

Arithmancer: Да. А что?

📩 PureSoul: Давненько не выходишь на связь. Подумал, может, что-то случилось.

Arithmancer: Все впорядке, не стоило переживать.

📩 PureSoul: Слышала последнюю сплетню? Вот умора. Кто-то пустил слух, что в библиотеке «секретные свидания» проходят чаще, чем занятия. Бедная Пинс, ей теперь приписывают личную жизнь.

Гермиона начала печатать ответ, но стерла его. Ей совершенно не хотелось обсуждать чужие драмы. В голове было пусто и тяжело.

📩 PureSoul: Если я тебя обидел в прошлый раз, извини. Не воспринимай это на свой счет

Arithmancer: Не буду.

📩 PureSoul: Ты сегодня какая-то немногословная. Что-то случилось?

Гермиона долго смотрела на этот вопрос. В горле стоял ком, глаза жгло, и ей вдруг стало невыносимо держать всё внутри.

Arithmancer: Я сделала больно одному очень дорогому человеку.

📩 PureSoul: Намеренно?

Arithmancer: Нет. И от этого хуже.

Пауза.

Arithmancer: Я не соврала, но и не сказала правду. И, кажется, это одно и то же.

📩 PureSoul: Возможно, ты запуталась?

Arithmancer: Да. И злюсь на него. И злюсь на себя. И не понимаю, что из этого сильнее.

📩 PureSoul: Ты боишься потерять его? Этого человека.

Arithmancer: Боюсь. Кажется, я чудовище.

📩 PureSoul: Чудовища не переживают, что сделали больно.

Arithmancer: Значит, я просто эгоистка.

📩 PureSoul: Тогда ты была бы счастлива, а не сидела посреди ночи и не писала мне это.

Arithmancer: Ты — единственный человек, которому я сейчас могу это сказать.

📩 PureSoul: Я не должен быть этим человеком для тебя.

Arithmancer: А кто должен?

📩 PureSoul: По всей видимости, тот, кому ты сделала больно.

Arithmancer: Я не знаю, как с ним теперь говорить.

📩 PureSoul: Но тебе всё равно придется. Рано или поздно.

Она долго смотрела на эти слова. Внезапно к ней пришла идея, и сердце бешенной скоростью застучало в груди.

Arithmancer: Можно с тобой встретиться?

Сообщение висело с пометкой «печатает…» так долго, что ладони успели похолодеть.

📩 PureSoul: Нет.

Arithmancer: Почему?

📩 PureSoul: Потому что ты сейчас хочешь спрятаться, а я — плохое место для побега.

Её дыхание стало неровным.

📩 PureSoul: И потому что если мы встретимся, это ничем хорошим не закончится.

Arithmancer: Ты боишься увидеть меня? Узнать, кто я?

📩 PureSoul: Да. И не без причины.

Через минут пять появилось ещё одно сообщение.

📩 PureSoul: Ты — одна из немногих радостей в этой школе. И я не хочу испортить это.

Arithmancer: Но почему испортить? Я просто хочу узнать, с кем говорю.

📩 PureSoul: Поверь, в реальной жизни мы никогда бы не стали друзьями. Кем бы ты ни была. Так что если тебе не наскучил наш диалог, выброси эту идею из своей головы раз и навсегда.

Декабрьский воздух — это почти лекарство. Он кусает щёки, сушит губы, заставляет дышать глубже, и от каждого вдоха будто становится легче держать лицо. Холод не спрашивает, что у тебя внутри. Он просто делает своё дело: отрезает лишнее, вычищает туман, оставляет только то, что не получается игнорировать.

Я выхожу из замка на пару минут раньше, чем нужно. Формально — потому что мне надо пройтись, на деле — потому что в подземельях слишком много сырости, и от неё мысли становятся вязкими, как старая кровь на камне.

Снег выпал недавно, но уже успел испортиться: белое по краям дорожек, серое — там, где ходят часто. Ветер гоняет мелкую крупу по двору, и она шуршит о мантию, будто кто-то шепчет у самого плеча. Я застёгиваю воротник выше. У Малфоев не должно быть причин выглядеть неидеально, даже если причина — погода.

Я иду вдоль стены, где меньше людей. В декабре Хогвартс становится особенно шумным: все одновременно устали, всем одновременно не хватает света, и у каждого в голове своя маленькая катастрофа, которая кажется самой важной на свете. Смешно. Если бы они знали, на что по-настоящему стоит тратить страх.

Я почти успеваю поверить, что эти пять минут тишины у меня получится украсть без последствий. Конечно же, нет. Голоса ударяют в спину, как будто я случайно открыл дверь в комнату, где спорили слишком громко. Два — один ниже, другой резче. Первый я узнаю сразу: Поттер. Он всегда говорит так, будто пытается не занимать слишком много места. Даже когда должен занимать. Второй — Уизли, и он, наоборот, звучит так, будто мир обязан его слышать.

Я сбавляю шаг автоматически, не потому что мне интересно (разумеется, нет), а потому что это инстинкт. Ничего не пропускать. Всегда знать, где ты и кто рядом. Они стоят недалеко, у дорожки, ведущей к теплицам. Вокруг ходят студенты, но в этот момент будто никто не существует, кроме этих двоих: рыжий размахивает руками, Поттер стоит напротив, спрятав ладони в карманы, и слушает. Слушает так, как слушают люди, которые уже тысячу раз слышали одну и ту же жалобу, но всё равно слушают, потому что это их друг.

Я бы прошёл мимо. Я действительно собираюсь пройти мимо, пока не слышу слово, от которого мир на секунду становится слишком чётким.

— …и я увидел, Гарри, — говорит Уизли, и злость у него в голосе такая настоящая, что даже смешно. — Не «мне показалось», не «я думаю». Я увидел переписку с каким-то… — он делает паузу, как будто само слово ему противно, — с каким-то Puresoul.

Я не останавливаюсь резко. Я вообще не останавливаюсь, я просто продолжаю идти, как шёл, только внутри что-то щёлкает, и я чувствую это щёлканье так же ясно, как и мороз на коже.

Puresoul. Это слово, которое никогда не должно было прозвучать вслух. Вообще. Не здесь. Не рядом с этим рыжим придурком. Не в воздухе Хогвартса, который и так забит чужими разговорами.

Секунда, и я осознаю, что все-таки остановился.

— Ты уверен? — осторожно спрашивает Поттер. Он звучит так, будто выбирает слова, чтобы не подлить масла в огонь.

— Да я что, слепой? — Уизли почти срывается. — Он ей пишет ночью. Она ему отвечает. И она мне… — он резко выдыхает, — она мне говорит «у меня голова болит», «давай завтра», «мне надо в спальню». А потом сидит там и печатает ему чёрт знает что. И знаешь, что самое мерзкое?

Поттер молчит. Это его фирменный способ не сказать лишнего и всё равно быть рядом.

— Там даже ничего такого нет! — продолжает Уизли, словно это должно было его успокоить, но не успокаивает, а только бесит сильнее. — Понимаешь? Никаких… — он заминается, — ну, ты понял. Просто разговоры, но она выбирает их вместо меня.

Поттер что-то отвечает тихо, я не разбираю, но Уизли снова взрывается:

— И она ещё… она на меня смотрела так, будто это я виноват! Будто я что-то испортил! Я, Гарри! Я просто… я просто хотел понять, что происходит. Я знал, что что-то не так, я это чувствовал. А теперь она говорит, что ей нужен воздух. Воздух! — он почти смеётся от бессилия. — Как будто я ей клетка.

Я заставляю себя сделать шаг и ещё один, удерживая лицо в привычной маске. Плечи расслаблены. Взгляд вперёд. Темп спокойный. Но всё же я слышу, как Уизли произносит:

— Я не понимаю… почему она вообще с ним говорит. Она же даже не знает, кто это.

Я сжимаю зубы так, что это почти больно. Конечно. Грейнджер поссорилась со своим рыжим мучеником, нашла случайного собеседника, выговорилась, а потом решила, что, возможно, стоит познакомиться с этим собеседником лично.

Логика безупречна.

Я должен бы рассмеяться, правда. Это же идеальная картина: гриффиндорская мораль, гриффиндорская драма, гриффиндорское «мне нужно пространство», а потом — ночные переписки под одеялом, как будто слова в темноте не оставляют следов. Проблема в том, что следы оставляют. И вот один из них только что прозвучал вслух.

Я продолжаю идти, но теперь каждый шаг, как счёт. Как отсчёт времени. В голове один за другим складываются куски, которые раньше казались отдельными:

Её «я сделала больно одному очень дорогому человеку».

Её «я не сказала правду».

Её «можно с тобой встретиться?».

И моё «нет», которое тогда казалось правильным не потому, что я благородный, а потому, что я трус. Потому что я прекрасно знал: если мы встретимся, это действительно ничем хорошим не закончится. И вот теперь — ещё один кусок, самый мерзкий в своей простоте:

Уизли. Это был Уизли.

Она писала мне ночью, потому что поссорилась с ним. Она хотела встречи, потому что ей было плохо от ссоры с ним. Она называла меня единственным человеком, которому может это сказать, потому что не могла сказать это ему. Это должно было сделать меня довольным. Польщённым. Важным. Вместо этого у меня внутри поднимается холодное, злое раздражение. На неё — за наивность. На себя — за то, что вообще ответил. На мир — за то, что он всегда превращает любую человеческую слабость в повод разорвать тебя на части. И ещё — на Уизли, потому что я не понимаю, как вообще можно с ним иметь дело.

Я дохожу до поворота, где можно свернуть к замку, и делаю это резко, почти слишком резко для моего обычного темпа. Никто не обращает внимания. Всем плевать. Всем всегда плевать, пока их не касается.

Внутри замка теплее, но это тепло раздражает. Оно липкое, мягкое, неуместное. Я поднимаюсь по лестнице так быстро, как могу позволить себе без подозрений, и в первый же пустой коридор достаю планшет. Экран загорается, и на секунду я вижу там нашу переписку, как будто в ней есть хоть что-то реальное.

Конечно, есть. Именно поэтому она должна закончиться.

Я открываю чат. Пальцы двигаются уверенно, я умею быть спокойным, когда принимаю решения, от которых потом будет тошнить.

Пишу:

📩 PureSoul: Знаешь, пожалуй, мне первому это всё наскучило. Всего хорошего.

Секунду смотрю на строку, как будто она может измениться, если я посмотрю дольше. Не меняется. Отправляю и почти сразу же блокирую контакт. Малфои не просят прощения за то, что спасают себя.

Экран становится пустым. Спустя пару вдохов приходит то, что обычно приходит всегда: запоздалая, неприятная ясность. Она не сделала ничего плохого, она просто была… человеком. Запутавшимся, уставшим, ищущим, куда положить свою боль, чтобы она не разорвала её изнутри. И я, идиот, позволил себе на секунду стать местом, куда эту боль можно положить.

Я — Малфой. И всё, к чему я прикасаюсь, в итоге становится либо оружием, либо проблемой.

Я убираю планшет обратно, глубже, чем обычно. Как будто глубина может защитить. Иду дальше по коридору, позволяя холодному воздуху из приоткрытого окна ударить в лицо. В груди что-то неприятно тянет, но я не даю этому имени. Я уже почти дохожу до поворота, когда ловлю себя на одной-единственной мысли, от которой хочется выругаться так же грязно, как Уизли, и так же бессмысленно: она ведь прочитает. Она увидит и, скорее всего, ей снова будет больно. Но только что я сделал так, чтобы это стало не моей проблемой. Правильно. Только почему тогда в голове всё равно звучит её фраза — самая дурацкая, самая опасная из всех: «Ты — единственный человек, которому я сейчас могу это сказать.»

Я ускоряю шаг, холодный воздух — это почти лекарство. Но, как и все лекарства, оно работает не для всех. И не всегда.

* * *

Я лежу на спине, глядя в темноту. Гойл уже давно сопит где-то справа, тяжело и ровно, как старый паровоз. Крэбб иногда переворачивается, скрипит кроватью и снова затихает. Они умеют спать так, будто мир закончился и больше ничего не может их побеспокоить. Завидная способность.

Я закрываю глаза, открываю, поворачиваюсь на бок, потом на другой, резко выдыхаю и сажусь. Кровать тихо скрипит. На секунду я замираю, прислушиваясь, но ни Гойл, ни Крэбб не реагируют. Отлично.

Я тянусь к рюкзаку у кровати, вытаскиваю футляр. Планшет остаётся внутри, он мне сейчас не нужен. Вместо него я достаю тонкую пачку сигарет. Маггловские, серые, дешёвые на вид, ничего общего с тем, что курят чистокровные аристократы на скучных приёмах. Именно поэтому они мне нравятся.

Я накидываю свитер и выхожу в коридор, знаю одно место, куда обычно никто не заглядывает. Старый кабинет ближе к восточному крылу, где окна выходят на двор. Там можно открыть створку, и ветер уносит дым быстрее, чем его успевают заметить. Идеально.

Я открываю дверь почти на ощупь, комната темна, только слабый свет из окна делает предметы чуть заметными: стол, пару стульев, шкаф с книгами. И силуэт на подоконнике. Я замираю. Он тоже неподвижен. Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга через полумрак, и в этой паузе есть что-то почти комичное. Как будто два человека одновременно поняли, что пришли сюда за одним и тем же, и теперь не знают, кто должен уйти первым.

Я делаю шаг ближе, свет падает чуть иначе, и только тогда я понимаю. Грейнджер. Она сидит на подоконнике, подтянув колени, плечи чуть сгорблены, волосы растрёпаны сильнее обычного. Лицо почти не видно, но даже в темноте ясно: она плакала. Глаза блестят, щёки влажные. На секунду мне хочется просто развернуться, но это было бы слишком… я не поддаюсь соблазну.

— Что, в раю проблемы? — спрашиваю я.

Голос звучит лениво, как будто меня это развлекает. Гермиона ничего не отвечает, только смотрит на меня тем самым взглядом, который мне иногда удается поймать. Как будто пытается прочитать не только слова, но и всё, что стоит за ними.

Я отвожу глаза первым. Не потому что проиграл в гляделки, мне надо открыть окно. Створка скрипит тихо, когда я толкаю её наружу. Ночной воздух врывается в комнату сразу. Я достаю сигарету, зажигалку, щёлкаю колёсиком, огонёк вспыхивает на секунду, освещая пальцы.

Я делаю первую затяжку и выпускаю дым в окно. Тишина между нами странная. Как будто мы оба знаем, что говорить что-то сейчас бессмысленно. Я почти успеваю решить, что так даже лучше, когда она вдруг говорит:

— Дай мне.

Я поворачиваю голову.

— Что?

— Сигарету.

На секунду я уверен, что ослышался. Грейнджер — отличница, любимица профессоров, ходячий учебник по правилам — сидит на подоконнике посреди ночи, с опухшими от слёз глазами, и просит у меня сигарету. Я смотрю на неё чуть дольше, чем нужно, и вдруг чувствую, как уголок рта начинает подниматься, потом второй.

Улыбка просачивается сквозь лицо прежде, чем я успеваю её остановить. Это… слишком абсурдно.

— Грейнджер, — говорю я тихо, протягивая сигарету, — если МакГонагалл узнает, что я снабжаю тебя маггловскими пороками, меня, боюсь, исключат.

Она берёт её молча, пальцы у неё холодные. Я подношу зажигалку, и на секунду наши лица оказываются рядом в маленьком круге света. Она делает осторожную затяжку и через секунду начинает кашлять.

Я всё-таки смеюсь, тихо, почти беззвучно.

— Великолепно, — говорю я. — Прямо образец морального падения.

Она вытирает глаза тыльной стороной ладони, всё ещё кашляя, и вдруг смотрит на меня.

— Мне не до твоих комментариев, Малфой.

Я поднимаю руки в жесте капитуляции и снова выпускаю дым в окно.

— Как скажешь.

Мы молчим. Снег за окном медленно кружится в жёлтом свете фонаря. Дым растворяется в морозном воздухе, и на секунду кажется, что весь мир сжался до этой маленькой комнаты. Я делаю ещё одну затяжку и думаю о том, что если бы кто-нибудь рассказал мне утром, чем закончится этот день, я бы, наверное, рассмеялся. Потому что происходящее действительно абсурдно.

Она всё ещё держит сигарету так, будто это какой-то сложный магический инструмент, а не кусок бумаги с табаком. Осторожно. Неловко. Как будто боится сделать что-то неправильно. Я прислоняюсь плечом к стене рядом с окном и смотрю на неё чуть внимательнее, чем стоило бы. Глаза у неё красные, не просто влажные, а опухшие, как после долгих слёз. Пряди волос прилипли к щекам, нона даже не пытается их убрать. Сердце неприятно сжимается где-то под рёбрами.

Я делаю вид, что этого не происходит.

— Осторожнее, Грейнджер, — говорю я, кивая на сигарету. — Это не перо.

Она снова делает затяжку, на этот раз осторожнее. Кашель всё равно возвращается, но слабее.

— Это… ужасно, — хрипло говорит она.

— А я предупреждал, что маггловские привычки опасны для отличниц.

Она бросает на меня короткий взгляд, на секунду в нём мелькает что-то похожее на тень улыбки. Я выпускаю дым в окно и смотрю на двор. Снег падает лениво, крупными хлопьями, которые сразу исчезают в темноте.

— Итак, — говорю я наконец, как будто мы обсуждаем что-то будничное. — Позволь угадать.

Она молчит.

— Уизли сказал какую-нибудь особенно блестящую глупость?

Никакой реакции.

— Или ты сказала её первой?

Тишина. Я поворачиваю голову и смотрю на неё.

— Ничего, — добавляю я. — Рыжие обычно быстро отходят. Через пару дней будете снова сидеть за одним столом и обсуждать, как победить зло силой дружбы.

Она резко выдыхает дым.

— Не надо делать вид, что ты всё знаешь, Малфой.

Голос тихий, но в нём появляется сталь. Я поднимаю бровь.

— Я никогда не делаю вид. Я действительно знаю.

— Нет, — она качает головой. — Ты не знаешь.

Она смотрит на сигарету в пальцах, как будто впервые замечает её.

— И я… — она замолкает на секунду, — я грущу совершенно не из-за Рона.

Слова повисают в воздухе. На секунду всё становится слишком тихим: снег за окном падает так же медленно, сигарета тлеет между пальцами, и дым тонкой струйкой уходит в мороз. Но внутри у меня что-то с новой силой неприятно сжимается, как будто холодный воздух вдруг оказался не снаружи, а под рёбрами.

Чёрт.

Я отвожу взгляд к окну и делаю ещё одну затяжку, чуть глубже, чем нужно. Дым царапает горло. Хорошо. Это помогает выиграть пару секунд.

— Тогда, — говорю я наконец, стараясь, чтобы голос звучал так же лениво, как всегда, — это ещё хуже.

Она смотрит на меня.

— Почему?

Я пожимаю плечами, будто это ничего не значит.

— Потому что если ты плачешь не из-за Уизли… значит, повод действительно серьёзный.

Секунду она молчит. Потом её губы чуть кривятся в удивлении.

— Ты правда думаешь, что всё в моём мире крутится вокруг Рона?

— Учитывая, сколько времени ты проводишь рядом с ним, — отвечаю я сухо, — гипотеза не самая безумная.

— Ты всегда всё превращаешь в шутку? — тихо спрашивает она.

— Это экономит время.

Она опускает взгляд на сигарету в своей руке. Пепел уже длинный, почти падает.

— Скажи мне одну вещь, Малфой.

— Опасная формулировка.

Она игнорирует это.

— Ты когда-нибудь… — она на секунду запинается, будто слово само по себе неудобное, — любил?

Вопрос звучит неожиданно прямо. Я коротко усмехаюсь.

— Грейнджер, это звучит так, будто ты берёшь у меня интервью для школьной газеты.

— Я серьёзно.

Она поднимает голову, и в её глазах нет ни насмешки, ни вызова, только усталость.

— Ты вообще знаешь, как это? — тихо продолжает она. — Когда человек становится… центром всего. Когда ты не можешь просто выключить это, как свет.

Я выпускаю дым в окно.

— Это звучит крайне неудобно.

Она качает головой.

— Конечно.

Пауза. Потом она тихо добавляет:

— Иногда я думаю, что тебе повезло.

Я поворачиваюсь к ней.

— Повезло?

— Да.

Она смотрит куда-то мимо меня, в тёмное окно.

— Ты так спокойно от всего отстраняешься. Как будто ничего не может тебя по-настоящему задеть.

Она чуть пожимает плечами.

— Мне хотелось бы быть такой же.

Я смотрю на Гермиону целую вечность, и впервые за долгое время мне не приходит в голову ни одного по-настоящему хорошего ответа. Я тихо усмехаюсь и забираю у неё сигарету, стряхивая пепел в окно.

— Грейнджер, любовь переоценена. Она отвратительно мешает здравому смыслу.

Она смотрит на меня, как будто пытается понять, шучу я или нет, потом тихо говорит:

— Тогда я рада, что ты никогда её не испытывал.

Пауза. В комнате становится ещё холоднее. Я уже собираюсь что-нибудь ответить, что-нибудь привычно язвительное, что-нибудь, что снова сделает всё простым и понятным. Но она добавляет:

— Потому что я бы не пожелала этого даже тебе.

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга. Я отворачиваюсь к окну, делаю затяжку и выпускаю дым в мороз.

— Сурово, — говорю я наконец.

Она чуть пожимает плечами.

— Это правда.

Я краем глаза смотрю на неё. Мне хочется спровоцировать её на откровенность, и я не знаю, с какой стороны подступиться.

— Значит, — говорю я после паузы, — всё-таки Уизли.

Она закатывает глаза.

— Ты вообще умеешь слушать?

— Периодически.

— Я же сказала, не из-за него.

— Тогда из-за кого?

— Тебе правда интересно?

— Нет, но иногда я делаю вид.

Она молчит. Потом тихо говорит:

— Просто… из-за одного идиота.

Я фыркаю.

— Список кандидатов огромный. Уточни.

Она смотрит на меня секунду, и в её взгляде появляется что-то усталое.

— Мы переписывались.

Я делаю ещё одну затяжку.

— Поздравляю.

— Малфой.

— Что?

— Не надо.

Она говорит это без злости.

— Он просто… — она запинается, подбирая слово, — интересный.

Я усмехаюсь.

— Впечатляющая характеристика.

— И иногда он говорит вещи, которые… — она запинается, — Ладно, не важно.

Я молчу. Она продолжает, глядя в окно:

— А потом сегодня он написал, что разговор ему надоел.

Сигарета между пальцами становится горячее.

— Бывает, — говорю я.

Она пожимает плечами.

— Да. Бывает.

— Грейнджер, — говорю я, стараясь вернуть голосу привычную отстраненность, — ты же понимаешь, что половина людей в этой школе исчезла бы из разговоров через пять минут, если бы им пришлось говорить с тобой о чём-то умном.

— Он не был тупым.

— Тогда это действительно трагедия.

Она наконец слезает с подоконника и еще раз буравит меня насквозь.

— Ты сегодня... удивительно терпимый.

— А ты удивительно глупо проводишь эту ночь. Плакать из-за какого-то придурка.

— В этом у вас есть что-то общее.

— Уже уходишь?

— Мне завтра рано вставать.

Она делает пару шагов к двери, потом останавливается.

— И… спасибо за сигарету.

— Не распространяйся.

Она кивает и выходит, дверь тихо закрывается. Я остаюсь у окна и несколько секунд просто смотрю на снег во дворе, потом решаю вернуться в комнату.

Достаю планшет, экран загорается холодным светом. Диалог пуст. Я открываю настройки, контакт всё ещё в списке блокированных. Несколько секунд смотрю на него.

Потом тихо выдыхаю и нажимаю: разблокировать.

Диалог возвращается. Минут пять я смотрю на пустое поле сообщения, потом печатаю.

📩 PureSoul: Кажется, луна в стрельце помутнила мой рассудок.

Я смотрю на текст, морщусь и добавляю ещё одну строку.

📩 PureSoul: Давай вернем все как было.

Сообщение уходит. Я убираю планшет в карман и снова открываю окно в спальне. Морозный воздух ударяет в лицо, и на этот раз он действительно немного помогает.

— Он сделал ЧТО? — Джинни нахаживала круги по комнате, снося все криво стоящие предметы на своём пути.

— Джин, не кричи, пожалуйста, у меня жутко болит голова, — простонала Гермиона и снова упала на подушку.

Вчерашняя ночь в слезах не могла не оставить последствий. Мало того, что глаза Гермионы выглядели так, будто их искусали тысячи пчёл, так эти же пчёлы, по ощущениям, теперь сверлили ей голову изнутри, методично и с каким-то личным удовольствием.

— Как он вообще посмел рыться в твоих вещах?! — возмущению Джинни, казалось, не было предела. — Это уже не “я волнуюсь”, это “я потерял остатки здравого смысла”!

Она развернулась так резко, что локтем задела стопку книг на тумбочке. Те опасно качнулись, но каким-то чудом устояли. Гермиона приоткрыла один глаз.

— Ты сейчас разрушишь мою комнату раньше, чем я успею окончательно разрушить свою жизнь.

— Не драматизируй, — отрезала Джинни. — Хотя нет, драматизируй. Тут есть что драматизировать. Он взял твой планшет. Без спроса. Прочитал личную переписку. А потом ещё и устроил тебе сцену?

Гермиона застонала и сильнее натянула одеяло на лоб, будто ткань могла защитить её от света, звуков, мыслей и, желательно, от всей мужской части Хогвартса разом.

— Я не хочу сейчас обсуждать, кто из нас прав, — сказала Гермиона глухо, не показывая лица. — И кто был виноватым, а кто жертвой, тоже не хочу. У меня просто нет сил.

Джинни остановилась. На секунду в комнате стало тихо, если не считать скрипа половиц под её ногами и приглушённого шума гостиной этажом ниже. Там кто-то смеялся и явно спорил о каком-то домашнем задании, и от этой обычности у Гермионы внутри неприятно сжималось. Мир не имел права звучать так нормально, когда у неё внутри всё было перекошено.

— Ладно, — уже тише сказала Джинни. — Не будем обсуждать, кто прав.

Она подошла ближе и села на край кровати. Пружины жалобно скрипнули.

— Но я всё равно считаю, что это было отвратительно.

Гермиона медленно опустила одеяло и уставилась в потолок. Белая штукатурка над ней была в тонких трещинках, похожих на линии карты дорог.

— Я тоже, — призналась она после паузы. — Просто проблема в том, что… — она запнулась, потому что даже сейчас не хотела произносить это вслух, — проблема в том, что он не совсем ошибался в том, почему это его ранило.

Джинни нахмурилась.

— Это не даёт ему права лезть туда, куда его не звали.

— Я знаю.

— Тогда почему ты говоришь так, будто защищаешь его?

Гермиона закрыла глаза. Внутри неё уже несколько дней жило мерзкое ощущение двойной неправоты: Рон вторгся в то, что ему не принадлежало, но и она сама слишком долго прятала то, что уже нельзя было честно называть “просто перепиской”. Легче всего было бы обвинить только его, но это было бы не до конца правдой.

— Потому что всё это… слишком грязно внутри, — тихо сказала она. — Не так, чтобы “вот здесь виноват он, а вот здесь — я”. А как будто кто-то взял клубок ниток, хорошенько его встряхнул, а потом ещё и намочил.

Джинни фыркнула.

— Отвратительная метафора.

— Зато точная.

Они помолчали. Гермиона осторожно села, прислонившись спиной к изголовью. Голова тут же недовольно запульсировала, и она поморщилась. Джинни заметила это и без слов протянула ей стакан воды, стоявший на тумбочке.

— Спасибо, — пробормотала Гермиона.

Вода была прохладной и немного отдавала металлическим привкусом кубка. Сейчас это казалось чуть ли не роскошью.

— Он хоть… — Джинни замялась, что для неё было почти подвигом. — Он хоть что-то сказал потом? Ну, не в стиле “ты плохая, я страдаю”, а по-человечески?

Гермиона опустила взгляд на собственные пальцы, обхватившие стакан.

— Он сказал, что чувствует себя лишним в моём мире, — тихо ответила она. — И что я всё время где-то ещё, даже когда рядом с ним.

Джинни тяжело выдохнула через нос и закатила глаза к потолку, будто просила у вселенной терпения именно на эту семью, на этот замок и на этих конкретных двух идиотов.

— Ну, это очень по-роновски, — сказала она наконец. — Сказать что-то ужасно точное так, будто сам не понимаешь, насколько это больно.

Гермиона невесело усмехнулась.

— Да.

— И что ты ему ответила?

Гермиона несколько секунд молчала. Воспоминание о вчерашнем разговоре было не резким, а вязким, как будто всё происходило под водой. Лицо Рона. Его руки. Планшет у него в пальцах.

— Что мне нужен воздух, — сказала она наконец и закрыла руками лицо, чтоб хотя бы на секунду не видеть эту комнату.

Джинни посмотрела на неё долго и внимательно.

— А он тебе правда нужен?

Гермиона сжала губы. Вот оно, самый честный вопрос из всех. Не “любит ли она Рона”. Не “нравится ли ей этот таинственный собеседник”. Не “кто виноват”. Просто — нужен ли ей воздух. Она думала, что знает ответ, но в последнее время все ответы почему-то стали ощущаться как вещи, которых касаешься в темноте: вроде понимаешь форму, но не можешь быть уверена.

— Да, — сказала она чуть слышно. — Но проблема в том, что когда ты просишь воздух у человека, который любит тебя, это почти всегда звучит как приговор.

Джинни нахмурилась, но не спорила.

— А этот… — она покрутила пальцами в воздухе, будто пытаясь поймать нужное слово, — этот твой ночной философ хотя бы стоит всего этого?

Гермиона резко подняла взгляд, слово “стоит” резануло по ушам. Потому что речь была уже не о нём как о человеке и не о Роне как о партнёре. Речь шла о цене. О том, что одно чувство вдруг начинает измеряться другим, а она не хотела так думать. Не хотела ставить ценник на каждого из участников ее личной драмы.

— Я не знаю, — честно сказала она. — И, наверное, в этом всё самое плохое.

В комнате снова повисла тишина. За дверью кто-то пробежал по коридору, затем раздался звонкий смех Лаванды. Мир продолжал жить, как будто ничего важного не случилось.

— Что ты сейчас хочешь сделать? — спросила Джинни мягче.

Гермиона уставилась в окно. По стеклу медленно ползла тонкая струйка дождя.

— Исчезнуть дня на два.

— Это не вариант.

— Знаю.

— Тогда второй вопрос, — Джинни чуть подтянула колени к груди. — Ты хочешь с ним поговорить?

Гермиона не стала уточнять, с кем именно. С Роном? С PureSoul? С самой собой? Все варианты звучали одинаково изматывающе.

— Не сейчас, — сказала она после долгой паузы.

И, произнеся это, вдруг поняла, насколько это правда, потому что если она откроет рот до того, как поймёт хоть что-то внутри себя, оттуда снова выйдут только обломки.

Джинни медленно кивнула, будто приняла этот ответ как временное перемирие.

— Тогда сегодня ты никуда не идёшь одна, — заявила она. — И не запираешься здесь до вечера с видом трагической героини. Я тебе этого не позволю.

— Очень благородно, — пробормотала Гермиона.

— Я серьёзно.

— Я вижу.

— И ещё, — Джинни прищурилась, — если Рон попытается сейчас строить из себя вселенскую жертву, я его укушу.

— Джинни…

— Не сильно. Но чувствительно.

Несмотря ни на что, Гермиона фыркнула. Смех вышел слабым, но настоящим. Джинни тут же победно ткнула в неё пальцем:

— Вот. Уже лучше.

— Ничего не лучше, — возразила Гермиона, но без прежней тяжести.

— Конечно, нет. Всё ужасно, ты разбита, мужчины — катастрофа, мир трещит по швам, — согласилась Джинни. — Но ты хотя бы выпила воды. Это уже прогресс.

Гермиона покачала головой и впервые за это утро почувствовала не облегчение (до него было ещё далеко), а нечто более скромное. Как будто бетонная плита на груди не исчезла, но кто-то хотя бы подложил под неё руки.

За окном дождь всё ещё не решался стать настоящим. В комнате пахло мокрой шерстью, чернилами и чем-то сладким, наверное, Лаванда оставила на столе открытый пакет драже. Жизнь не стала легче. Ничего не прояснилось. Но, может быть, хотя бы сегодня от неё не требовалось ничего решать.

Гермиона откинулась на подушки, прикрыла глаза и тихо выдохнула.

— Не сейчас, — повторила она уже не для Джинни, а для себя.

* * *

Джинни ушла только через полчаса, и то после того, как заставила Гермиону съесть кусок тоста, выпить ещё воды и пообещать, что та хотя бы попытается выйти из комнаты до вечера.

Обещание было дано в слабой форме и без юридической силы, но Джинни, кажется, сочла это победой.

Когда дверь за ней закрылась, в спальне стало слишком тихо. Не уютно-тихо, а так, как бывает после долгого разговора, в котором из тебя вынули что-то важное и оставили лежать на виду. Гермиона ещё немного посидела на кровати, подтянув колени к груди, потом медленно встала.

Зеркало показало всё, что она и так знала: опухшие глаза, тусклую кожу, волосы, с которыми ночь явно воевала и, судя по результату, победила.

Она собрала их в низкий хвост, остановилась, распустила снова. Потом просто заправила прядь за ухо и уставилась на своё отражение с почти раздражённой прямотой. Она не могла пролежать здесь до вечера и надеяться, что всё само каким-то образом уложится в голове. Не уложится. Она знала это слишком хорошо. Мысли, которым не дали формы вовремя, начинали гнить изнутри. И тогда уже становилось не просто больно, а грязно.

Если бы она не поговорила сегодня, завтра было бы хуже, послезавтра — невыносимо. А потом это снова стало бы тем, чем уже почти стало: клубком недосказанности, в который оба только глубже зарывались бы пальцами, пытаясь распутать, и только сильнее затягивали узлы.

Гермиона надела теплый свитер, не потому что ей было холодно, а потому что без неё чувствовала себя слишком открытой. На лестнице вниз каждый шаг отдавался у неё в висках, но боль теперь была даже полезной — как напоминание, что тело ещё здесь, с ним можно иметь дело.

В гостиной было людно. Не критически, но достаточно, чтобы стало ясно: говорить здесь нельзя. Первокурсники спорили у камина из-за шахмат, Лаванда с Парвати устроились у окна с тетрадями и, судя по виду, не столько писали эссе, сколько обсуждали кого-то с шестого курса. Несколько парней у входа в спальни громко смеялись над чем-то, видимо, связанным с квиддичем.

Рона видно не было. Сначала Гермиона даже почувствовала короткий приступ малодушного облегчения, а потом тут же разозлилась на себя за него.

— Ищешь кого-то? — спросил Гарри, появившись рядом так тихо, что она вздрогнула.

Он держал в руках чашку с чаем и выглядел слишком понимающим для человека, который, вообще-то, ничего не должен был понимать настолько хорошо.

— Рона, — ответила она прямо.

Гарри понимающе кивнул.

— Он был у окна минут десять назад. Потом ушёл в сторону совятни. Или, может, на лестницу к башне. Я не очень следил.

Она коротко кивнула.

— Спасибо.

Гарри помолчал, потом осторожно сказал:

— Гермиона…

Она подняла глаза.

— Если хочешь, я могу… не знаю. Задержать кого-нибудь. Или сделать вид, что мне срочно нужен Рон. Или наоборот.

— Нет, — сказала она быстрее, чем следовало. Потом мягче добавила: — Спасибо, правда. Но я справлюсь.

Гарри кивнул снова, и в его лице было то редкое выражение, которое появлялось у него только в моменты, когда он понимал, что не может никого спасти, и потому хотя бы старался не мешать.

— Тогда удачи, — сказал он.

Гермиона криво усмехнулась:

— Звучит так, будто я иду на казнь.

— Я вообще-то хотел сказать “на трудный разговор”, — заметил Гарри. — Но, да, звучание примерно то же.

Она фыркнула, совсем коротко, и пошла к выходу.

В коридоре было прохладнее. Гермиона сначала действительно направилась к лестнице на башню, потом свернула, увидев впереди знакомую рыжую фигуру. Рон стоял у длинного окна в нише, прислонившись плечом к стене, и смотрел наружу. Просто стоял так, будто не знал, куда деть руки, если не сунуть их в карманы. За стеклом моросил тот же самый нерешительный дождь, и двор Хогвартса выглядел размытым, как рисунок, по которому провели мокрой ладонью.

Он обернулся почти сразу, словно почувствовал её взгляд раньше, чем услышал шаги.

На секунду никто из них не заговорил.

— Привет, — сказала Гермиона.

Было странно, как обычные слова после некоторых ночей начинают звучать почти нелепо.

— Привет, — отозвался он.

Он выглядел усталым, будто не спал неделю, под глазами залегли тени, волосы были влажными на концах, видимо, он недавно умывался, пытаясь прийти в себя.

— Я искала тебя, — сказала она.

Рон коротко кивнул, как будто это и так было понятно.

— Ага.

Гермиона подошла ближе, но не слишком, оставив между ними расстояние в пару шагов.

— Нам нужно поговорить, — сказала она.

Уголок его рта дёрнулся в невесёлой тени улыбки.

— Обычно после этой фразы ничего хорошего не происходит.

— Да, — честно сказала она. — Боюсь, так и есть.

Он отвернулся к окну на секунду, потом снова посмотрел на неё.

— Ладно. Говори.

В голосе не было вызова, только готовность выдержать удар, если уж тот всё равно идёт.

Гермиона очень ясно ощутила, что ещё может отступить. Ещё может сказать что-нибудь безопасное: что ей просто нужно время, что они устали, что не надо принимать решений сгоряча, что все слишком остро реагируют после вчерашнего.

Все эти фразы уже стояли у неё на языке, ровные, мягкие, неправильные.

Но она не хотела больше быть ни мягкой, ни неправильной.

— Я не думаю, что мы должны продолжать быть вместе, — сказала она.

Слова прозвучали тише, чем она ожидала, будто она сама испугалась того, что говорит. Рон не моргнул. Только пальцы у него в карманах, видимо, сжались сильнее, потому что ткань на рукаве едва заметно натянулась.

— Вот так сразу? — спросил он.

Гермиона закрыла глаза на полсекунды.

— Не сразу, Рон. Именно в том и дело, что не сразу.

Он перевёл взгляд на стекло, будто размытый дождём двор был сейчас более понятным зрелищем, чем она.

— Это из-за вчерашнего? — спросил он после паузы.

— Не только.

— Но и из-за вчерашнего тоже.

— Да, — сказала она. — Но не потому, что ты меня обидел. То есть… — она выдохнула и раздражённо качнула головой, — обидел, конечно. Это было ужасно. Но если говорить честно, то дело не в одном вечере.

Он кивнул. Очень медленно.

— Тогда в чём?

Вот он. Тот вопрос, из-за которого она и не спала толком половину последних недель. Потому что не было одного красивого, правильного ответа. Было множество маленьких, неудобных правд, которые вместе складывались в нечто уже неотменяемое.

— В том, что ты хочешь от меня чего-то настоящего и полного, — сказала она, подбирая слова не ради красоты, а ради точности. — А я всё время чувствую, что не могу дать это тебе так, как ты заслуживаешь.

Он коротко, резко усмехнулся.

— Опять “заслуживаю”.

— Не передёргивай.

— А как не передёргивать, если ты говоришь так, будто увольняешь меня с должности собственного парня по этическим соображениям?

Гермиона вздрогнула от того, насколько в его голосе было усталого сарказма. И насколько он был заслуженным.

— Я пытаюсь не делать тебе ещё больнее, — тихо сказала она.

— Поздно, — ответил он.

Они помолчали. Где-то дальше по коридору хлопнула дверь, пробежали двое младших учеников, и снова стало тихо. Всё в Хогвартсе удивительным образом всегда умело продолжаться рядом с катастрофой, не замечая её.

— Я люблю тебя, — сказала Гермиона вдруг, почти с раздражением, потому что это было важно, а звучало слишком просто. — В этом же и проблема. Я люблю тебя и очень боюсь тебя потерять. И ты чертовски прав, что я… не до конца с тобой. Как будто часть меня всё время остаётся в стороне и живёт свою жизнь. И чем сильнее я чувствую, как тебе нужно, чтобы я была с тобой целиком и полностью, тем сильнее внутри меня что-то закрывается и отдаляется.

Она говорила быстро теперь, пока смелости внутри хватало продолжить этот бессвязный поток слов.

— Это не потому, что ты плохой. И не потому, что я хочу сделать тебе больно. И не потому, что мне с тобой плохо. Мне с тобой как раз очень хорошо, Рон. В этом и дело. Мне хорошо, тепло, спокойно, смешно, безопасно. Но я всё равно не чувствую… — она запнулась, потому что это слово было слишком жестоким, — полноты. И если я сделаю вид, что это просто этап, что это пройдёт, что ещё чуть-чуть — и я стану такой, какой тебе нужно, я буду врать тебе в лицо.

Рон слушал, не перебивая. Лицо у него стало очень неподвижным, и от этого Гермионе было ещё страшнее. Она почти физически чувствовала, как он пытается не пропустить ни одного слова, потому что это, возможно, единственный раз, когда она говорит всё до конца.

— А я не хочу тебе врать, — закончила она тихо.

Он долго ничего не говорил.

— И что, — спросил он наконец, — ты думаешь, это будет лучше? Вот так?

Она почти не выдержала его взгляда.

— Нет, — сказала честно. — Не лучше. Просто… правильнее.

— Для кого?

Вопрос прозвучал тихо, без нажима, и именно этим пробил её сильнее всего.

— Для нас обоих, — ответила она, но голос предательски дрогнул.

Рон посмотрел на неё ещё несколько секунд. Потом отвернулся и провёл рукой по лицу.

— Знаешь, что самое паршивое? — сказал он, и в его голосе вдруг не осталось ни злости, ни сарказма. Только усталость. — Я ведь всё это уже знал. Не словами, не вот так, но… знал. Чувствовал кожей, если это можно так назвать.

Он опёрся ладонью о подоконник.

— Просто я всё надеялся, что это я накручиваю. Что если быть рядом достаточно долго, если не давить, если подождать, если не лезть — то однажды ты просто… будешь моей. По-настоящему.

Гермиона сжала губы так, что стало больно.

— Прости, — прошептала она.

Он кивнул, не глядя на неё.

— Ага.

Потом он вдруг повернулся к ней снова.

— Скажи мне одну вещь честно, — сказал он. — Только один раз. Без того, чтобы беречь меня, ладно?

Она кивнула, уже почти не дыша.

— Если бы я не хотел от тебя так много… — он запнулся, но всё-таки договорил: — если бы мне хватало того, что ты можешь дать… ты бы всё равно ушла?

Гермиона почувствовала, как внутри что-то с треском ломается. И ответ на этот вопрос был ужасен именно тем, что в нём нельзя было солгать из милосердия. Потому что он всё равно услышал бы ложь.

— Я не знаю, — сказала она, и слёзы снова подступили мгновенно. — Правда не знаю. Но я не хочу, чтобы твоей любви становилось меньше только ради того, чтобы я могла рядом не чувствовать себя виноватой.

Рон смотрел на неё неподвижно.

— Хороший ответ, — сказал он. — Отвратительный, но хороший.

Он попытался усмехнуться, и именно это добило Гермиону окончательно. Слёзы сорвались сразу, без предупреждения. Она закрыла лицо рукой, чувствуя себя беспомощной, смешной, маленькой и совершенно неспособной сделать хоть что-то правильно.

— Чёрт, Гермиона… — тихо сказал Рон.

Он подошёл к ней в два шага и остановился совсем рядом, будто всё ещё спрашивал разрешения просто быть рядом с её болью. Она сама уткнулась лбом ему в плечо, и это было самым жестоким в мире утешением: привычное место, которое уже переставало быть её местом.

Рон обнял её, крепко и без изящества. Просто держал.

— Я не хочу, чтобы ты плакала из-за меня, — пробормотал он ей в волосы.

Гермиона всхлипнула и почти рассмеялась от этой нелепой, невозможной фразы.

— Слишком поздно, — сказала она сквозь слёзы.

Рон тоже всхлипнул. Они стояли так недолго, несколько секунд, хотя, может, и минут. Этого было достаточно, чтобы всё внутри стало ещё больнее и невыносимее. Рон отстранился первым. Осторожно. Как будто отлеплял от себя что-то родное.

— Ладно, — сказал он, выпрямляясь. — Ладно.

Гермиона вытерла лицо ладонью, беспомощно, по-детски.

— Ты, наверное, меня ненавидишь, — выдохнула она.

Он посмотрел на неё так уставше, что ей захотелось взять эти слова обратно.

— Нет, — сказал он. — Вот в этом и проблема. Я, к сожалению, тебя всё ещё очень люблю.

Новый ком слёз подступил так резко, что она только мотнула головой, не в силах выговорить ничего внятного.

— Рон… — она сглотнула. — Мы же… останемся друзьями?

Он не ответил сразу. Несколько секунд просто смотрел куда-то мимо неё, будто там, в пустом коридоре за её плечом, было проще найти правильные слова.

— Я не знаю, Гермиона, — сказал он наконец. — Не сегодня.

Он сделал шаг назад.

— Мне, наверное, лучше уйти сейчас, пока я не начал говорить какие-нибудь совсем идиотские вещи.

— Рон…

— Нет, правда, — он поднял руку, останавливая её. — Не надо. Мы уже сказали всё важное. Остальное только испортит.

Он попытался улыбнуться, но вышло ужасно.

— Увидимся, Гермиона.

— Увидимся, — ответила она почти неслышно.

Коридор вдруг показался ей слишком длинным, слишком пустым, слишком тихим для того, что только что произошло. Она стояла у окна, смотрела на дождь, который никак не мог решить, стать ли ему настоящим ливнем или так и остаться жалкой моросью, и чувствовала только одно: потерю. Медленную, тихую, взрослую потерю, у которой не было ни одной красивой стороны.

Когда Гермиона наконец сдвинулась с места, ноги держали её удивительно плохо. Не театрально, не настолько, чтобы рухнуть, а так, будто тело не успели предупредить, что теперь нужно жить в немного другом мире.

Наверх она поднималась медленно, держась рукой за холодный камень стены. В спальне по-прежнему никого не было, и это было почти милосердно.

Она закрыла за собой дверь, сняла мантию, не повесив, просто уронила на спинку стула и села на кровать. Потом легла поперёк покрывала, не разуваясь, уткнулась взглядом в потолок и вдруг с пугающей ясностью поняла: вот и всё.

Не “может быть, всё”.

Не “пока что всё”.

Не “на сегодня всё”.

А именно всё.

И от этой окончательности стало так пусто, что даже слёзы на секунду отступили, будто телу нужно было сначала осознать масштаб ампутации, прежде чем снова начать болеть.

За окном всё ещё шёл тот нелепый нерешительный дождь.

Гермиона повернулась на бок, подтянула к себе подушку и прижалась к ней лицом, будто та могла удержать хоть что-то на месте.

Ей казалось, что после честности должно стать легче, но, видимо, правда была просто ещё одной формой боли.

Она не сразу поняла, что именно ищет. Просто открыла тумбочку, потому что не могла лежать на месте, не могла больше смотреть в потолок, не могла ещё одну минуту существовать в этой комнате, где всё было слишком неподвижно и слишком знакомо. Пальцы машинально перебирали мелочи: запасное перо, старую заколку, свернутую ленточку, пузырёк засохших чернил, шоколадную обёртку, которую она почему-то так и не выбросила.

Нащупав что-то прохладное и гладкое, она замерла.

Браслет.

Тонкая серебристая цепочка с маленькой подвеской в виде морской раковины, совсем крошечной, почти невесомой. Если не знать, можно было бы и не заметить, что она вообще там есть. Но Гермиона знала. Она вытащила браслет из ящика медленно, как будто боялась, что тот может рассыпаться от неосторожного движения. На секунду ей даже стало смешно — конечно, именно это. Разумеется, именно сейчас.

Она положила браслет на ладонь, и серебро сразу вспыхнуло тусклым отсветом в вечернем свете. Маленькая раковина качнулась, задела кожу, и в то же мгновение память раскрылась внутри так резко, будто кто-то распахнул окно.

Сентябрь. Её день рождения. Это был один из тех дней, которые сначала кажутся почти случайными, а потом почему-то остаются в памяти ярче, чем большие праздники и громкие признания.

Она помнила то утро до мелочей, как Гарри и Джинни вели себя подозрительно одинаково-невинно. Как Рон слишком старательно делал вид, что ничего особенного не происходит, и этим выдавал себя с головой. Как ей не дали спокойно выпить чай и почти силой утащили из Большого зала, пока она ещё пыталась выяснить, почему Джинни так хитро улыбается, а Гарри упорно прячет что-то в кармане мантии.

— Вы ведёте себя как плохие заговорщики, — сказала тогда Гермиона, пытаясь не улыбаться.

— Это потому что хорошие не палятся, — ответила Джинни.

— А мы, значит, палимся? — возмутился Гарри.

— Ты особенно, — спокойно сказала Гермиона.

— Неправда, — пробурчал он.

— Правда, — хором ответили Джинни и Рон.

И только потом, уже во внутреннем дворике, Рон вытащил из кармана небольшой стеклянный шарик на цепочке. Портключ. Тогда у неё впервые по-настоящему перехватило дыхание.

— Вы что… — начала она, глядя то на шарик, внутри которого лениво переливалась золотистая искра, то на их лица.

— С днём рождения, — сказал Гарри, и в его голосе уже слышался смех.

— Всего один день, — добавила Джинни. — До вечера вернёмся.

— Рон полгода копил на свою часть, между прочим, — сдала брата Джинни с тем самым безжалостным удовольствием, которым обладают только младшие сёстры.

— Джинни! — Рон вспыхнул мгновенно.

— Что? Это правда.

Гермиона посмотрела на него тогда так, будто впервые увидела что-то очень хрупкое и очень важное.

— Ты… — только и смогла она выговорить.

— Ну, — Рон пожал плечами с такой нарочитой небрежностью, что стало ещё очевиднее, как сильно он волнуется, — ты всё время учишься. А я подумал… может, тебе будет полезно один раз в жизни не думать.

— Мы планировали это весь год, — по-заговорщицки прошептал Гарри и потер руку об руку в предвкушении.

А потом был рывок портключа — тот самый, к которому невозможно привыкнуть до конца. Резкий, неудобный, тянущий куда-то изнутри, как если бы тебя на секунду вывернули через саму себя. Земля ушла из-под ног, небо смазалось, воздух исчез, и через мгновение всё закончилось.

Италия встретила их светом. Не просто солнцем, а светом, который был другим по качеству, тёплым, густым, почти золотым. Небо было таким ярким, что Гермиона сначала прищурилась, а потом рассмеялась — без причины, от одного только ощущения, что вокруг слишком красиво, чтобы оставаться серьёзной.

Они оказались в маленьком приморском городке, название которого она тогда едва запомнила, слишком занятая тем, чтобы просто смотреть по сторонам. Белые стены домов, зелёные ставни, узкие улочки, по которым лениво стекал полдень. Балконы в цветах, бельё, сохнущее на верёвках, старик у булочной, который даже не поднял глаз, когда они прошли мимо, как будто четверо подростков, свалившихся в его город из магического мира, были не самым странным, что он видел.

И море.

Море ударило по ней запахом соли, тёплым ветром, чем-то солнечным и живым. Оно лежало за домами, синее до невозможности, с белыми полосами пены у камней, и Гермиона тогда замерла посреди улицы, просто чтобы посмотреть.

— Ну? — Рон остановился рядом. — Стоило того?

Она кивнула, не отрывая взгляда.

— Да.

Это “да” было таким простым и таким искренним, что у него сразу порозовели уши. Они спустились к воде почти бегом, и потом всё смешалось в один длинный, сияющий день, который вспоминался не отдельными событиями, а ощущениями. Тёплый песок под ногами.

Смех Джинни, когда Гарри плеснул в неё водой слишком сильно и получил ответный удар волной.

Рон, который сначала делал вид, что не собирается лезть в море, потому что “вода наверняка ледяная”, а через пять минут уже нырял глубже всех и потом, мокрый и взъерошенный, выглядел таким счастливым, будто ему снова двенадцать.

Гермиона, у которой волосы тут же превратились в солёную катастрофу, и Джинни, заявившая, что “в Италии даже твои кудри выглядят романтично”.

Они купались до тех пор, пока кожа не начала гореть от солнца, потом сидели на камнях, сохли прямо на ветру и ели пасту в маленьком кафе у самой набережной.

Гермиона до сих пор помнила вкус той пасты, горячей, с чесноком, базиликом и помидорами, такими сладкими, будто они вообще не имели отношения к привычным овощам из школьной кухни. Гарри съел свою порцию быстрее всех и потом безо всякого стыда доедал у Джинни оливки. Джинни возмущалась, но не слишком убедительно. А Рон смотрел на меню так, будто хотел заказать ещё всё остальное “чисто для исследования местной культуры”.

— Ты сейчас лопнешь, — сказала тогда Гермиона.

— Не исключено, — ответил он с набитым ртом. — Но я умру счастливым и в Италии. Это важно.

— Какая трагичная надпись на могиле, — заметил Гарри.

— “Здесь покоится Рон Уизли. Пал в бою с пастой”, — добавила Джинни.

— Это была бы красивая смерть, — совершенно серьёзно сказал Рон.

Гермиона тогда смеялась так сильно, что едва не уронила вилку.

А потом было мороженое. Настоящее, итальянское, которое таяло быстрее, чем они успевали его есть. Джинни взяла лимонное и сразу объявила его слишком кислым, но доела всё равно. Гарри выбрал фисташковое и потом полдня защищал этот выбор так, будто от него зависела его честь. Рон взял сразу три вкуса “на всякий случай”, а Гермиона — что-то сливочное с апельсиновой цедрой, и до сих пор, стоило ей иногда почувствовать похожий запах, внутри вспыхивало то самое сентябрьское солнце.

Они бродили по городу без всякой цели. Покупали ерунду в сувенирных лавках. Гарри зачем-то купил нелепую открытку с нарисованным ослом и пытался убедить всех, что это “искусство”. Джинни примеряла шляпы и посылала им проклятия, когда друзья смеялись слишком громко. Рон тащил за собой бумажный пакет с какими-то карамельными орешками, которые местная продавщица всучила ему с улыбкой и таким потоком итальянской речи, что он только беспомощно кивал и сказал потом:

— Я, кажется, либо купил сладости, либо пообещал на ней жениться.

— Довольно близкие вещи, если честно, — заметила Джинни.

Ближе к вечеру они сидели у моря, когда солнце уже начинало опускаться ниже и окрашивать всё в тот невозможный золотисто-розовый свет, который всегда выглядит слишком красивым, чтобы принадлежать реальности.

Джинни и Гарри ушли чуть дальше по берегу, споря о чём-то вполголоса. Гермиона сидела, подтянув колени к груди, и смотрела, как вода становится темнее. Волны накатывали мягко, ритмично, и впервые за долгое время внутри неё было не пусто и не тревожно, а просто тихо. Рон подошёл не сразу. Сел рядом, не слишком близко, но так, чтобы их плечи почти касались.

— Ну? — спросил он. — Стоило вытащить тебя из библиотеки?

Она повернулась к нему. От солнца волосы у него казались почти медными. На носу и скулах уже выступили веснушки чуть ярче обычного, а на шее, кажется, был след от ремешка очков Гарри, которые он зачем-то примерял и потом забыл вернуть.

— Стоило, — сказала она. — Это лучший день рождения в моей жизни.

Он улыбнулся быстро, почти смущённо.

— Хорошо.

Потом замолчал, будто собираясь с чем-то важным.

— Вообще-то… это не всё.

Гермиона приподняла брови.

— Что значит “не всё”?

— Ну, — он полез в карман шортов и несколько секунд возился так долго, что она уже начала подозревать катастрофу. — Я просто… это… хотел ещё кое-что подарить. Не смейся только.

— Обещать не буду, — честно сказала она.

Он достал маленькую коробочку, совсем простую, без лент и красивых упаковок. Обычную, почти нелепую на фоне моря и солнца. Гермиона открыла её и увидела серебристый браслет, тонкий, с крошечной раковиной.

— Рон… — выдохнула она тогда.

Он мгновенно напрягся.

— Если не нравится, это нормально, — сказал он слишком быстро. — Я просто увидел его в лавке у моря и подумал… ну… ты любишь такие маленькие штуки, которые ничего не кричат. И это типа… — он поморщился, — не знаю. Символично? Мерлин, как это тупо звучит.

Она посмотрела на него так долго, что он уже явно начал жалеть о всём сразу.

— Это совершенно не тупо, — сказала она. — Помоги же мне!

Он тогда сам застегнул ей браслет, очень неловко, дважды промахнувшись мимо застёжки, чертыхнувшись себе под нос и покраснев так, будто совершал не ювелирную операцию, а признание в государственной измене.

— Вот, — сказал он наконец. — Теперь официально.

— Официально что?

— Официально у тебя есть вещь, которая будет напоминать, что ты иногда обязана отдыхать.

— Очень властно с твоей стороны.

— Да, — важно кивнул он. — Я вообще тиран.

Она тогда засмеялась и поцеловала его в щёку, Рон же замер так, будто мир на секунду перестал двигаться.

Память оборвалась так же резко, как началась.

Гермиона сидела на своей кровати, всё ещё держа браслет на ладони. За окном уже темнело, и дождь теперь стучал по стеклу чуть увереннее. Комната была та же самая, воздух тот же, тумбочка та же — только внутри как будто прошла целая жизнь с того сентябрьского дня. Она осторожно провела пальцем по маленькой раковине.

Сколько же в них было настоящего, подумала она с усталой, почти беззащитной болью. Не идеального, не “судьбоносного”, а настоящего — смех, море, паста, мокрые волосы, тепло плеча рядом, неуклюжий мальчик, который полгода копил деньги, чтобы вытащить её в Италию на один день, потому что ему казалось, что она слишком редко дышит полной грудью.

Вот что было самым страшным. Ничего из этого не было ложью. Именно поэтому отпускать оказалось так мучительно, между ними было слишком много хорошего, слишком много живого, слишком много такого, что она не сможет однажды просто записать в ошибки молодости.

Это, пожалуй, является самой мучительной частью расставаний — память не сотрудничает с логикой. Сердце не понимает аргументов. Оно не выстраивает факты в правильную последовательность и не соглашается с тем, что честность полезна всем участникам процесса. Оно просто продолжает хранить лучшее, как будто хорошее по умолчанию должно спасать всё остальное.

Но не спасает.

Гермиона сжала браслет в ладони и только теперь заметила, что плачет снова. Слёзы текли так тихо, что она сама поняла это не сразу. Она вытерла щёки тыльной стороной ладони и после долгой паузы всё-таки застегнула браслет обратно на запястье. Раковина легла на кожу прохладно и знакомо. На секунду ей захотелось снять его снова, убрать подальше, спрятать в самый дальний угол ящика, как прячут вещи, на которые пока невозможно смотреть. Но она не сняла.

* * *

Утром раковина всё ещё холодила кожу. Гермиона поднялась, медленно, почти не чувствуя ног. За окном стояло то хмурое, бесцветное утро, которое не обещает ничего, кроме продолжения. В спальне было тихо: Лаванда и Парвати уже ушли вниз, оставив после себя только запах духов и разбросанные на покрывале заколки.

На стуле висела её мантия. На столе лежали книги. Мир продолжал быть миром, и это казалось почти неприличным. Она причесалась, оделась, расправила рукава, снова посмотрела на браслет и, поколебавшись секунду, всё-таки прикрыла его манжетой свитера.

Когда она спустилась в гостиную, первым, что она увидела, был Рон. Разумеется. Он сидел у камина рядом с Гарри, и всё в этой картине было слишком знакомым: его рыжая голова чуть наклонена вперёд, локоть небрежно на спинке кресла, газета в руках, которую он явно не читал, и Гарри рядом — как будто некоторые вещи в мире всё-таки были слишком основательны, чтобы рассыпаться сразу.

Гермиона остановилась на полшага. Рон поднял глаза почти мгновенно. И вот это было хуже всего: всё продолжало работать по-старому. Взгляды всё ещё находили друг друга в толпе. Тело всё ещё помнило расстояния. Сердце всё ещё сжималось так, будто вчерашний разговор ничего не отменил.

— Доброе утро, — сказал он.

Просто, спокойно. Почти осторожно. Гермиона кивнула.

— Доброе.

И прошла мимо, просто потому, что остановиться рядом сейчас значило бы снова распороть всё только-только зашитое на живую нитку. Она села у окна, подальше от камина и общего тепла, достала книгу, раскрыла её на середине и не прочитала ни строчки. Слова расплывались. В коридоре Пивз, кажется, снова носился по лестницам, орал что-то про трагедию молодости и украденные пирожки. Обычная школьная жизнь шла вперёд с той оскорбительной уверенностью, будто в ней не должно быть никаких пауз для чужих личных катастроф.

Гермиона смотрела в книгу и чувствовала только одно: она не знала, как теперь жить внутри этой обычности. Как идти на завтрак, если там Рон. Как поднимать голову на уроке, если там Рон. Как смеяться над чем-то, если рядом Рон. Как не искать глазами его лицо каждые несколько минут просто по старой, глупой, телесной памяти.

Её пальцы сами собой нашли край рукава и нащупали под тканью браслет. Браслет из прошлого, которое ещё вчера казалось частью её будущего.

Гермиона резко закрыла книгу, и звук вышел чуть громче, чем следовало. Несколько человек в гостиной обернулись. Гарри тоже поднял глаза, а вот Рон не повернулся — или сделал вид, что не услышал. Это было почти милосердно.

Она встала, взяла сумку и пошла к выходу, чувствуя на себе тяжёлую, тёплую, слишком ощутимую гравитацию того, что остаётся между людьми даже после слов “всё”.

И именно тогда Гермиона впервые очень ясно поняла: самое трудное началось не в тот момент, когда они расстались. Самое трудное начиналось теперь — когда надо было жить дальше так, будто мир не развалился, и почему-то ни одна из его частей не собиралась делать это за неё.

* * *

После расставаний не бывает музыки. Никто не выключает свет в коридорах. Не замирают лестницы. Не рушатся башни. За завтраком всё так же звенят ложки о тарелки, кто-то спорит о квиддиче, кто-то роняет тыквенный сок на мантию и ругается, как будто это действительно самое большое несчастье на свете.

Мир вообще удивительно плохо чувствует чужие катастрофы. Гермиона поняла это уже к полудню. Хогвартс не просто жил, он был полон той обычной, почти возмутительной энергии, которую невозможно остановить одним человеческим горем. На третьем этаже кто-то запускал зачарованные бумажные звёзды прямо под потолок, и они время от времени взрывались золотыми искрами. У кабинета чар две девочки с пятого курса спорили, не на жизнь, а на смерть, кто из преподавателей тайно красит волосы. В библиотеке мадам Пинс отчитывала первокурсника за то, что тот положил книгу лицом вниз, как будто совершил надругательство над историей магии.

А Гермиона шла через всё это и чувствовала себя так, будто её вынули из собственного тела и оставили наблюдать со стороны.

К обеду она уже успела:

— ответить у МакГонагалл без единой ошибки,

— записать половину лекции у Слизнорта автоматически, почти не понимая смысла,

— трижды услышать своё имя,

— дважды не откликнуться,

и один раз поймать взгляд Рона в отражении окна, когда он, видимо, подумал, что она не заметит. Она заметила.

Она замечала всё.

Вот в чём была проблема: боль не делала её менее внимательной. Наоборот. Всё вокруг стало слишком резким, слишком отчётливым. Смех — громче. Свет — ярче. Чужие руки, чужие взгляды, чужие интонации — почти невыносимо осязаемыми.

На перемене между уроками Гарри догнал её у лестницы.

— Гермиона.

Она остановилась. Он выглядел осторожным, как человек, которому хочется спросить слишком многое, но он уже научился не лезть туда, где его не звали.

— Ты в порядке?

Этот вопрос был почти смешным. Непроизвольно, на её глаза навернулись слезы.

— Конечно, — сказала Гермиона раньше, чем успела подумать.

Гарри посмотрел на неё так долго, что ей стало стыдно.

— Если хочешь поговорить, — сказал он наконец, — найди меня в общей гостинной до четырех, у меня потом тренировака.

— Хорошо, не переживай.

Гермиона дождалась, пока он уйдёт, и только потом прислонилась плечом к холодной стене, закрывая глаза. Ей хотелось тишины. Такой, где не нужно всё время быть в контакте с самой собой, с воспоминаниями, с ощущением, что в груди осталось пустое место, форма которого слишком точно совпадает с человеком, от которого ты ушла сама. Но вместо тишины внутри неё жила странная, рваная двойственность.

Она скучала по Рону. По его смеху, который слышала даже сквозь стены. По тому, как он всегда садился слишком близко. По тому, как из любой чепухи делал событие. По тому, что рядом с ним жизнь никогда не бывала до конца серьёзной. И одновременно — она знала, что поступила правильно.

Вот это и было самым мучительным: две правды, которые не отменяли друг друга. Ни одна книга, к её огромному раздражению, не объясняла, как жить внутри таких противоречий, не превращаясь в собственную ошибку.

На последнем уроке она поймала себя на том, что смотрит в окно слишком долго. За стеклом снова моросило. Снегодождь теперь казался почти личным издевательством — серым, вязким, бесконечно нерешительным, как будто даже погода не могла взять на себя труд стать чем-то определённым.

Когда звонок наконец разрезал аудиторию, Гермиона так резко закрыла тетрадь, что перо скатилось на пол. Она наклонилась поднять его, и только тогда заметила, что рукав снова задрался, открывая браслет. Маленькая раковина качнулась у самого запястья. Почему-то именно это добило её сильнее всего за весь день, эта крошечная, нелепая вещь, которую он однажды застёгивал дрожащими пальцами где-то у моря, смеясь и краснея одновременно. Она резко натянула рукав обратно и выпрямилась, чувствуя, как горло снова сжимается.

Нет. Только не здесь, не посреди коридора. Не между старшекурсниками и шёпотом про эссе. Не под взглядом людей, которые всё равно решат, что она просто устала.

Она почти бегом добралась до спальни, закрыла за собой дверь, села на кровать. Просидев неподвижно минут пять, Гермиона будто бы очнулась ото сна и достала планшет. Экран светился в полутьме спальни почти вызывающе спокойно. Гермиона смотрела на него так, будто планшет был не просто вещью, а дверью. Не в другой мир (это было бы слишком романтично даже для её нынешнего состояния), но хотя бы в место, где от неё не требовалось немедленно быть собранной, вежливой, взрослой и уверенной в собственных решениях.

На экране по-прежнему висел его ник. PureSoul с его "давай всё вернём как было". Как иронично. Несмотря на ужасный укол обиды в тот вечер, те мысли и эмоции отдавали внутри лишь глухим эхом и казались ей детской глупостью на фоне всего происходящего теперь. Ей не хотелось ни выяснять, что это было, ни узнавать, что там у него на уме. Впервые в жизни ей было дела не до чьих-то тараканов в голове, ей хватало своих. Гермионе хотелось лишь убежать мыслями куда-то подальше от себя.

Ей вдруг остро, почти до злости, захотелось, чтобы за этим именем стояло что-то простое. Чтобы он оказался кем-нибудь понятным, безопасным, легко объяснимым. Когтевранцем с любовью к красивым формулировкам. Странноватым старшекурсником. Да хоть занудой с манией говорить цитатами. Кем угодно, лишь бы не тем, в кого так страшно было вкладывать больше смысла, чем позволяло расстояние между двумя экранами.

Пальцы всё-таки шевельнулись.

Arithmancer: Эй, астрологический мошенник, разложи мне натальную карту. Очень нужно понять, это у меня жизнь рушится или просто Меркурий опять в истерике.

Сообщение улетело, и Гермиона почти сразу нахмурилась. Прекрасно. Именно так и нужно начинать разговор после дня, в который собственная жизнь ощущалась как руины: с дешёвой полушутки про астрологию.

Несколько минут ничего не происходило, потом под его именем вспыхнуло: печатает…

📩 PureSoul: Смотря насколько всё плохо. Если дошло до натальной карты, боюсь, мы уже на грани тёмной магии.

Arithmancer: Я в отчаянии. Диагностируй.

📩 PureSoul: Уже вижу. Тяжёлый случай. Сатурн давит, Венера молчит, а здравый смысл, вероятно, ушёл в самоволку.

Arithmancer: Звучит правдоподобно.

📩 PureSoul: Я шарлатан высокого уровня.

Гермиона уткнулась лбом в колени и вдруг тихо, почти бессильно усмехнулась. Смех вышел коротким и хриплым, как будто даже он сегодня давался через силу.

Arithmancer: Тогда скажи мне, о великий шарлатан, это у меня просто день неудачный или звёзды коллективно решили, что я им не нравлюсь?

📩 PureSoul: Секунду. Смотрю.

Пауза.

📩 PureSoul: Так. Плохие новости. У тебя классический набор: Меркурий в панике, Луна капризничает, а терпение, судя по всему, иссякло.

Arithmancer: А хорошие?

📩 PureSoul: Ты всё ещё жива.

Arithmancer: Вдохновляюще.

📩 PureSoul: Я не волшебник, я мошенник.

Arithmancer: Ладно, раз уж ты сегодня официально при исполнении, ответь на важный вопрос. Это лечится? Когда хочется лечь лицом в пол и никогда больше не принимать ни одного взрослого решения.

📩 PureSoul: Нет.

📩 PureSoul: Но иногда проходит само.

Гермиона усмехнулась. Простота этого "нет" даже немного успокаивала.

Arithmancer: Ты ужасный специалист.

📩 PureSoul: Зато честный. В моём случае это единственное доступное достоинство.

Arithmancer: Как удобно. Можно хамить людям и прикрываться правдой.

📩 PureSoul: Можно. Но я сегодня был на удивление милосерден, даже не сказал, что натальная карта как метод самодиагностики это уже крик о помощи.

Arithmancer: Тогда считай, что я просто расширяю кругозор.

📩 PureSoul: Опасный путь. Сегодня натальная карта, завтра кристаллы, послезавтра покупаешь благовония у подозрительной ведьмы в Хогсмиде...

Arithmancer: Прекрати. У меня и так тяжёлый вечер.

📩 PureSoul: Тогда как дипломированный шарлатан предписываю: никаких судьбоносных решений сегодня.

Arithmancer: А если я уже?

📩 PureSoul: Тогда предписание опоздало.

Он не спросил "что случилось?". Просто оставил ей пространство, и Гермиона ощутила короткий, почти нелепый прилив благодарности.

Arithmancer: Запишу в жалобную книгу. Шарлатан не успел спасти клиента.

📩 PureSoul: Репутация уничтожена.

📩 PureSoul: Ладно. Раз уж я сегодня при исполнении — что обычно помогает тебе в такие вечера?

Arithmancer: В такие — это какие?

📩 PureSoul: В те, когда натальная карта внезапно становится допустимым методом выживания и планирования жизни.

Arithmancer: Обычно читаю. Или делаю списки. Иногда гуляю. Иногда просто жду, пока всё в голове перестанет шуметь.

📩 PureSoul: И помогает?

Arithmancer: Не всегда. Но мне нравится делать вид, что я хоть что-то контролирую.

📩 PureSoul: Очень милая слабость.

Arithmancer: Прости, что не пью абсент на кладбище.

📩 PureSoul: Как разочаровывающе. Но прощаю.

Arithmancer: А у тебя?

Он долго не отвечал. Слишком долго. Гермиона уже успела пожалеть о вопросе, когда под его ником снова вспыхнуло: печатает…

📩 PureSoul: Тишина. Или когда никто ничего от меня не хочет хотя бы пару часов.

Arithmancer: Это очень конкретно.

📩 PureSoul: Да.

Arithmancer: И у тебя часто так?

📩 PureSoul: Чаще, чем стоило бы.

Ей вдруг захотелось спросить: почему? кто от тебя чего-то хочет?, но это уже было бы слишком.

Arithmancer: Ладно. Сегодня ты полезнее натальной карты.

📩 PureSoul: Лучший отзыв в карьере. Хотя, возможно, и самый тревожный, если ты дошла до таких сравнений, у тебя и правда был плохой день.

Arithmancer: Может быть.

📩 PureSoul: Если ты не говоришь сама, тогда спрошу прямо. Что у тебя всё-таки случилось?

Гермиона уставилась на экран. Внутри неприятно кольнуло, и ответ пришел сам собой.

Arithmancer: Мы уже выяснили, что я тебе никто. Так что откровенничать с тобой у меня нет ни смысла, ни желания.

Несколько секунд ничего не происходило. Потом — печатает… Исчезло. Снова появилось.

📩 PureSoul: Справедливо. Тогда считай, что я ничего не спрашивал.

Гермиона проснулась до будильника, полежала несколько секунд, глядя в потолок, и впервые за последние дни не почувствовала, что грудную клетку придавило чем-то тяжёлым ещё до того, как она успела встать. Пустота внутри никуда не делась, но стала тише, чуть ровнее, будто перестала каждый раз напоминать о себе с порога.

Этого было достаточно, чтобы попробовать прожить этот день чуть лучше, чем вчерашний.

Она оделась без долгих раздумий, собрала волосы, проверила книги, и на секунду остановилась перед зеркалом. Лицо было обычным. Почти. Глаза больше не выглядели так, будто она неделю плакала в подушку, и это уже можно было считать маленькой победой.

— Прорвёмся, — сказала она своему отражению.

Отражение не спорило.

В гостиной было людно. Несколько первокурсников возились у камина с шахматами, Лаванда и Парвати что-то обсуждали у окна, явно не связанное с учёбой, а Гарри с Джинни сидели на подлокотниках одного кресла и выглядели слишком уютно для такого раннего часа. Рон был тут же — у стола, с кружкой чая в руках и каким-то безнадёжно скучающим выражением лица, которое невольно дрогнуло, стоило ему заметить Гермиону. Ойкнув и пробормотав что-то невнятное в сторону Гарри, он вышел из комнаты.

Гермиона тоже справлялась (по-своему). Точнее, очень старалась. На лекции она ответила на два вопроса подряд и даже получила одобрительный кивок от Флитвика. На травологии не перепутала удобрения, хотя Невилл так нервничал рядом с какой-то особенно капризной лианой, что заразил всех вокруг своим напряжением. На истории магии ей удалось ни разу не заснуть — уже достижение, особенно если учесть, что Бинс, казалось, сам был готов заснуть на середине собственной лекции.

Всё шло по школьным рельсам. Часы. Уроки. Коридоры. Шорох мантий. Чужие голоса, не имеющие к ней никакого отношения.

И потому особенно унизительно было, что именно за обедом всё пошло прахом.

Большой зал жил своим обычным полуденным гулом. Гарри говорил что-то про Слизнорта и его нелепую любовь к “маленьким проверкам на внимательность”, Джинни спорила, что это не “маленькие проверки”, а “пасcивно-агрессивный террор”, а Рон сосредоточенно намазывал масло на хлеб с тем видом, будто это работа, требующая военной стратегии.

Гермиона как раз тянулась за чайником, когда по залу прокатилась знакомая волна коротких звуков.

Сначала один, потом другой. Потом десятки сразу.

По коже тут же прошёл неприятный, ледяной ток узнавания. Она почти физически почувствовала, как воздух меняется: люди ещё не успели ничего прочесть, но уже насторожились, уже внутренне потянулись к очередной школьной сенсации, уже приготовились быть свидетелями чего-то чужого и, желательно, неловкого.

— О, нет, — тихо пробормотал Гарри.

Джинни уже достала планшет, и лицо у неё мгновенно изменилось. Совсем чуть-чуть, но Гермиона это заметила.

А потом вокруг стало как-то… странно. Никто не сказал ничего вслух. По крайней мере, не сразу. Но шёпот на дальних столах изменился. Несколько человек подняли головы. Когтевранка с пятого курса уронила взгляд на экран, потом быстро — слишком быстро — посмотрела в сторону гриффиндорского стола. За ней ещё кто-то. И ещё.

Секунда.

Две.

И Гермиона вдруг очень ясно почувствовала, что эти взгляды направлены на неё.

— Что? — спросила она, резко переводя взгляд с Джинни на Гарри. — Что там?

Никто не ответил сразу. Рон, сидевший напротив, медленно, очень медленно поднял голову от своего планшета и начал краснеть, но не ушами, как обычно. Лицом. И это было почти хуже любого ответа.

— Что там? — повторила Гермиона уже жёстче.

Гарри неохотно протянул ей планшет, Гермиона взяла его и опустила взгляд на экран.

💔 Gossip Witch представляет: Топ-5 расставаний этого года

Специальный выпуск перед балом — потому что полезно знать, чьё сердце теперь свободно.

5. Надежда на спокойный учебный год — скончалась ещё в сентябре. Цветы не нужны.

4. Ариадна Флинт и её рейвенкловец — пока она была на тренировках, он, как выяснилось, тоже не терял времени. Как выяснилось, у него отличная посещаемость. И не только занятий.

3. Рон Уизли и Гермиона Грейнджер — золотая ставка Гриффиндора не сыграла. Похоже, даже Поттер не смог удержать эту команду вместе. Хогвартс разочарован.

2. Оливер Хейс (6 курс, Когтевран) и Мэй Чэнь (6 курс, Пуффендуй) — полгода украдкой, один громкий разговор в библиотеке, и теперь мадам Пинс смотрит на всех с подозрением. Говорят, виноват учебник по зельям. А может, и не только он.

1. Финн Каллахан (7 курс, Гриффиндор) и Сара Нотт (7 курс, Слизерин) — два года, два факультета, один финальный поцелуй и слишком много зрителей. Итог до сих пор спорный.

XOXO, Gossip Witch

На секунду в мире исчез звук. Не буквально — где-то по-прежнему звякнула вилка, кто-то закашлялся, стул шаркнул по полу, но всё это ушло куда-то на дальний план, как если бы её голову резко опустили под воду.

О, Мерлин. О, Мерлин, о Мерлин, о Мерлин.

Ей стало жарко так быстро, будто кто-то плеснул кипятком прямо в лицо. Потом — холодно. Потом снова жарко. Щёки вспыхнули, уши, шея, даже пальцы, державшие планшет, казались чужими.

Ей захотелось провалиться под стол. Под пол. Под Хогвартс. Под континент. Куда угодно, лишь бы не чувствовать на себе сотни невидимых взглядов, внезапно вцепившихся в её лицо.

— Это… — выдохнула она, но голос подвёл, сорвался где-то посередине.

Она медленно положила планшет обратно на стол, будто боялась, что если сделает это резко, всё происходящее окажется окончательно реальным.

— Ну что за… — начала Джинни.

— Мерзость, — закончил за неё Гарри.

Рон не сказал ничего. Он сидел неподвижно, стиснув челюсть так сильно, что на скулах обозначились пятна цвета.

Гермиона не могла поднять глаза. Потому что если бы подняла, ей пришлось бы встретиться со всеми этими взглядами сразу: любопытными, сочувственными, жадными, развлекающимися. А у неё сейчас не было ни одной живой клетки, способной это выдержать.

— Я, пожалуй, пойду, — сказала она.

Получилось слишком тихо, слова заглушил наростающий шум голосов. Потом повторила громче:

— Я… я пойду.

— Гермиона, — начал Гарри, но она уже встала.

Стул сдвинулся слишком резко. Кто-то на соседнем столе замолчал. Кто-то наоборот, начал шептаться ещё активнее. Она чувствовала это спиной, кожей, волосами, воздухом вокруг — весь этот ненавистный, липкий интерес к чужой боли.

Рон поднялся тоже.

— Не надо, — сказала она быстро, даже не глядя на него, и вышла из зала почти бегом, чувствуя, как от неловкости её сейчас стошнит.

Весь остаток дня казался одним длинным, унизительным коридором. Не потому что кто-то открыто тыкал пальцем или смеялся в лицо, этого как раз-таки почти не было. Хуже. Намного хуже. Люди просто знали. Вот теперь знали и вели себя с тем особенным, мерзким видом осведомлённости, который всегда появляется у толпы, когда ей подкинули что-то достаточно личное и достаточно безопасное, чтобы это можно было обсудить в полголоса.

На пути к Заклинаниям две девочки с четвёртого курса затихли, когда она проходила мимо.

У лестницы кто-то слишком явно отвёл глаза. На Зельеварении слизеринцы не сказали ни слова, но это молчание ощущалось почти как издевательство.

Гермиона держалаcь спокойно. Почти. Она отвечала, когда спрашивали. Записывала, что нужно. Даже поправила Симуса, когда тот в очередной раз чуть не испортил раствор, по чистому рефлексу, и только потом поняла, что это, видимо, первый за день момент, когда она забыла о собственном существовании хотя бы на десять секунд.

Но внутри всё равно стоял один и тот же унизительный жар от того, что теперь это было не между ней и Роном.

Теперь это принадлежало школе.

Когда вечером они вчетвером всё-таки собрались в гостиной, воздух между ними уже был натянут так, что им можно было резать стекло.

Гарри сидел на подлокотнике кресла, явно стараясь выглядеть нейтрально и невмешивающе, что у него получалось так же убедительно, как у гиппогрифа — роль комнатного питомца. Джинни устроилась на ковре у камина, поджав ноги, и с таким вниманием смотрела в огонь, будто от этого зависела её жизнь. Рон стоял у окна, скрестив руки на груди, и выглядел как человек, которому очень не хочется сейчас быть человеком вообще.

Гермиона ходила по комнате туда-сюда, будто если бы села, то, наверное, не смогла бы уже подняться. В ней всё ещё звенело унижение, и это звенящее напряжение требовало хоть какого-то движения.

— Как это вообще произошло? — воскликнула она наконец, резко останавливаясь. — Как? Мы расстались буквально неделю назад. Неделю. Как это уже знает весь Хогвартс?

Никто не ответил. Это молчание было таким выразительным, что Гермиона медленно перевела взгляд сначала на Гарри, потом на Рона и, наконец, на Джинни.

Та не поднимала глаз, и, казалось, вообще хотела слиться с фоном, чтоб никак не привлекать к себе внимания.

— Джинни, — сказала Гермиона тихо. — Что?

Джинни вздохнула. Один раз. Потом ещё раз, глубже, как человек, которому очень не нравится собственная роль в этой пьесе, но деваться уже некуда.

— Возможно, — сказала она осторожно, всё ещё глядя в огонь, — возможно, это частично моя вина.

Гермиона застыла.

— Что значит “частично”?

— Это значит… — Джинни поморщилась, — одна моя однокурсница увидела Рона в очень… эээ… подавленном состоянии.

— Подавленном? — мрачно переспросил Рон.

— Ты выглядел так, будто тебя переехала телега, а потом вернулась добить, — честно сказала Джинни. — Она спросила, что с тобой. Я сказала, что ты тяжело переживаешь разрыв.

Повисла тишина, после которой любой следующий звук неизбежно будет хуже предыдущего.

— Ты... что? — переспросила Гермиона очень тихо.

Джинни наконец подняла на неё глаза.

— Я не объявляла это на весь Большой зал, Гермиона.

— Нет, конечно, — отозвалась та. — Всего лишь сказала это одной однокурснице.

— Не одной, — неловко призналась Джинни. — Там… были ещё люди.

— Великолепно, — прошептала Гермиона, закатив глаза. — Просто шик.

Рон резко оттолкнулся от окна.

— Джинни, ты с ума сошла? — вспыхнул он. — Это вообще-то не история для факультетского обсуждения!

— Я не обсуждала! — тут же вспыхнула она в ответ. — Она спросила, что с тобой! Ты выглядел ужасно!

— Спасибо, очень поддерживает.

— Да не в этом дело!

Гарри быстро вмешался, пока они не сорвались окончательно:

— Эй, спокойно!

Но спокойно уже не было. Гермиона смотрела на Джинни и чувствовала, как внутри снова поднимается тот самый липкий жар.

— Ты вообще понимаешь, что именно меня бесит? — спросила она, и голос у неё дрожал не от слабости, а от злости. — Не то, что люди знают. А то, что меня будто выставили посреди площади, и это теперь не моя личная жизнь, а школьная постановка.

— Рано или поздно все равно бы узнали, — сказала Джинни уже тоже раздражённо. — Вы же не могли вечно делать это скрывать.

— Это не повод помогать Gossip Witch!

— Я ей не помогала!

— Джинни, — сказала Гермиона, — ты буквально отдала школе нас на растерзание.

Джинни вскочила на ноги.

— О, прости, пожалуйста, что я не подумала, будто информация о том, что ты и Рон расстались, должна храниться в сейфе Министерства! Это же не тайна века!

— Для меня — тайна! — сорвалось у Гермионы. — Это касается только меня и Рона!

И вот после этой фразы стало совсем тихо. Рон провёл рукой по лицу и глухо сказал:

— Меня тоже, если что, не радовало стать главным героем этой трагикомедии.

Гермиона резко повернулась к нему.

— Я знаю.

— Нет, по-моему, не знаешь, — ответил он раздражённо. — Это ты можешь запереться в комнате или спрятаться в библиотеке за книгами, а я должен ходить на квиддич, сидеть в команде, со всеми разговаривать и делать вид, что все нормально, держать лицо. — Он зло усмехнулся. — Ах, если бы ты знала, как меня уже заманало всё время его держать.

— Ты думаешь, мне было лучше? — вскинулась Гермиона.

— Я думаю, никому из нас не было лучше! — рявкнул он.

Гарри снова попытался вклиниться:

— Ладно, давайте без…

— Нет, Гарри, — отрезала Джинни, уже на взводе. — Потому что я тоже не собираюсь сидеть и делать вид, что я тут единственная преступница. Я сказала это не потому, что хотела кого-то унизить. А потому, что Рон выглядел так, будто его действительно надо спасать. И потому, что, да, я подумала — все всё равно узнают. Потому что это Хогвартс. Здесь даже если ты чихаешь слишком грустно, через полчаса у этого уже есть теория, мотив и три свидетеля!

Гермиона открыла рот, но не сразу нашла, что сказать, потому что, как это часто бывало с Джинни, та одновременно была и не права, и права, и от этого хотелось кричать ещё сильнее.

— Я просто… — Гермиона резко выдохнула. — Я ненавижу это. Ненавижу быть в центре внимания. Ненавижу, что люди теперь будут смотреть и думать, что знают, кто из нас кого бросил, кто больше виноват, кто больше страдает. Ненавижу, что это теперь выставлено на всеобщее обозрение.

Рон устало опустился в кресло и уставился в пол.

— Да, — сказал он после паузы. — Это я тоже ненавижу.

И почему-то именно эта тихая, выдохшаяся фраза разрядила воздух в комнате. Гарри потёр шею, явно мечтая оказаться сейчас километрах в двух отсюда.

— Может… — начал он осторожно, — может, хотя бы сегодня не будем искать, кто виноват больше?

— Отличная идея, — буркнул Рон. — Потому что очередь желающих, кажется, уже выстроилась.

Джинни закатила глаза, но уже без прежнего огня.

— Я не хотела делать хуже, — сказала она, на этот раз глядя прямо на Гермиону. — Правда. Я просто… сказала лишнее. И не подумала, как быстро это разнесётся.

Гермиона сжала губы. Ей всё ещё хотелось злиться, и она злилась. На школу, любителей сплетен, и Джинни. На себя за то, что эта злость опять оборачивалась стыдом. На весь этот замок, который, кажется, давно перестал отличать личное от общего развлечения.

Но у злости тоже был предел.

— Я знаю, — сказала она наконец. — Просто… в следующий раз, если моя жизнь начнёт разваливаться, можно хотя бы не помогать ей стать публичным достоянием.

Джинни скривилась.

— Простите. Я не хотела, правда.

Хогвартс снаружи продолжал жить своей жадной, шумной жизнью. Gossip Witch, наверное, уже собирала лайки и комментарии. Полшколы, скорее всего, прямо сейчас обсуждала их, с той жадной уверенностью, которая бывает только у людей, не имеющих к происходящему никакого отношения.

А внутри этой комнаты осталось только одно, почти детское и очень упрямое чувство: как же чудовищно несправедливо, что даже горевать здесь приходится у всех на виду.

* * *

Гермиона не осталась в гостиной надолго. Гарри выглядел так, словно мысленно составлял план побега через окно, Джинни уже молчала, упрямо и сердито, а Рон сидел в кресле, уставившись в огонь с тем выражением лица, которое всегда означало: либо он вот-вот что-то скажет, либо лучше отойти на безопасное расстояние. Гермиона не захотела проверять, какой из вариантов окажется верным.

— Я в библиотеку, — сказала она, поднимаясь.

Никто не попытался её остановить, и это было правильным решением. Коридоры уже начали пустеть. Вечерний Хогвартс всегда становился другим — не тише, нет, просто его шум делался глуше, как будто каменные стены втягивали в себя лишние голоса и оставляли только шаги, кашель, шорох страниц, хлопки дверей где-то далеко. По пути ей встретились двое пуффендуйцев с ворохом свитков, первокурсник, который нёс чернильницу с таким видом, будто это не чернила, а взрывчатка, и Пивз, лениво висевший под потолком и напевавший что-то крайне неприличное про “разбитые сердца и плохо закрытые рты”. Гермиона даже не подняла головы.

В библиотеке было пусто. А, нет, не совсем: в дальнем углу кто-то с пятого курса шептался над конспектами, у окна сидела Луна с каким-то томом вверх ногами, а мадам Пинс скользила между стеллажами с привычным видом человека, который в любой момент готов убить за загнутый угол страницы. Но всё равно тут было достаточно тихо, чтобы можно было притвориться, будто мир снова устроен логично.

Гермиона выбрала дальний стол у стеллажа с периодикой и выложила перед собой книги. Трансфигурация. Руны. Она честно открыла первую тетрадь, прочитала заголовок, потом ещё раз, потом уставилась на собственный почерк так, будто видела его впервые в жизни. Буквы не складывались ни во что полезное. Мысли не хотели идти по рельсам. Всё внутри по-прежнему упрямо крутилось вокруг одного и того же: пост, взгляды, Джинни, стыд, унижение, Рон, Гарри, и снова взгляды. И тогда Гермиона со злым, почти удовлетворённым вздохом захлопнула учебник.

— Ну конечно, — пробормотала она себе под нос. — Прекрасный академический вечер.

Если уж мозг отказывался работать в нормальном режиме, оставался другой способ вернуть себе контроль. Она вытащила блокнот с более плотной бумагой, тот самый, куда в последние месяцы записывала наблюдения по Gossip Witch. Их было не так уж много, если уж начистоту.

На чистой странице она написала:

Пост от сегодняшнего дня — “Топ-5 расставаний”.

Потом ниже:

— формат меняется под инфоповод

— выпуск “перед балом” = привязка к настроению аудитории

— личное подаётся как развлечение

— пост не про одну пару, а про рейтинг = нормализация жестокости

— знает о нашем расставании максимум через неделю после события

— источник внутри Гриффиндора?

— Джинни подтвердила утечку через разговор с однокурсницей

— Gossip Witch умеет ждать, пока слух дозреет

Гермиона остановилась, поднесла перо к губам и нахмурилась. “Умеет ждать, пока слух дозреет” — это было важно. Очень. Автору нравится не просто ловить голую информацию, не просто пересказывать, а именно выбирать момент, в который слух уже достаточно живой, чтобы ударить.

Она быстро добавила:

— автор понимает драматургию

— предпочитает не первый импульс, а максимально “удачный” момент для публикации

— посты строятся вокруг общественного эффекта, а не вокруг факта

Стало чуть легче, и так всегда работало: когда эмоцию удавалось разложить на составляющие, она переставала быть только эмоцией. Становилась задачей. А с задачами Гермиона всегда жила лучше, чем с чувствами. Она уже собиралась дописать что-то про лексические повторы, когда планшет тихо завибрировал.

Гермиона замерла. Потом, не давая себе слишком много времени на раздумья, взяла его со стола и открыла сообщение.

📩 PureSoul: Назови две вещи, которые могли бы тебя сейчас порадовать.

Она уставилась в экран. Это было… странно. Не “как дела?”, не “ты жива?”, не ещё один укол. Гермиона медленно откинулась на спинку стула. Так, две вещи. На секунду ей захотелось ответить чем-нибудь личным. Например: “Тихий заговор против Gossip Witch и возможность исчезнуть из замка на неделю.” Но это бы выдало её с головой.

Она посмотрела на стол, на белое перо, лежавшее рядом — уже не новое, с чуть примятым кончиком, из тех, что в Хогвартсе вечно ломаются, теряются или просто однажды перестают писать в самый неподходящий момент. И написала:

Arithmancer: Какао.

Arithmancer: И белые перья. Нормальные, которые не портятся через три дня.

Ответ пришёл почти сразу.

📩 PureSoul: С перьями ты сейчас сказала до жути знакомую вещь. Следишь за мной?

Гермиона фыркнула.

Arithmancer: Это больной вопрос для всех, кто хоть немного учится.

📩 PureSoul: Так и есть.

Пауза.

📩 PureSoul: Ладно. Принимается.

И всё. Гермиона ещё несколько секунд смотрела на экран в ожидании, потом покачала головой и вернулась к блокноту.

— Ну конечно, — тихо пробормотала она. — Очень содержательно.

И всё же уголок её губ дрогнул. Следующие полчаса прошли уже не так бесполезно. Она действительно дописала эссе по защите, разобрала конспекты по рунам, даже нашла в старой статье по магическим сетям интересную сноску о типах анонимного распространения информации. Когда мадам Пинс наконец начала своим особенно скорбным голосом выгонять задержавшихся учеников, Гермиона собрала вещи и медленно пошла обратно в башню.

Коридоры к этому часу опустели. Факелы горели мягче, отбрасывая длинные тени. Где-то на шестом этаже кто-то хохотал так громко и заразительно, будто никаких Gossip Witch, расставаний и внутренних катастроф в природе вообще не существовало. Жизнь, как всегда, продолжала идти с оскорбительной уверенностью.

Гермиона поднялась в спальню, стараясь не думать вообще ни о чём. Хотелось просто дойти, снять мантию, умыться и лечь спать, желательно именно в таком порядке, не давая мыслям ни малейшего шанса снова зацепиться друг за друга и раскрутиться во что-то тяжёлое.

Она толкнула дверь, вошла в комнату и уже почти машинально потянулась снять сумку с плеча, когда взгляд зацепился за что-то. На тумбочке, прямо на её тумбочке, стояла чужая кружка. Гермиона замерла так резко, будто и комната внезапно стала чужой. Это была обычная керамическая кружка из кухни, тёмная, чуть шероховатая, с тонкой трещинкой у ручки, которую она, кажется, уже где-то видела раньше. Над ней поднимался слабый пар, и по всей комнате разносился легкий запах какао — шоколадный, молочный, тёплый, почти домашний. Рядом лежало белое перо, совсем новое, идеально ровное, без единой замятой ворсинки.

Гермиона медленно поставила сумку на пол. В комнате никого не было. Лаванда и Парвати ещё не вернулись. Всё выглядело так буднично, так спокойно, что от этого становилось почти жутко. Она подошла ближе. Первая мысль была совершенно глупой: этого не может быть. Вторая — ещё глупее: это может быть кто угодно.

Гермиона осторожно коснулась пальцами тёплой керамики, и по коже тут же прошло тихое, очень странное электричество. Это было не любопытство, а что-то гораздо опаснее: ощущение, что кто-то невидимый только что пересёк границу, которую пересекать не должен был. Немое доказательство того, что за экраном всё-таки есть человек. Настоящий. В этом замке, где-то в тех же коридорах, под теми же каменными сводами, в ту же самую ночь.

Ей стало трудно дышать. Гермиона медленно села на кровать, не отрывая взгляда от кружки, и только тогда поняла, что сердце у неё бьётся слишком быстро.

Я начинаю ненавидеть Gossip Witch. Не той вялой, бытовой ненавистью, которой обычно удостаиваются вещи вроде сырой погоды, ранних подъёмов или идиотов, которые считают, что слово “ирония” делает их автоматически умнее. Нет, это что-то другое. Такое раздражение, которое не вспыхивает и не проходит, а оседает где-то внутри, как мелкая металлическая стружка под кожей: не смертельно, но достаточно, чтобы чувствовать её в каждом движении.

Раньше Gossip Witch был просто ещё одной школьной заразой, досадной и шумной, местами забавной в своём убожестве. Он/она делают то, что толпа делает всегда, когда ей скучно: берёт чью-то неловкость, чьё-то унижение, чью-то ошибку или боль и оборачивает это в развлечение. Хогвартс вообще поразительно талантлив в умении притворяться, что чужая жизнь существует исключительно для всеобщего обсуждения.

Но всё изменилось в тот момент, когда я вдруг поймал себя на том, что некоторые посты теперь раздражают меня не как явление, а как личное оскорбление. Хотя эта падла ни разу не упомянуло моё имя. Смешно, правда?

Это даже не приходит одной ясной мыслью, такие осознания в целом редко приходят внезапно. Сначала ты просто замечаешь, что какой-то пост бесит чуть сильнее остальных. Потом — что следишь за реакциями людей дольше, чем собирался. Потом — что тебе не всё равно, кто именно читает, кто хмыкает, кто пересказывает. И только после этого доходит простая, крайне неприятная вещь: что тебя задевает уже не сайт сам по себе, а то, что именно он транслирует.

В тот день это стало особенно очевидно. Я стоял у лестницы между вторым и третьим этажом, делая вид, что выбираю, куда идти дальше, хотя на самом деле просто тянул время. В школе перед балом всегда творится коллективное помешательство: мантии, списки приглашённых, репетиции, завышенные ожидания, драматические паузы в коридорах, будто все разом решили, что им по шестнадцать не в плохом смысле, а в самом театральном из возможных. Меня это раздражает, поэтому иногда я выбираю самый приемлимый способ взаимодействия с действительностью — стою в стороне и мысленно презираю человечество.

И вот по коридору снова прокатилась знакомая волна. Уже по звуку можно было понять: Сплетница выложила что-то свеженькое. У младших это всегда вызывает почти животный восторг, у старших — более ленивый интерес, но сути это не меняет. Толпа по-прежнему остаётся толпой, просто с возрастом начинает лучше изображать дистанцию.

Я не открыл уведомление сразу, лица вокруг и без того были достаточно красноречивыми.Человеческая природа в трёх актах, без антракта. Когда я всё-таки прочитал пост, первое чувство было даже не злостью, а презрением к стилю. Серьёзно. Это уже, кажется, становится профессиональным заболеванием. Я сначала цепляюсь к ритму текста, к тому, где поставлена пауза, где шутка слишком ленива, где автор жмёт на очевидное, потому что не способен на более тонкий удар, и только потом, уже с опозданием в несколько секунд, до меня доходит смысл.

Топ-5 расставаний. Конечно же, с гадкой, нарядной упаковкой, в которой чужая боль кажется школьным контентом. А потом я дочитал до их пункта. Уизли и Грейнджер. И тут всё внутри резко стало не завуалированным, а очень конкретным, потому что я был незримой частью происходящего.

После их разрыва Грейнджер изменилась первой. Остались те же волосы, те же книги, та же манера отвечать на уроках быстро и слишком точно, словно сама реальность обязана быть аккуратной, если она достаточно собранная. Но взгляд… взгляд иногда уезжал куда-то вбок, на полсекунды дольше, чем нужно. Иногда она останавливалась посреди коридора так, будто мозг на секунду забывал, куда именно должен вести тело дальше. Иногда отвечала людям с идеальной вежливостью, и это было почти хуже любого срыва, потому что именно так выглядят люди, которые уже ушли внутрь себя, но ещё не могут себе этого позволить полностью.

Уизли, наоборот, страдал громко, ну или мне так казалось, потому что у меня был контекст. В нём всё всегда наружу: злость, радость, ревность, растерянность, обида. Всё имеет звук, жест, движение. И если Грейнджер умеет превращать боль в функциональность, то Уизли превращает её в отчаянную попытку быть как обычно, которая на самом деле только сильнее выдаёт, что “обычно” больше нет.

Особенно это стало заметно на квиддиче. Я видел его на тренировках, наблюдал за ним на поле, замечал это раздражающее, жалкое и почему-то очень человеческое усилие — держаться за роль, которая раньше получалась легче. Он хуже двигался, хуже реагировал, хуже играл, слишком явно стараясь доказать всем, и, наверное, прежде всего себе, что ничего не сломалось окончательно.

Наблюдать за этим было… неприятно. Не потому что я внезапно полюбил Уизли. Не сходи с ума, дорогой мир. Всё это происходило рядом с тем знанием, которое было только у меня. Я знал нечто лишнее. Не всю правду, но её скрытый подтекст. Ночные разговоры. Осторожность Грейнджер. Её вопросы, которые были не про астрологию. Её попытки сделать вид, что всё это незначительно. То, как она возвращалась именно тогда, когда внутри у неё уже совсем не оставалось воздуха. От этого всего я ощущал себя молчаливым соучастником.

Конечно, я не публиковал пост, не сливал информацию, не нашёптывал в уши школе сплетни, но внутри всё равно сидело мерзкое, очень нерациональное чувство причастности. Как будто я тоже приложил руку к тому, что их жизнь перестала быть их собственной.

Я не даю этой мысли оформиться до конца. Потому что некоторые мысли, если их структурировать нормально, сразу начинают требовать от тебя честности, а я устал от себя чего-то требовать.

* * *

С пером было просто, до смешного просто. Если бы кто-то сказал мне месяц назад, что в какой-то момент моей жизни меня будет занимать вопрос школьных перьев, я бы, наверное, посмотрел на него с тем выражением лица, которым обычно удостаиваю особо глупые заявления. Но вот мы здесь. Среди всех возможных деталей именно белое перо почему-то застряло у меня в голове намертво.

Может, потому что в этом была она. Не в романтическом смысле, не подумайте. А в человеческом. В бытовом. В том странном, очень точном способе говорить о себе через мелочи. Не “мне грустно”, не “мне тяжело”, не “мне нужен кто-то рядом”. Нет. Белые перья, те, которые не портятся через три дня.

Это была Грейнджер в чистом виде: даже на грани эмоционального распада её всё равно раздражает плохая канцелярия.

Я тогда, помню, даже усмехнулся. Один, в пустом коридоре, как последний идиот. Достать перо оказалось оскорбительно легко. В кабинете Флитвика лежали новые запасы для старших курсов, аккуратно рассортированные по коробкам, как будто сам порядок вещей решил угодить Гермионе Грейнджер через моё унизительное посредничество. Я перебрал несколько, прежде чем выбрал одно — самое ровное, самое белое, самое безупречное. Потом с минуту смотрел на него и думал, не выглядит ли всё это слишком… старательно. Потом я решил, что раз уж я опускаюсь до человеческих слабостей, и падение уже состоялось, можно хотя бы провести его качественно.

С какао всё было хуже. Во-первых, у меня нет репутации человека, который носит людям тёплые напитки. Это, прямо скажем, не тот образ, который я строил себе с детства. Я не тот человек, у которого в руках органично смотрится кружка какао, только если речь не идёт о том, чтобы плеснуть её кому-нибудь в лицо. Во-вторых, домовые эльфы обладают пугающей интуицией. Я всегда это подозревал, но в тот вечер получил прямое подтверждение. Стоило мне сказать, что мне нужно какао, как один из них посмотрел на меня таким взглядом, будто только что увидел редкое астрономическое явление: “Малфой проявляет признаки странной человечности, срочно записать в хроники”.

— С зефиром? — спросил он.

— Нет, — отрезал я слишком быстро.

— Со сливками?

— Нет.

— С корицей?

— Это допрос?

Эльф ничего не ответил, но, клянусь, в его молчании было осуждение. Я ждал в коридоре у кухни, засунув руки в карманы и изо всех сил стараясь не думать о том, насколько абсурдна вся ситуация. В одной руке у меня должно было оказаться какао для Грейнджер. В кармане уже лежало новое белое перо. И это не было частью плана, не давало мне преимущества, не приближало к артефакту, не спасало семью и не улучшало шансы выжить.

То есть с любой рациональной точки зрения было совершенно бессмысленно. Наверное, именно поэтому я это и делал.

Кружку я выбрал сам, без дурацких узоров, без розочек, без каких-то особенно уютных намёков. Самую нейтральную из возможных. И всё равно, когда я нёс её по коридору, чувствовал себя человеком, который вот-вот будет разоблачён в каком-то особенно унизительном преступлении.

До её спальни я добрался без приключений. Хогвартс умеет быть сговорчивым, когда хочет, и полностью враждебным, когда ты хоть на секунду поверишь в своё превосходство. В тот вечер он, видимо, решил просто понаблюдать. Я вошёл, поставил кружку на тумбочку, положил рядом перо и застыл на секунду дольше, чем следовало. Всё выглядело не так, как я представлял. Комната, в которой меня быть не должно. И две вещи, оставленные слишком явно, чтобы это можно было списать на случайность.

Я ушёл почти сразу, и только в коридоре позволил себе нормально выдохнуть. После этого ещё минут десять ходил по замку, пытаясь избавиться от ощущения, что только что совершил что-то значительно более интимное, чем планировал. Не потому, что какао — это великий романтический жест, я дурак, но не идиот. Это был слишком маленький, слишком домашний, слишком настоящий знак внимания. Такой, который обычно значит больше, чем должен. Отвратительно. И всё же мне стало легче.

* * *

Бал меня раздражает ещё до того, как начался. Он раздражает меня как идея. Как концепция. Как массовое соглашение на несколько часов притвориться, будто у всех есть время и моральное право на чудо. В Хогвартсе это почему-то работает безотказно: стоит развесить светящиеся ленты, напустить музыки, подправить освещение, и толпа уже готова делать вид, что не происходит ничего страшнее неудачного приглашения на танец.

Меня почти тошнит, но не из-за самого бала, бал — это просто декорация. Меня бесит контраст. Этот лоск, это ожидание магической ночи, эти разговоры о платьях и мантиях, о том, кто с кем пойдёт, кто кого пригласил, кто кого не пригласил, кто на кого посмотрел за завтраком, кто слишком долго держал чью-то руку у лестницы. Всё это происходит на фоне вещей, о которых они даже не догадываются. Или догадываются, но в той удобной, расплывчатой форме, которая не мешает пить пунш и мечтать о поцелуях под гирляндами.

Волан-де-Морт не отменяет школьные развлечения. Это почему-то особенно мерзко. Мир не приостанавливается из уважения к приближающемуся кошмару. Он продолжает производить фальшивые праздники, сладости, школьные шуточки, любовные драмы и эссе по трансфигурации, как будто всё это не сосуществует в одном и том же времени. А оно сосуществует.

Именно в этом, наверное, и есть главная подлость реальности: она не делит жизнь на роскошь и ужас, а подаёт тебе их вместе, как готовое блюдо.

В коридорах уже неделю обсуждают бал так, будто это дипломатический саммит. Пэнси успела пережить как минимум три эмоциональных кризиса только из-за причёски. Половина школы озабочена тем, кто с кем войдёт в зал, вторая половина — тем, как сделать вид, что их это не волнует. Даже преподаватели, кажется, решили временно подыграть этому коллективному бреду.

Я бы с удовольствием проигнорировал всё это полностью, но бал, как назло, ещё и полезен, потому что пока все будут в одном месте — в одном зале, под одним потолком, занятые своим отражением в чужих глазах, — замок станет другим. Более пустым. Более отвлечённым. Более уязвимым. А мне нужен именно такой Хогвартс. Тот, в котором можно ходить по коридорам без лишних свидетелей. Тот, в котором дверь, артефакт и ключ на пару часов снова становятся важнее школьной социальной комедии.

Я стоял сегодня у окна в пустом классе и смотрел, как на карнизе медленно тает снег. В голове при этом шла довольно мерзкая, но логичная арифметика.

Пойти?

Не пойти?

Появиться для вида?

Сколько времени провести в зале, чтобы отсутствие не бросалось в глаза?

Нужно ли алиби?

Нужно ли вообще делать вид, что мне есть дело?

Ответы неприятно рациональны.

Да, стоит пойти.

Хотя бы ненадолго.

Появиться. Дать себя увидеть. Изобразить участие. Может быть, даже перекинуться парой слов с кем-то достаточно наблюдательным, чтобы потом в нужный момент вспомнить: Малфой точно был на балу, я его видел. А потом исчезнуть.

Толпа — лучшая ширма. Все люди думают, что шум привлекает внимание, а на деле он его рассеивает. В этом и будет смысл вечера, и всё же, к моему глубочайшему раздражению, в мысль о бале всё время пытается просочиться что-то лишнее.

Не “хочу ли я туда пойти?”, нет, не хочу. В место этого я думаю “что там будет?”, кто как будет выглядеть.

Кто с кем придёт. Будет ли Грейнджер. Пойдёт ли она вообще после всего этого.

И, что ещё хуже, если пойдёт — смог бы я её узнать без подсказок.

Я резко обрываю эту мысль. Дверь не откроется от того, что я буду стоять в углу и ненавидеть человечество в красивом освещении.

План очень простой:

1. появиться ровно настолько, чтобы моё присутствие отметили;

2. исчезнуть ровно настолько быстро, чтобы не пришлось никого терпеть;

3. использовать всеобщее помешательство себе на пользу;

4. не отвлекаться.

Идеальный план. То есть почти наверняка обречённый развалиться в ту же секунду, как в него вмешаются люди, особенно если среди этих людей окажется одна совершенно невыносимо красивая ведьма, у которой теперь, вероятно, есть новое белое перо, кружка какао и слишком много причин искать мои глаза в толпе.

Я снова обрываю эту мысль. Слишком поздно, конечно. Некоторые вещи уже начинают жить в голове отдельно от твоего разрешения.

Я прислоняюсь виском к холодному стеклу и смотрю, как снаружи сгущается вечер. Хогвартс медленно готовится к очередной своей маленькой иллюзии. Музыка. Свет. Платья. Вдохновлённые идиоты. Лица, скрытые магией. Надежда на чудо. Всё это на фоне надвигающегося пиздеца, которому совершенно плевать на школьный календарь.

И в этом, возможно, самая точная метафора всего происходящего. Они будут танцевать. Я буду искать артефакт. Где-то между этим кто-нибудь снова разобьёт себе сердце. И замок, как всегда, сделает вид, что это просто ещё один вечер.

Почти хочется поаплодировать постановщику.

О том, что в конце декабря будет новогодний бал, Хогвартс знал заранее. Это входило в число тех вещей, которые не требуют официального объявления, потому что существуют в школьной жизни так же прочно, как экзамены, квиддич и общая убеждённость второкурсников, что именно их курс переживает самые тяжёлые времена в истории магического образования.

К середине декабря бал уже жил отдельной жизнью. Девочки в спальнях обсуждали платья так, будто от длины рукава зависела судьба человечества, мальчики делали вид, что им всё равно, и тем самым только сильнее выдавали, что им далеко не всё равно, а в коридорах то и дело вспыхивали разговоры: кто с кем пойдёт, кто кого позовёт, кто уже успел опозориться, а кто, наоборот, держится подозрительно уверенно.

Лаванда говорила о причёсках с таким трагическим надрывом, будто выбирала не локоны на вечер, а стратегию выживания в военное время. Парвати спорила с ней про цвет ткани. Джинни, как обычно, делала вид, что относится ко всему этому с ироничным спокойствием, но Гермиона слишком давно её знала и прекрасно видела: у Джинни тоже были свои планы на этот вечер, просто она умела не превращать их в спектакль до последней минуты.

Гермиона бал не то чтобы игнорировала, но и не жила им. Мысль о нём существовала где-то на периферии: платье у неё уже было, идти, если честно, особенно не хотелось, но и отказываться не имело смысла. После осени, зимы, Gossip Witch и расставания с Роном, которое уже успели обсудить все школьники, от мала до велика, обычный новогодний бал казался почти утомительно предсказуемым. Танцы, сладости, нелепые разговоры, чей-нибудь пьяный смех, чужие пары, слишком громкая музыка и Гарри, который будет сносно танцевать только потому, что Джинни смотрит на него так, будто он и без ритма прекрасен.

Обычная школьная жизнь, в общем.

В понедельник за обедом всё изменилось. Большой зал жил обычным полуденным шумом. Ложки звенели о тарелки, первокурсники у самого прохода умудрялись одновременно есть, орать и ронять на себя подливку, а Джинни сидела рядом с Гермионой с таким мрачным видом, будто лично объявляла траур.

— Это возмутительно, — сказала Джинни, с ненавистью протыкая вилкой кусок картофеля. — Абсолютно, глубоко и непростительно.

Гарри оторвался от стакана.

— Что именно?

— Они отменили тренировку, — ответила Джинни. — Потому что, видите ли, “все должны успеть подготовиться к балу”. К балу, Гарри!!! К танцам. К коллективному помешательству на тему, кто с кем пойдёт.

Рон фыркнул.

— Ты говоришь так, будто тебя саму туда тащат силой.

— Меня не тащат, — отрезала Джинни, — но квиддич хотя бы полезен, и я могу там сиять. А это что? Массовая истерия в красивой упаковке.

Гарри усмехнулся и наклонился к ней чуть ближе.

— Ты и так у меня самая лучшая охотница, — сказал он с притворной серьёзностью. — Уже украла кое-что поважнее квоффла.

Джинни медленно повернула к нему голову.

— Да, и что же?

— Моё сердце, вообще-то, — невозмутимо ответил он. — И, между прочим, без единого нарушения правил.

Рон издал такой звук, будто его одновременно стошнило и растрогало.

— Мерлин, Гарри, — простонал он. — Ты сейчас серьёзно это сказал вслух?

Джинни рассмеялась, толкнула Гарри плечом и всё-таки улыбнулась.

— Ладно, — сказала она. — Это было ужасно.

— Но сработало, — заметил Гарри.

— К сожалению, да.

Гермиона невольно улыбнулась в чашку и как раз собиралась что-то ответить на тему бала, когда у преподавательского стола поднялась МакГонагалл. Обычно для тишины ей не нужно было делать ничего, кроме как просто встать. Так вышло и сейчас: зал постепенно затих сам, словно каждый понимал, что в её молчании уже содержится просьба не испытывать судьбу. Рядом с ней стоял Флитвик и выглядел подозрительно оживлённым. Это всегда означало одно из двух: либо он собирался объявить что-то действительно интересное, либо кто-то придумал новую разновидность “магического прогресса”, которая на деле грозила очередной школьной катастрофой.

— Внимание, — сказала МакГонагалл. — У меня объявление, касающееся праздничного вечера в пятницу, двадцать девятого декабря.

По столам тут же пробежала волна шорохов. Лаванда выпрямилась так резко, будто только этого и ждала, Падма перестала жевать. На слизеринском столе несколько человек синхронно подняли головы. Даже Симус, только что рассказывавший что-то особенно экспрессивное Невиллу, заткнулся на полуслове.

— В этом году, — продолжила МакГонагалл, — традиционный новогодний бал пройдёт в изменённом формате.

Шёпот усилился, а Флитвик прямо засветился.

— А именно, — сказала она, чуть повысив голос, — в этом году Хогвартс проводит Ночь Без Имён.

На этот раз тишина продержалась ровно секунду. Потом зал взорвался шепотом и голосами. Лаванда издала звук, в котором восторг и ужас звучали почти неотличимо.

Симус громко переспросил:

— Чего?

МакГонагалл подождала ещё пару секунд, давая хаосу выгореть до приемлемого уровня.

— Если вы продолжите реагировать так, будто это бесплатная ярмарка глупостей, — сухо заметила она, — мероприятие закончится, не начавшись.

Шум заметно стих. Флитвик сделал шаг вперёд, сцепив ладони с таким видом, будто только и ждал этого момента.

— Ночь Без Имён, — сказал он с явным удовольствием, — одна из старых зимних традиций Хогвартса, давно не проводившаяся в школе. Когда-то его устраивали в память о Зимнем перемирии — легендарной ночи, когда ученики разных факультетов и даже разных школ провели вечер под чарами неузнавания, чтобы говорить друг с другом не как “когтевранец”, “гриффиндорка”, “магглорождённый” или “чья-то наследница”, а просто как люди.

По залу пробежала новая волна голосов.

— С тех пор, — продолжил Флитвик, — в школе сохранилась старая формулировка. В ночь Бала Незнакомцев магия скрывает имя, лицо и голос, чтобы хотя бы раз человек мог быть услышан без своей предыстории.

МакГонагалл, как всегда, не дала романтическому настроению расползтись слишком далеко.

— В этом году, — сказала она, — мы решили возродить традицию. И именно сейчас, а не в день исторической годовщины, по очень простой причине. За последние месяцы школа слишком увлеклась ярлыками, слухами и удовольствием от того, чтобы сводить всех людей к одной-единственной роли. Ночь Без Имён задумана как напоминание: вы способны существовать и вне этого.

На слове “слухами” по залу прошла короткая, неловкая волна. Gossip Witch не называли вслух, в этом не было необходимости. Её тень и так уже жила в каждом углу замка.

— В пятницу днем, — продолжила МакГонагалл, — каждому участнику будет выдан индивидуальный флакон зачарованного зелья. Зелье следует выпить в своей комнате или гостиной, до выхода в коридоры. После этого дежурные старосты и преподаватели наложат закрепляющие чары. Вы выйдете к балу уже изменёнными.

Это вызвало новый всплеск реакции.

— То есть прямо в коридорах уже никто никого не узнает? — прошептал Дин у них за спиной.

— Похоже на то, — так же тихо ответил Гарри.

— Отлично, — буркнул Симус. — Идеальный способ опозориться анонимно.

Флитвик, кажется, был в полном восторге от каждого нового вопроса.

— Зелье изменит внешность, исказит голос, сгладит наиболее узнаваемые черты и временно скроет любые маркеры, по которым вас можно было бы слишком легко определить. Оно не стирает личность, — добавил он с особым нажимом, — а только убирает то, что делает вас немедленно опознаваемыми для окружающих.

— А если я превращусь в девчонку? — громко спросил Симус, вызвав новый взрыв смеха.

Не успел Флитвик ответить, как Рон, не поднимая головы от тарелки, бросил в никуда:

— Это возможно только если ты сам этого по-настоящему хочешь.

За их столом стало подозрительно тихо, Симус повернулся к нему всем корпусом.

— Откуда ты, во имя Мерлина, это знаешь?

Рон на секунду замер, потом пожал плечами:

— Услышал, когда стоял у учительской. Флитвик кому-то объяснял, как работают чары. Они, типа, не ломают… ну… внутреннее ощущение себя.

МакГонагалл между тем закончила:

— До полуночи запрещено раскрывать своё имя, факультет или любую другую информацию, позволяющую установить вашу личность наверняка. Любая попытка обойти правило приведёт к немедленному снятию чар. Нарушитель покидает бал.

— Это уже звучит как шпионская операция, — пробормотал Гарри.

— Не давай Рону идей, — тихо сказала Джинни.

Когда преподаватели сели, зал снова заполнился шумом, но теперь это был уже не обычный гул. Он стал возбужденным, почти электрическим. Все обсуждали одно и то же: как именно они будут выглядеть, можно ли будет узнать кого-то по походке, как вообще разговаривать с человеком, которого не можешь назвать по имени, считается ли обманом, если соврёшь про свой курс, и правда ли, что Ночь Без Имён когда-то закончилась школьным скандалом, который до сих пор не описан ни в одной хронике.

— Это так романтично, — сказала Лаванда, мечтательно закатив глаза.

— Это повод провернуть какое-нибудь дельце, — одновременно с ней сказал Симус.

Гермиона молчала. Легенда о бале почему-то сразу сцепилась у неё в голове с совсем другой линией — с ночными диалогами, с перепиской, с тем странным, почти невозможным способом быть рядом без имени, лица и всей той предыстории, которая в обычной жизни обычно встаёт между людьми раньше, чем они успевают сказать друг другу хоть что-то настоящее. PureSoul и так существовал именно в этом пространстве: без лица, без истории, без всего, что обычно помогает понять, с кем ты говоришь, но одновременно заставляет видеть не человека, а набор ярлыков. И теперь эта форма вдруг переставала быть только экранной — бал становился местом, где всё это можно было прожить в реальности. От одной этой мысли Гермионе стало не по себе. И, что ещё хуже, внутри шевельнулось не только беспокойство, но и что-то совсем другое — тёплое, нервное, почти сладкое, до боли похожее на ожидание чуда.

* * *

Школа остаток дня жила в полубезумном, празднично-нервном возбуждении. На уроках никто не слушал как следует, в коридорах вместо обычных разговоров витали уже не слухи, а версии. Все обсуждали, кто вообще согласится пойти на бал, как можно будет узнать друг друга, насколько сильно зелье изменит внешность и правда ли, что на этот раз даже цвет глаз может оказаться не твоим.

К вечеру это возбуждение окончательно перекочевало в гостиную Гриффиндора. У камина было тесно, жарко и шумно, а Лаванда, как всегда, говорила громче всех, будто её мнение должно было перекрыть не только остальных, но и сам треск огня.

— Я серьёзно, если чары сделают мне некрасивый нос, это будет моим личным оскорблением, — объявила она, поправляя волосы с таким видом, будто магия уже где-то рядом и обязана была считаться с её костной структурой.

— Ты слишком зациклена на симметрии, — возразила Парвати. — Главное — это загадочность.

— Загадочность прекрасно работает, только если у тебя симметричное лицо, — безапелляционно отрезала Лаванда.

Невилл, сидевший ближе к окну с кружкой чая в руках, вздохнул так мрачно, будто уже видел своё отражение в пятничном зеркале.

— С моей удачей я наверняка выйду туда с лицом, подозрительно похожим на жабу.

— Не драматизируй, — сказала Джинни. — В худшем случае ты будешь очень обаятельной жабой.

Симус прыснул, Гарри усмехнулся, а Гермиона, сидевшая в кресле с книгой на коленях, поймала себя на том, что уже второй раз перечитывает один и тот же абзац и всё равно не понимает ни слова. На самом деле она только делала вид, что читает, а сама слушала, кто что говорит. Рон всё это время молчал, сидя у камина с видом человека, который либо глубоко задумался, либо очень старательно делает вид, что ему всё равно. Потом вдруг поднял голову и посмотрел прямо на Гермиону.

— А ты пойдёшь? — спросил он.

Вопрос прозвучал буднично, и Гермиона даже не сразу поняла, что он адресуется лично ей.

— Да, пойду, — ответила Гермиона без всякой задней мысли. — Почему нет?

Рон кивнул, но в его лице что-то едва заметно дёрнулось.

— Ясно, — сказал он.

Она уловила этот тон сразу.

— Что?

Рон дёрнул плечом, но уже было видно, что он задет.

— Ничего. Просто… — он усмехнулся коротко и как-то неприятно. — Я, если честно, думал вообще не идти.

— Почему? — спросил Гарри, уже чувствуя, что разговор начинает идти в неприятном направлении.

— Ну… — Рон отвёл взгляд, потом снова посмотрел на Гермиону. — Не знаю. Вроде как… в дань уважения нашим чувствам. — Он криво усмехнулся. — Мне вообще дика мысль о том, чтобы вот так просто идти веселиться, как будто ничего не было. Но если Гермионе нормально, то и я, наверное, переживу. Даже повеселюсь.

Слова прозвучали легко, почти без нажима, но под ними было столько сарказма, что Гермиона сразу почувствовала раздражение.

— Ну и ладно, — сказала она, захлопывая книгу. — Может, ты уже и с парой определился?

Она сама не до конца поняла, зачем это спросила. Наверное, потому что в его словах было слишком много скрытого упрёка, а в ней самой с самого обеда копилось раздражение, усталость и что-то ещё, гораздо менее приличное. Или потому что его тон задел сильнее, чем следовало, и ей тут же захотелось вернуть удар. Рон посмотрел на неё секунду, потом коротко кивнул.

— Да.

— Вот и прекрасно, — сказала она холоднее, чем собиралась.

Рон уже повернулся в сторону Лаванды.

— Хочешь пойти со мной на бал?

Лаванда моргнула, обрабатывая информацию, потом вспыхнула так ярко, что, казалось, осветила собой половину гостиной.

— Да, — ответила она без малейшего колебания. — Конечно, хочу!

Парвати тут же перевела взгляд с одного на другого, явно пытаясь решить, это уже новая драма или ещё старая. Симус тихо присвистнул. Гарри закрыл глаза на секунду, как человек, который только что увидел, как кто-то добровольно поджёг фитиль, и теперь остаётся только ждать взрыва. Джинни смотрела на брата с тем холодным недоверием, которое у неё появлялось, когда она не верила ни единому его движению.

Гермиона почувствовала, как лицо начинает пылать жаром, и пальцы сами собой так сильно вцепились в край книги, что побелели костяшки.

— Прекрасно, — сказала она. — Тогда вам точно будет весело.

Рон ничего не ответил. Лаванда уже говорила что-то про то, что это “вообще-то ужасно неожиданно, но очень мило”, и смеялась этим своим лёгким, звенящим смехом, который сейчас почему-то действовал Гермионе на нервы почти физически. Она поднялась.

— Я в комнату, — сказала она, ни на кого не глядя.

Никто её не остановил. Даже Гарри, который явно чувствовал, что напряжение в комнате возросло до невидимых ранее масштабов. Джинни только проводила Гермиону взглядом, внимательным, но молчаливым.

Она поднялась по лестнице, чувствуя, как внутри всё неприятно стянуто раздражением. Даже не столько из-за Лаванды, сколько из-за этого тона. Из-за того, как легко Рон сумел превратить её простое, совершенно не продуманное «да, иду» в повод для упрёка, будто она уже успела предать его одним фактом того, что собирается жить дальше.

В комнате, к счастью, никого не было. Минут пять Гермиона просто сидела в тишине, потом встала, подошла к тумбочке, налила себе воды, сделала несколько глотков и попыталась убедить себя, что всё это — ерунда. Неловкость. Остатки обиды. Обычный школьный вечер, ничего больше.

Когда в дверь постучали, она уже почти успела в это поверить. Стук повторился, негромкий и неуверенный, это точно была не Лаванда, та никогда не стучала. Джинни тоже не стучала бы, а влетела в комнату, треснув дверь ногой.

Гермиона замерла, стакан всё ещё был у неё в руке.

— Да? — сказала она, даже не пытаясь скрыть усталость в голосе.

Дверь приоткрылась, и на пороге показался Рон.

— Я… — начал он, заглядывая внутрь так, будто сам ещё не решил, хочет ли заходить. — У тебя случайно нет того… эээ… справочника по трансфигурации? С зелёной обложкой. МакГонагалл задала, а я, кажется, свой куда-то…

Гермиона посмотрела на него и подумала, как же хорошо, что Уизли не умеет врать.

— Рон, давай прямо к делу.

Он вздохнул и закрыл за собой дверь.

— Ладно. Да. Я не за книгой пришёл.

— Я так и поняла.

Он остался стоять у двери, сунув руки в карманы, слишком высокий и слишком напряжённый для этой маленькой комнаты. Несколько секунд они молчали. Рон скользнул взглядом по кровати, по её брошенной на стуле мантии, по окну, по чему угодно, только не по ней.

— Ты злишься, — сказал он наконец.

— Правда? — Гермиона приподняла брови. — А с чего бы?

Он поморщился.

— Не начинай.

— Нет, это ты не начинай, — отрезала она. — Ты сам устроил внизу этот спектакль.

— Спектакль? — Рон уставился на неё. — Это ты так это называешь?

— А как ещё? Сначала эти полунамёки про “дань уважения чувствам”, потом — “раз уж тебе нормально, то и я повеселюсь”, а потом ты тут же поворачиваешься к Лаванде и зовёшь её на бал.

Он резко выдохнул, и это уже было ближе к злости, чем к растерянности.

— А что я, по-твоему, должен был сделать?

— Не знаю, — сказала она. — Хотя бы не вести себя так, будто всё это соревнование.

— Это не соревнование!

— Тогда зачем было делать это у меня на глазах?

Рон вскинул голову.

— Потому что ты так спокойно сказала, что пойдёшь.

— И что?

— И то! — Он шагнул ближе, уже не прячась за своим дурацким предлогом. — Мне, между прочим, казалось дикой сама мысль о том, чтобы идти туда и веселиться. После всего. После нас. Я вообще не хотел туда идти.

— Так не иди!

— Но ты-то идёшь, — почти зло сказал он. — Значит, у тебя жизнь продолжается.

Вот оно. Опять. Как будто чужая боль должна выглядеть только так, как он привык её распознавать. Как будто если она не кричит, не плачет и не срывается при всех, значит, ей легко.

— Перестань решать за меня, что я чувствую, — тихо сказала Гермиона.

— А ты перестань делать вид, что всё в порядке!, — он провёл рукой по волосам, приглаживая их, резкий, раздражённый жест, который всегда выдавал его лучше любых слов.

— Я не делаю вид, что всё в порядке!

— Тогда что это было там, внизу?

— Это было, — сказала она наконец, — моё “да, иду”, сказанное без всякой задней мысли. Вот и всё. Не всё в мире крутится вокруг того, чтобы уколоть тебя, Рон.

Он замолчал на секунду, потом рассмеялся коротко, совсем без веселья.

— Вот именно. Не всё в твоём мире крутится вокруг меня. Точнее уж сказать "ничего не крутится".

Эта фраза уже была безумно неприятной, но он, видимо, ещё не закончил.

— Иногда мне кажется, — продолжил он, глядя куда-то мимо неё, — что я для тебя вообще ничего не значил. Что всё это… мы… было чем-то важным только для меня. А для тебя — просто ещё одна не особенно интересная книга, которую ты давно дочитала и убрала на полку.

Гермиона побледнела. Слова были несправедливыми и жестокими, и ей было страшно, по-настоящему страшно подумать, что со стороны это могло выглядеть именно так.

— Но ведь это неправда, — сказала она резко охрипшим голосом.

— Да? — Он вскинул голову. — Тогда почему ты так спокойно…

— Потому что я не обязана разваливаться на куски у тебя на глазах, чтобы доказать, что мне больно! — сорвалось у неё.

Рон смотрел на неё, и злость в его лице на секунду дала трещину.

— Я не это имел в виду, — сказал он уже тише.

— Нет, именно это, — ответила Гермиона. — Ты хотел сделать мне больно, потому что тебе больно самому. И сделал.

Он отвёл взгляд.

— Может быть, — признал он. — Но ты тоже не особенно стараешься, чтобы мне было легче.

— Я не обязана делать тебе легче ценой себя, Рон.

Он опять замолчал. Потом сказал, и это уже прозвучало устало:

— Я просто не понимаю, что между нами теперь, и как жить дальше. Вот и всё.

— Это не значит, что меня можно обвинять в том, что наши отношения были не важны для меня.

Рон сжал челюсть, и ещё несколько секунд он стоял неподвижно, будто сам не знал, что сказать дальше. Потом кивнул, больше себе, чем ей.

— Ладно, — сказал он и подошёл к двери, но уже у самой ручки обернулся. — И да, — добавил он, — я правда пойду с Лавандой. Не назло тебе. Просто… она хотя бы знает, чего хочет.

Последняя фраза добила Гермиону сильнее, чем ему, возможно, хотелось, но она ничего не ответила, потому что если бы открыла рот, то либо сказала бы что-то очень жестокое, либо — что ещё хуже — что-то слишком честное.

Рон коротко кивнул сам себе и вышел, на этот раз действительно тихо закрыв за собой дверь.

Гермиона простояла посреди комнаты ещё несколько секунд, чувствуя, как в груди тяжело и жарко пульсирует злость. На него. На себя. На Лаванду, на этот дурацкий бал, на школу, на то, что всё опять свернуло в какой-то унизительный эмоциональный тупик. Потом резко села на кровать и схватила планшет. Пальцы сами нашли нужный чат раньше, чем она успела придумать себе хоть одно разумное объяснение.

Arithmancer: Слышал про бал?

Ответ пришёл не сразу. Настолько не сразу, что она уже успела пожалеть о собственном сообщении как минимум трижды.

Потом экран мягко засветился.

📩 PureSoul: О котором? Хогвартс сегодня не замолкает.

Arithmancer: О том, где все должны притвориться кем-то другим. Как будто в обычные дни этого мало.

📩 PureSoul: Ах, этот.

Гермиона несколько секунд смотрела на экран, потом всё же написала то, ради чего, кажется, и открыла чат.

Arithmancer: Вообще-то я хотела сказать спасибо. За какао. И за перо.

📩 PureSoul: Не за что.

Она закатила глаза.

Arithmancer: На соревновании по скромности ты бы получил первое место.

📩 PureSoul: Я стараюсь держать марку. Всегда первый с конца.

Гермиона прикусила губу, чувствуя, как внутри поднимается это странное, нервное тепло, от которого одновременно хотелось улыбнуться и немедленно закрыть планшет.

Arithmancer: Раз ты так любишь анонимность, этот бал буквально сделан для тебя.

Пауза.

Arithmancer: И я хочу лично сказать тебе спасибо за подарок.

Под его именем вспыхнуло: печатает… Погасло.

Снова появилось.

📩 PureSoul: Это ловушка?

Arithmancer: Возможно.

📩 PureSoul: Поймай меня, если сможешь.

Она улыбнулась уже почти по-настоящему.

Arithmancer: Так ты будешь там?

Ответ пришёл не сразу.

📩 PureSoul: Только если этого хочешь ты.

Гермиона замерла, медленно выдохнула, будто боясь спугнуть его настроение, и написала:

Arithmancer: Тогда приходи.

📩 PureSoul: И как, по-твоему, мы узнаем друг друга среди пары сотен чужих лиц?

Гермиона уставилась на экран. Это был, конечно, очень разумный вопрос. И ужасно некстати разумный, потому что она до этой секунды с готовностью думала о самом факте встречи и совершенно не думала о том, как именно они собираются провернуть её под чарами школьной маскировки.

Arithmancer: Я надеялась, что у тебя, как у профессионального анонима, есть план.

📩 PureSoul: Как грубо.

📩 PureSoul: Но нет. Я рассчитывал импровизировать и потом страдать от последствий.

Гермиона невольно улыбнулась.

Arithmancer: Это, к сожалению, и мой основной метод.

Под его именем снова появилось печатает…

📩 PureSoul: Тогда давай проще. Не в зале, там будет слишком шумно, слишком много людей и слишком много желающих угадывать чужие лица.

Arithmancer: Где?

📩 PureSoul: Галерея перед Восточным залом. Та, где высокие окна и рыцарь без головы у лестницы. За десять минут до начала.

Гермиона замерла. Место было хорошее, достаточно людное, чтобы не казаться подозрительным, и достаточно в стороне, чтобы можно было действительно кого-то дождаться.

Arithmancer: И как я пойму, что это ты?

Пауза.

📩 PureSoul: Я подойду к тебе и скажу что-нибудь невыносимое. Обычно это работает.

Она хмыкнула.

Arithmancer: Очень широкий диапазон подозреваемых.

📩 PureSoul: Ладно. Тогда так: я спрошу, не собираешься ли ты сбежать. А ты скажешь, что это зависит от того, насколько отвратительным окажется вечер.

Гермиона перечитала и почувствовала, как сердце неприятно, сладко сжалось.

Arithmancer: Это слишком похоже на нас.

📩 PureSoul: Именно поэтому сработает.

Она поколебалась, потом всё же написала:

Arithmancer: Хорошо. Галерея у Восточного зала. За десять минут до начала.

Под его именем снова появилось печатает… На этот раз дольше, чем раньше.

📩 PureSoul: Хорошо.

И почти сразу следом:

📩 PureSoul: Только не передумай в последнюю минуту.

Arithmancer: Не передумаю.

Хогвартс с утра жил в каком-то особенно взбудораженном ритме, сама школа уже была в курсе, что к вечеру ей предстоит сыграть роль чуть более волшебную, чем обычно. В коридорах обсуждали бал, в Большом зале обсуждали бал, в библиотеке, где вообще-то полагалось обсуждать книги или хотя бы шёпотом страдать над конспектами, тоже обсуждали бал. Складывалось ощущение, что если приложить ухо к стене, то даже старые камни скажут что-нибудь про чары маскировки и загадочные встречи под чужими лицами.

К вечеру спальня девочек в башне Гриффиндора выглядела так, будто в ней одновременно произошло стихийное бедствие и праздник. Всё было завалено тканью, лентами, шпильками, туфлями, запахом духов и невысказанным волнением. На кровати Парвати лежало уже три платья, и каждое, по её словам, “в принципе можно было спасти”. Лаванда стояла у зеркала, прижимая к себе сиреневое платье, потом откладывала его, хваталась за розовое, потом за кремовое, потом снова возвращалась к сиреневому. По её движениям было ясно: дело уже давно не в ткани.

— Это слишком нежное? — спросила она, не оборачиваясь.

— Что именно? — лениво откликнулась Парвати.

— Всё, — сказала Лаванда с отчаянием. — Вообще всё. Цвет. Вырез. Длина рукава.

Парвати подняла глаза к потолку.

— Если ты сейчас опять скажешь, что Рону может не понравиться...

— Я не говорю, что Рону может не понравиться! — тут же возмутилась Лаванда. Потом замолчала на секунду и уже тише добавила: — Я просто думаю, что если уж он пригласил меня, то… ну… наверное, я хочу выглядеть лучше обычного.

При слове “Рон” в комнате стало чуть тише, достаточно, чтобы Лаванда сама это почувствовала. Она быстро покосилась на Гермиону, осторожно и почти виновато, как будто проверяла, не зашла ли слишком далеко. Гермиона в этот момент сидела на своей кровати, босиком, с платьями, сваленными вокруг неё почти полукругом, и смотрела не столько на них, сколько куда-то внутрь себя. Фраза Лаванды дошла до неё не сразу, как будто через воду.

— Мм? — рассеянно отозвалась она.

— Я говорю, — уже мягче сказала Лаванда, — это платье не слишком… приторно-сладкое?

Гермиона моргнула, посмотрела на сиреневую ткань и с усилием вернулась в реальность.

— Нет, — сказала она. — По-моему, оно тебе идёт.

Лаванда ещё секунду всматривалась в её лицо, будто пытаясь понять, нет ли там скрытого укола или хотя бы лёгкого раздражения. Не найдя ничего, кроме усталой рассеянности, она кивнула и, кажется, даже немного расслабилась.

— Спасибо, — сказала она тише. — Просто... ну, сама понимаешь.

Гермиона не была уверена, что “сама понимает”, но кивнула всё равно. На самом деле мысли её давно уже летали где-то совсем в другом месте, и от этого становилось только тревожнее.

Она почти не думала о бале весь день (по крайней мере, уговаривала себя, что не думает), но чем ближе подступал вечер, тем явственнее становилось это странная внутренняя дрожь. Честно говоря, Гермиона даже боялась себе признаться, как сильно она переживает из-за... Джинни. Вернее, из-за того, как Джинни отреагирует, если увидит, что она собирается туда не просто как на школьный вечер, а с опасной, глупой, почти подростково-наивной надеждой, которую Гермиона сама себе до конца не разрешала назвать вслух.

— Ты сейчас опять ушла в себя, — заметила Джинни, сидевшая на полу у раскрытого шкафа и перебирающая платья Гермионы с тем видом модного критика. — Причём не в приятное “ой, я задумалась”, а в тревожное “я мысленно уже раз сто всё испортила”.

Гермиона вздохнула.

— Я просто думаю.

— Это я поняла ещё лет в десять, — сказала Джинни. — Вопрос в том, о чём именно.

Гермиона на секунду подняла глаза, встретилась с ней взглядом и тут же отвела их.

— Ни о чём, — соврала она без всякой убедительности.

Джинни фыркнула, отложила очередное платье и подползла ближе, усаживаясь прямо у её кровати.

— Гермиона.

— Что?

— Такую красоту грех прятать в комнате.

Гермиона вскинула брови.

— Это угроза?

— Вроде того, — невозмутимо сказала Джинни. — Я, между прочим, не зря тут уже полчаса копаюсь в твоём шкафу, как домовой эльф с дипломом стилиста. Если ты сейчас скажешь, что хочешь надеть что-нибудь серое, закрытое и напоминающее траур по собственной социальной жизни, я тебя лично переодену.

Парвати тихо рассмеялась, даже не отвлекаясь от своих серёжек.

— Она не шутит, — сказала она. — Я видела, как Джинни однажды отобрала у Колина шарф, потому что “с ним нельзя знакомить общественность”.

— И была права, — отрезала Джинни. Потом снова посмотрела на Гермиону уже мягче. — Ты имеешь полное право нервничать. Имеешь право не понимать, чего ждёшь от вечера, но сидеть здесь и делать вид, что тебе всё равно, когда тебе явно не всё равно, — это уже просто издевательство над собственным лицом. И платьем. И, между прочим, надо мной.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Только не делай из этого событие.

— Поздно, — отозвалась Джинни. — Мы уже в спальне, вокруг платья, а Лаванда решает, можно ли влюбить в себя Уизли оттенком лилового.

Лаванда мгновенно вспыхнула.

— Я не пытаюсь “влюбить в себя Уизли”!

— Нет? — лениво спросила Парвати.

— Нет! — Лаванда нервно замялась, потом пробормотала: — Я просто… хочу, чтобы всё прошло хорошо.

Это было сказано так честно, что даже Гермиона не смогла почувствовать раздражения, только какую-то тихую, завидующую нежность к чужой открытости. Лаванда всегда жила чувствами так, будто у них не было причин стыдиться. Гермиона этого не умела, и иногда ей казалось, что и не научится.

— Ладно, — сказала Джинни, снова разворачиваясь к шкафу. — Разбираемся с главной жертвой интеллектуального романтизма.

— Я не...

— Молчи.

Она вытащила одно платье.

— Нет. Слишком "ты".

Второе.

— Нет. Слишком “я пришла читать лекцию о высоком”.

Третье.

— О, вот это уже интереснее.

Гермиона невольно привстала, когда Джинни достала тёмно-синее платье, то самое, которое она сама почти никогда бы не выбрала первой. Цвет был глубокий, холодный, как зимнее небо уже после заката, но до полной темноты. Ткань текла мягко, не слишком торжественно, без лишних украшений, и именно в этом было что-то непривычное.

— Оно слишком… — начала Гермиона.

— Не в твоём вкусе? — перебила Джинни. — Именно поэтому и интересно.

Она приложила платье к Гермионе и отошла на шаг назад, прищурившись.

— Да, — сказала Джинни, уже увереннее. — Вот это.

— Ты даже не дала мне поспорить.

— Я слишком дорожу своим временем.

Гермиона всё-таки встала и посмотрела на платье внимательнее. Оно и правда было не совсем “её”. Не тем, что она выбрала бы для вечера, где хочется чувствовать себя защищённой, собранной и привычной самой себе, но именно поэтому в нём было что-то загадочное. Что-то про шаг в неизвестность. Про вечер, в котором и так всё строилось на том, чтобы хотя бы на несколько часов выйти из привычной версии себя.

— Оно красивое, — сказала Парвати, поднимая голову.

— Очень, — тут же поддержала Лаванда. Потом быстро посмотрела на Гермиону и уже осторожнее добавила: — И… тебе правда идёт. То есть, будет идти. Если ты, конечно, его наденешь.

Гермиона взяла платье в руки. Ткань была прохладной, и почему-то это успокаивало.

— Хорошо, — сказала она.

Джинни победно вскинула подбородок и улыбнулась победоносной улыбкой.

— Вот и славно!

Пока Гермиона переодевалась, Лаванда снова вернулась к своему сиреневому платью, Парвати — к шпилькам, а Джинни занялась своими волосами. Делала она это без лишнего кокетства, но с тем точным вниманием, которое всегда выдавало её лучше слов. Когда Гермиона вышла, в комнате на секунду стало тихо, все одновременно подняли на неё глаза. Джинни первой отреагировала вслух.

— Ну всё, — сказала она. — Теперь мне перестало быть обидно за отменённую тренировку. Это того стоило!

Гермиона невольно почувствовала, как к щекам подступает тепло.

— Джин! Прекрати.

— Даже не подумаю, — отозвалась Джинни. — Тебе идёт, что ты хоть раз выглядишь не так, будто собралась победить на олимпиаде по самоконтролю.

Лаванда кивнула с неожиданной серьёзностью.

— Да. Тут есть что-то… другое.

— Опасное, — подсказала Парвати.

— Красивое, — поправила Джинни. И, чуть помолчав, уже тише добавила: — Хотя, если честно, красивое почти всегда опасное для мужских сердец.

Она поймала свой взгляд в зеркале и на секунду замолчала, будто случайно провалилась в какую-то собственную мысль.

— Знаешь, — сказала Джинни, не сразу возвращаясь в комнату полностью, — меня в таких вечерах всегда больше всего пугает не то, что что-то пойдёт не так. А то, что всё может оказаться слишком... хорошо. И от этого потом будет ещё страшнее.

Гермиона посмотрела на неё внимательнее.

— Это про Гарри?

— Это про меня рядом с Гарри, — ответила Джинни спокойно. — Про то, как иногда счастье не успокаивает, а наоборот делает тебя уязвимее. Потому что ты вдруг ясно понимаешь, как много у тебя есть, и, значит, как много можно потерять.

Она усмехнулась, стряхивая с плеча воображаемую пылинку, словно сама же и не позволила бы этой мысли задержаться слишком надолго.

— В общем, если тебя сегодня трясёт, не спеши считать это плохим знаком. Иногда это просто значит, что тебе не всё равно.

Гермиона посмотрела на своё отражение: на тёмно-синюю ткань, на волосы, на лицо, которое всё ещё было её, но уже казалось чуть менее привычным. Джинни как раз закалывала ей последнюю прядь, когда Гермиона вдруг вспомнила:

— Чёрт. Я оставила флакон с духами у умывальников.

— Вот уж действительно трагедия века, — пробормотала Джинни, не выпуская шпильку изо рта.

— Я сейчас, — сказала Гермиона, уже поднимаясь. — Одну минуту.

Она вышла в коридор, придерживая подол тёмно-синего платья, чтобы не наступить на него в собственной спешке. Башня уже жила тем особенным предбаловым гулом, в котором всё было чуть громче, чуть быстрее и чуть менее похоже на обычный школьный вечер. За дверями смеялись, хлопали створки шкафов, кто-то уже визжал от восторга, попробовав зелье раньше времени, и в воздухе висело ощущение, будто замок сам затаил дыхание.

У поворота к умывальникам она резко замедлилась: там у стены стоял Рон, уже выпивший свои чары. Лицо у него было чужое, но будто бы не совсем оформленное, как будто магия только ещё не закончила работу. Волосы стали темнее, черты лица резче, скулы выше, рот уже не его, но в том, как он стоял, в наклоне плеч, в этом привычном упрямстве, с которым он занимал собой пространство, Рон всё равно читался сразу.

И ещё в нём было что-то не так. Не сразу, не с первого взгляда, а в следующую секунду, когда он чуть медленнее, чем обычно, повернул голову, когда слишком долго задержал на ней взгляд, когда от него до Гермионы донёсся знакомый, сладковато-горький запах чего-то крепкого. И в том, как он опирался плечом о стену, была не расслабленность, а лёгкая, тщательно скрываемая неточность, будто телу всё время приходилось заново договариваться с полом.

Он заметил её мгновенно, взгляд скользнул по ней сверху вниз, задержался на платье, на аккуратно уложенных волосах, на открытых плечах, и его рот чуть дёрнулся в той короткой, неприятной усмешке, которая в последнее время появлялась у него всё чаще.

— Надо же, — сказал он.

Голос уже был не совсем его, ниже и чуть глуше, но дело было не только в чарах. Слова выходили чуть медленнее обычного, как будто он заранее прицеливался в каждое, чтобы не промазать, и от этого в них чувствовалось ещё больше усилия, ещё больше яда.

— Вырядилась так... — он на секунду запнулся, будто ловил ускользающую мысль, потом усмехнулся уже чуть шире, — ... для своего типа из онлайна?

Гермиона замерла, и на секунду ей очень захотелось ответить. Сказать что-нибудь точное, жёсткое, такое, что сразу бы стерло эту его пьяную, обиженную усмешку, но в ту же секунду она поняла, что не хочет тащить это дальше. Не сюда, не в этот вечер, не перед тем, как самой выпить зелье и войти в ту зыбкую, опасную неизвестность, которую весь день старалась не называть ожиданием. Она только посмотрела на него достаточно долго, чтобы он понял: удар достиг цели, потом сказала тихо:

— Не сегодня, Рон.

Он моргнул, медленно, будто слова дошли до него с запозданием.

— Как скажешь, — буркнул он.

И даже это прозвучало чуть смазано. Гермиона прошла мимо, чувствуя, как сердце бьётся слишком быстро. У умывальников она дрожащими пальцами нашла маленький флакон, сжала его в ладони, постояла секунду, глядя на своё отражение в тёмном стекле окна, и только потом развернулась обратно.

Когда она вернулась в спальню, Джинни сразу подняла голову.

— Всё нормально? — спросила она.

Гермиона закрыла за собой дверь и только тогда подошла к тумбочке, где стоял её флакон с зельем.

— Да, — сказала она, и сама удивилась, насколько спокойно это прозвучало. — Более чем.

И, прежде чем успела передумать, взяла флакон и выпила его до дна. Мир поплыл не сразу. Сначала только лёгкий холод по языку, потом странное ощущение, будто воздух вокруг стал гуще, плотнее, ближе. Затем по коже пошла волна, такое чувство, будто лицо и тело на секунду перестали быть чем-то окончательно закреплённым. Волосы на руках зашевелились, плечи вдруг стали то ли уже, то ли прямее. Голос, когда она коротко кашлянула, прозвучал на полтона ниже.

Подождав пару мгновений, Гермиона машинально шагнула в сторону и, увидев отражение в высоком зеркале у шкафа, на секунду потеряла дыхание. Это была не она. Не в каком-то жутком смысле — лицо в зеркале было вполне живым, красивым, даже знакомо-неопределённым, будто составленным из черт, которые можно было бы встретить где угодно. Мягче линия подбородка, светлее кожа, нежно-голубые глаза, и всё же что-то неуловимо оставалось прежним.

Гермиона коснулась пальцами нового отражения, будто хотела убедиться, что стекло всё ещё стекло, а не новая форма безумия. Джинни смотрела на неё во все глаза, сначала с чистым, почти детским изумлением, потом это изумление медленно расплылось в улыбке.

— Ого, — выдохнула она. — Ладно. Это… впечатляет.

— Это красиво, — честно сказала Гермиона, всё ещё не отрывая взгляда от зеркала.

— Это жесть как красиво, — повторила Джинни. — Очень.

Лаванда, уже успевшая выпить своё зелье и теперь с восторгом разглядывавшая в зеркале новую версию собственного лица, повернулась к ним так резко, что едва не наступила на подол.

— Гермиона! — ахнула она. — О, Мерлин. Ты выглядишь так, будто у тебя трагическое прошлое, тайна и как минимум три разбитых сердца.

— Спасибо?.. — неуверенно сказала Гермиона.

Парвати рассмеялась. Джинни всё ещё не сводила с Гермионы глаз, и в её взгляде вдруг мелькнуло что-то озорное, почти хищное.

— Ну нет, — сказала она. — Раз уж сегодня у нас вечер экспериментов, я не собираюсь оставаться самой скучной версией себя в этой комнате.

Она подошла к своей тумбочке, взяла маленький флакон и подняла его на свет. Внутри жидкость была темнее, чем у Гермионы, с лёгким янтарным отливом, как будто в стекле держали жидкий мёд и сумерки одновременно.

— Джинни, — начала Парвати, уже смеясь, — ты сейчас выглядишь как человек, который собирается устроить бедствие исключительно из эстетических соображений.

— Благодарю, — отозвалась та и, не давая себе времени передумать, выпила зелье залпом.

В отличие от Гермионы, Джинни не замерла у зеркала сразу. Сначала она резко выдохнула, потом зажмурилась, схватилась рукой за спинку стула и засмеялась.

— Ох, — сказала она. — Это... очень странное чувство.

Магия проходила по ней волной — быстрой, уверенной, как если бы заранее знала, куда именно должна лечь. Волосы сначала будто потяжелели, потом начали темнеть прямо на глазах, огонь рыжего в них погас, уступая место густому, блестящему чёрному. Черты лица сместились мягко, но заметно: чуть выше скулы, чуть темнее кожа, уже подбородок, длиннее шея. Когда Джинни открыла глаза, они тоже были уже не её — глубокие, тёмные, почти янтарные.

— О, — вырвалось у Лаванды благоговейно. — О-го-о.

Джинни подошла к зеркалу и уставилась на своё отражение с тем же выражением, с каким смотрят на красиво выполненное заклинание: с уважением, любопытством и лёгкой готовностью немедленно использовать его во зло.

— Ладно, — сказала она наконец. — Я готова признать, что это даже приятно.

Гермиона невольно улыбнулась, в этой версии Джинни было что-то совсем иное. Та же внутренняя уверенность, но теперь она казалась не вспышкой, а тёмным, ровным пламенем. Жгучая брюнетка смотрела из зеркала так, будто всю жизнь именно ею и была, а рыжая Джинни Уизли — просто одна из удачных масок.

— Гарри умрёт, — сказала Парвати с убеждённостью человека, уже мысленно увидевшего последствия.

— Прекрасно, — отозвалась Джинни. — Вечер будет запоминающимся.

Лаванда фыркнула, но тут же снова закрутилась перед зеркалом, проверяя, как ложится ткань на новые плечи. Парвати поправляла серьги, Джинни уже искала помаду чуть темнее обычного, а Гермиона стояла перед своим отражением и чувствовала, как странно устроен этот вечер: всё вокруг было до смешного девчачьим, шумным, почти уютным, и в то же время где-то под этим лежало ощущение, что они все сейчас шагнут не просто в зал с музыкой, а в пространство, где может случиться что-то слишком важное.

Джинни первой потянулась к двери.

— Ну что, — сказала она, обернувшись через плечо. — Пойдём причинять эстетический ущерб Хогвартсу.

— Говори за себя, — буркнула Гермиона, хотя сердце у неё уже билось слишком быстро, чтобы по-настоящему шутить.

Они вышли в коридор вместе с остальными, и башня встретила их совсем уже иным шумом. Повсюду сновали чужие лица, новые голоса, непохожие на привычные походки. Кто-то смеялся слишком громко, уже примеряясь к своей новой внешности, кто-то, наоборот, двигался осторожно, как будто боялся, что любое лишнее движение выдаст, кем он был час назад.

Чары работали безупречно и оттого чуть жутковато. Даже те, кого Гермиона знала слишком хорошо, теперь были похожи на сны о знакомых людях — что-то в них угадывалось, но не закреплялось до конца. Лаванда, сияя, скользнула вперёд вместе с Парвати, Джинни шла рядом с Гермионой чуть медленнее, чем обычно, и в этой новой походке тоже было что-то чужое — более текучее, плавное, почти кошачье.

Они спустились по лестнице, вышли в главный коридор, где уже мерцал зимний свет зачарованных гирлянд. Издалека тянулась музыка — ещё не бал, а только её обещание. У входа в Восточное крыло собирались группы студентов, сверкая чужими лицами, новыми профилями, внезапными оттенками волос. Хогвартс на одну ночь перестал быть собой и именно поэтому казался страшно, ослепительно живым.

Джинни повернулась к ней у развилки.

— Ты со мной? — спросила она.

Гермиона замерла на долю секунды, потом покачала головой.

— Встретимся потом в зале.

— Точно?

Голос у Джинни был лёгкий, но взгляд — внимательный, и в этом взгляде Гермиона вдруг поняла: Джинни совершенно не уверена в том, планирует ли Гермиона вообще её искать этим вечером.

— Точно, — сказала Гермиона, надеясь, что её ложь звучит убедительнее, чем у Рона.

Джинни несколько секунд смотрела на неё, а потом медленно улыбнулась, тепло и почти заговорщицки.

— Ладно, — сказала она. — Только не заставляй меня спасать тебя с этого бала, если вдруг твои кавалеры окажутся слишком настырными.

— Постараюсь.

— И не будь собой, хотя бы сегодня.

И, легко коснувшись её руки, Джинни ушла вперёд — в свет, музыку и толпу чужих лиц. Гермиона осталась одна. На секунду она просто стояла в полутёмном коридоре, чувствуя, как шум бала пульсирует где-то впереди, как будто там дышало огромное живое сердце. Потом медленно выдохнула и свернула не к залу, а в сторону высокой галереи с окнами, где они договорились встретиться. Туда, где высокий рыцарь без головы стоял у лестницы так давно, будто сам был частью старой школьной легенды. Туда, где через несколько минут должен был появиться человек, которого она никогда не видела — и который почему-то уже значил для неё больше, чем имел на это право.

Идти туда было страшно. Страшно было как сильно ей хотелось, чтобы он всё-таки пришёл.

Галерея перед Восточным залом была почти такой, как Гермиона её себе и представляла. Свет здесь был мягче, чем в самом зале: высокие окна тянулись вдоль стены, за ними лежал тёмный зимний вечер, а внутри по камню скользили золотистые отблески свечей и гирлянд. Музыка доносилась из-за поворота приглушённо, словно через слой воды, и от этого всё вокруг казалось не частью школьного праздника, а каким-то промежутком между ним и чем-то ещё, более личным, более опасным.

Гермиона стояла чуть в стороне, у стены, стараясь выглядеть так, будто просто ждёт кого-то из компании, а не как человек, который поставил на кон собственное спокойствие и теперь не знает, как дышать. Пальцы у неё были холодные, хотя в галерее было совсем не холодно. Она уже дважды пожалела, что не осталась с Джинни. И трижды — что вообще сюда пришла.

Мимо неё проходили люди, чужие, красивые, незнакомые. Смех, чужие профили, новые голоса, запах духов и зимнего воздуха, занесённого с коридоров на чьих-то плечах. Несколько раз ей казалось, что кто-то смотрит слишком долго, но всякий раз это оказывался просто очередной участник бала, пытающийся понять, не встречались ли они случайно где-то в старой жизни, до чар. Один парень даже подошёл к ней — довольно низкий, светловолосый, с дурацки идеальным пробором — и с вежливой растерянностью спросил:

— Извини, ты не видела профессора Флитвика? Он обещал мне объяснить, почему мои чары сделали меня похожим на собственного двоюродного дядю.

Гермиона моргнула, потом покачала головой.

— Нет, прости.

— Жаль, — вздохнул он. — Тогда, видимо, мне придётся так и провести этот вечер.

И ушёл дальше, бормоча себе под нос что-то про несправедливость. Гермиона невольно усмехнулась, но это не помогло. Сердце всё равно билось слишком быстро, а время, кажется, замедлилось. Она уже не понимала, сколько здесь стоит — три минуты или пятнадцать, а может и вообще час. Может, он не придёт. Может, он передумал. Может, вообще решил, что всё это было идиотской идеей и лучше остаться по ту сторону экрана, где люди могут говорить что угодно и не нести за это последствий.

Эта мысль ещё не успела толком оформиться, когда рядом раздался голос:

— Кого-то ждёшь, незнакомка?

Голос был приятный, низкий, чуть насмешливый, Гермиона резко обернулась. Перед ней стоял парень, которого она никогда раньше не видела. Тёмные волосы были зачёсаны назад; лицо — красивое, с выраженными скулами и той странной, почти взрослой собранностью, которая редко встречалась у школьников. Плечи чуть шире, чем должны были бы быть у человека его роста, чёрная рубашка сидела слишком хорошо, а брюки и тёмная ткань в целом делали его силуэт чуть резче, чем хотелось бы.

Он был красивым. Очень. И совершенно чужим.

— Да так, — ответила Гермиона прежде, чем успела подумать. — Караулю одного негодяя.

Незнакомец чуть склонил голову.

— Значит, всё-таки пришла.

Сердце ударило так сильно, что ей пришлось вдохнуть глубже, чтобы сохранить лицо — пусть даже чужое. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Смешно — после стольких разговоров, после всех этих ночных переписок, шуток, пауз, случайных откровений и упрямого взаимного хождения вокруг чего-то, что никто из них не решался назвать прямо, в реальности первым ощущением оказалось не узнавание, а шок. Кто бы мог подумать, это был реальный человек, во плоти, стоящий перед ней в двух шагах. Не ник, не буквы на экране, и даже не зелёная точка рядом с именем.

— Выглядишь удивленной, — заметил он.

— Я просто... — Гермиона сглотнула. — Ты выглядишь не так, как я представляла.

Он усмехнулся.

— Очень надеюсь, иначе это были бы совсем плохие чары.

Она почувствовала, как уголки губ дрогнули.

— Значит, это правда ты.

— А ты, как ни странно, именно такая, как я и ожидал.

— Это как?

— Выглядишь так, будто ещё секунда — и либо сбежишь, либо начнёшь задавать вопросы, на которые сама же не хочешь слышать ответы.

Гермиона вскинула подбородок.

— Это зависит от того, насколько отвратительным окажется вечер.

Он улыбнулся, будто на секунду действительно позволил себе удовольствие от того, что они оба помнят договорённую реплику.

— Значит, пока всё по плану, — сказал он. — Я здесь. Ты здесь. Катастрофа ещё не началась.

— Ты как-то удивительно уверен в себе для человека, который называл это ловушкой.

— Я и сейчас считаю, что это ловушка.

— И всё равно пришёл.

— Да, — сказал он. — Это уже само по себе повод пересмотреть мои жизненные принципы.

Гермиона тихо засмеялась, и этот смех почему-то помог. Напряжение не исчезло, конечно, оно просто стало другим. Она посмотрела на него внимательнее.

— Ты хотя бы собираешься сказать, как мне к тебе обращаться? Или мне весь вечер звать тебя “негодяй”?

— По-моему, это даже лучше, чем мое настоящее имя. Негодяй-циник-филантроп-долбоеб.

Он говорил так же, как в переписке, и одновременно не так. Любая реплика сразу ложилась в голос, во взгляд, в то, как он стоял, как чуть наклонял голову, как на секунду задерживал на ней взгляд, словно и сам до конца не верил, что они оба действительно сделали это.

— Какой ты разносторонний человек, говоришь о себе такое и... — Гермиона замялась. — По ночам пишешь про любовь размером со вселенную.

Он перевёл взгляд куда-то ей за плечо, на проходящих мимо людей, окно, куда угодно, только не на неё.

— Не напоминай.

— Почему?

— Потому что я предпочитаю делать вид, что никогда этого не говорил.

Она мягко улыбнулась.

— Поздно.

Его рот чуть дёрнулся, как будто он собирался ответить чем-то язвительным, но передумал.

Из зала донёсся новый всплеск музыки, люди вокруг двигались быстрее: кто-то шёл туда парами, кто-то маленькими группами, кто-то в одиночку, с видом человека, который рассчитывает на случайную магию вечера сильнее, чем на собственную смелость.

— Мы, наверное, должны войти, — сказала Гермиона, хотя сама не была уверена, хочет ли этого прямо сейчас.

— Наверное, — согласился он. — Но у тебя такой тон, будто ты предлагаешь мне вместе прыгнуть с башни.

— Это не так далеко от правды.

Он отступил в сторону и жестом указал в направлении зала.

— После тебя.

— О, нет, — сразу сказала Гермиона. — Если я войду туда первой, а ты исчезнешь, как особо подлый ночной дух, я этого не переживу.

— Ты удивительно прямо формулируешь свои страхи.

— Это мой редкий талант.

Он посмотрел на неё чуть дольше, потом тихо сказал:

— Я не исчезну.

Гермиона кивнула, словно приняла к сведению, но внутри что-то мягко и опасно дрогнуло.

— Хорошо, — сказала она.

Они пошли рядом, сначала медленно, как люди, которым ещё нужно привыкнуть к самой реальности друг друга. Между ними оставалось пространство, и в то же время каждая секунда рядом с ним казалась странно естественной, как будто тело успело понять что-то раньше, чем разум. У самых дверей зала он вдруг спросил:

— Ты сильно разочаруешься, если окажется, что в жизни я всё-таки хуже, чем в переписке?

Гермиона повернула к нему голову.

— Зависит от того, насколько ты сегодня собираешься быть невыносимым.

— Значит, шансы ещё есть.

— Очень маленькие, — честно сказала она.

— Люблю сложные условия.

Они вошли в зал вместе, их сразу накрыло светом. Потолок был зачарован под зимнее небо — не совсем настоящее, а более красивую его версию, с чуть более яркими звёздами и медленно плывущими серебристыми облаками. По стенам текли нити огней, столы у дальнего края ломились от десертов, бокалов и золотистого стекла, а в центре уже кружились пары — незнакомые, прекрасные, неловкие, смешные, уверенные, явно уже начавшие играть в эту ночь как следует.

Никого невозможно было узнать до конца, и в этом было что-то опьяняющее.

Гермиона остановилась на секунду, вбирая в себя всё сразу: музыку, свет, шёпот ткани, новые лица, ощущение, что Хогвартс на одну ночь превратился в место, где действительно возможно всё.

— Ну? — тихо спросил он рядом. — Всё ещё собираешься сбежать?

Она оглянулась на него и впервые позволила себе улыбнуться по-настоящему, без защиты.

— Пока нет.

Первые несколько минут после входа в зал Гермиона ещё держалась настороженно, почти слишком собранно, словно боялась, что если позволит себе расслабиться хоть на секунду, то магия вечера тут же найдёт способ посмеяться над ней. Но рядом с ним это напряжение почему-то не нарастало, как обычно бывало рядом с неизвестностью, а наоборот — постепенно растворялось. Он не пытался брать её измором, не засыпал вопросами, не начинал строить из себя загадку ради самой загадки. Просто шёл рядом с тем ленивым, чуть насмешливым спокойствием, за которым Гермиона уже научилась слышать его способ не говорить слишком много о себе.

Они остановились у одного из длинных столов с напитками. В хрустальных чашах переливалось что-то золотистое, искристое, подозрительно праздничное. Кто-то уже смеялся слишком громко, кто-то, наоборот, держал бокал так осторожно, словно боялся, что вместе с первым глотком вся эта ночь станет реальной окончательно.

— Скажи, — произнесла Гермиона, разглядывая ряд высоких тонких бокалов, — это школьный бал или замаскированная попытка упростить всем моральные решения?

— В Хогвартсе одно обычно идёт в комплекте с другим, — заметил он.

Он взял два бокала, протянул один ей. Жидкость в нём была бледно-золотой, с тихой, почти изящной игрой пузырьков.

— Шампанское? — с сомнением спросила Гермиона.

— Полагаю, да. Или что-то очень старательно притворяющееся шампанским.

— Отлично. Значит, в худшем случае мы оба умрём от магического сидра.

— Неплохой способ войти в школьные хроники.

Она всё-таки взяла бокал, стекло было прохладным и приятным наощупь. Он слегка поднял свой, как будто предлагал тост.

— За анонимность?

— За дурные решения, — сказала Гермиона.

Он усмехнулся.

— За самые дурные решения!

Они выпили, и вкус оказался неожиданно хорошим — лёгким, чуть сладким, с холодной искрой на языке, почти невинным, а потому особенно приятным. Музыка между тем сменилась, более ровная, плавная, с мягким вальсовым рисунком, который сразу притянул к центру зала ещё несколько пар.

Гермиона заметила это первой и тут же сделала вид, что не заметила. Конечно же, он это увидел.

— Ты сейчас очень старательно не смотришь туда, — сказал он.

— Неправда.

— Правда.

— Просто констатирую, что музыка играет вне твоей реакции на неё.

— И?

— И всё.

Он чуть склонил голову.

— Ты танцуешь?

Гермиона прищурилась.

— Да. Иногда.

— Иногда это “могу, но не люблю” или “люблю, но не признаюсь”?

— Иногда это “не хочу опозориться первой”.

Уголок его рта дёрнулся. Он поставил бокал на стол рядом и протянул ей руку — без показной галантности, почти буднично, как будто это было логичным продолжением разговора, а не шагом в новую фазу вечера.

— Тогда давай опозоримся вместе, — сказал он.

Гермиона посмотрела на его ладонь несколько секунд, чувствуя, как пульс снова поднимается выше обычного, потом поставила свой бокал и вложила пальцы в его руку.

— Если ты наступишь мне на ногу, — предупредила она, — я сразу решу, что переписка была ошибкой.

— Прекрасно. Значит, ставки очень высоки.

Он вывел её в центр зала удивительно уверенно, будто телу не нужно было слишком долго объяснять, что делать. Его ладонь легла ей на талию, вторая чуть крепче сжала её руку, и Гермиона ощутила это так ясно, как будто до сих пор всё, что между ними происходило, было только подготовкой к одному-единственному, невозможному факту: он настоящий. Тёплый. Близкий. Слишком близкий.

Первые несколько шагов она думала только о том, как не сбиться, а потом — только о том, как не думать о его руке на своей талии. Танцевать с ним оказалось... легко и пьяняще-приятно. В какой-то момент он действительно чуть не повёл её не в ту сторону, и Гермиона тихо прыснула ему почти в плечо.

— Я всё видел, — пробормотал он.

— Ты был в полушаге от позора.

— Но не наступил же на платье.

— Чудом.

Он усмехнулся, и от этой усмешки в груди у неё стало почему-то ещё теплее. Они протанцевали весь танец, не прерываясь, потом второй, потом третий, уже более быстрый, с такими поворотами, от которых волосы начали выбиваться из причёски, а дыхание стало неровным не только от движения. После этого им всё-таки пришлось вернуться к столам с напитками, потому что Гермиона уже смеялась почти без причины, а это было тревожным сигналом.

— Это от атмосферы праздника, — сказала она, беря новый бокал.

— Конечно.

— И от музыки.

— Разумеется.

— И, может быть, — добавила она после короткой паузы, — от шампанского.

— Вот это уже похоже на правду.

Он взял себе ещё один бокал тоже, и на этот раз они не стояли чинно у края стола, а остались чуть в стороне, у одной из колонн, откуда было удобно наблюдать за залом.

В Ночи Без Имён Хогвартс выглядел как сон о самом себе — слишком красивый, чтобы быть правдой, и слишком живой, чтобы быть просто декорацией.

— Смотри, — тихо сказала Гермиона, кивнув в сторону пары у дальнего края зала. — Вон тот явно пытается звучать загадочно, но на самом деле просто не знает, что говорить.

— Удивительно частая мужская стратегия.

— Ты сейчас выдал себя.

— Не только, я выдал всю мужскую половину зала.

Она рассмеялась, шампанское начинало бить в голову коварно и мягко. В какой-то момент Гермиона поймала себя на том, что уже не следит за каждым своим словом, не выверяет интонацию, не думает о том, как выглядит в его глазах. Она просто стоит рядом с ним и смеётся. Это ощущалось еще более опаснее, чем всё остальное.

— Ты сейчас другая, — сказал он вдруг.

Она повернулась к нему.

— В смысле?

— Расслабленная.

— И тебе не нравится?

— Наоборот.

Он говорил очень спокойно, но взгляд у него был уже не таким отстранённым, как в начале, что-то в нём сдвинулось вместе с вечерним светом, музыкой, шампанским, всеми этими танцами, которые неожиданно сделали их еще чуть менее незнакомыми.

— А ты, — сказала Гермиона, — в жизни меньше похож на ходячий сборник цитат, чем я ожидала.

— Какое разочарование.

— Нет, — она покачала головой, улыбаясь. — Скорее... наоборот.

Он не ответил, только смотрел на неё секунду дольше, чем нужно, скользя от глаз к губам и обратно, и этого хватило, чтобы ей снова стало трудно делать вдох как ни в чём не бывало.

Музыка сменилась ещё раз, и пары начали двигаться свободнее, ближе, смелее.

— Только не говори, что ты снова собираешься меня тащить танцевать, — сказала Гермиона.

— Почему?

— Потому что я уже начинаю доверять тебе больше, чем стоило бы.

— Это, безусловно, ошибка.

— Я так и знала.

Но когда он снова протянул ей руку, она даже не попыталась отказаться. Шампанское сглаживало углы, музыка делала всё легче, а между ними постепенно исчезала та первая, застывшая дистанция. Он начал смеяться чаще, Гермиона — громче, чем обычно позволяла себе с незнакомцем (та и даже со знакомцем). В одном из поворотов она почти налетела на него лицом и вместо того, чтобы сразу отстраниться, осталась ближе на секунду дольше, чем требовал танец. Он тоже это заметил. Конечно, заметил, но не сказал ничего, и именно из-за этого стало ещё хуже. Или лучше. Она уже не была уверена.

Когда музыка кончилась, они оба смеялись, но не над чем-то конкретным, а просто потому, что внутри накопилось слишком много лёгкости, чтобы держать её молча.

— Ты пьяна, — сказал он, уже не сдерживая улыбку.

— Это клевета.

— У тебя сейчас лицо человека, который готов спорить даже с потолком.

— Я и трезвая готова спорить с потолком.

— Я бы на это посмотрел.

В какой-то момент Гермиона вдруг поняла, что ей слишком жарко, как будто музыка, свет, толпа, шампанское и его постоянное близкое присутствие незаметно набрали внутри неё какую-то критическую температуру. Воздух в зале стал густым, пряным от духов, свечей и человеческого дыхания. Смех вокруг звучал громче. Свет — ярче. Даже собственная кожа начала казаться слишком чувствительной к каждому прикосновению ткани. Она сделала ещё глоток шампанского, но это не помогло.

— Мне жарко, — сказала Гермиона, не уверенная, слышно ли её в этом шуме.

Он сразу повернул голову.

— От шампанского или от меня?

Она посмотрела на него.

— От зала, — сказала она, но голос предательски прозвучал не так уверенно, как хотелось бы.

Уголок его рта чуть дрогнул.

— Пойдём.

— Куда?

— Дышать воздухом, — сказал он так, будто это был самый очевидный ответ на свете. — Пока ты не решила драматично растаять у всех на глазах.

Гермиона фыркнула, но спорить не стала. Они выбрались из зала не торопясь, за спиной остались музыка, свет и смех. Коридор встретил их тишиной, прохладой и ощущением, будто мир вдруг стал больше. Гермиона вдохнула глубже.

— Вот, — сказала она через секунду. — Уже лучше.

— Невероятно. Я снова тебя спас.

— Не преувеличивай.

— Я даже не начинал.

Они шли рядом по полутёмному коридору, не особенно выбирая направление. Сначала мимо высоких окон, где отражался снег и редкие огни внутреннего двора, потом мимо нескольких закрытых дверей, потом ещё дальше, туда, где музыка из зала уже звучала совсем отдалённо, как воспоминание о чём-то, что всё ещё происходит, но к ним больше не относится.

— Мне кажется, — сказала Гермиона после нескольких шагов, — мы уже ушли достаточно далеко, чтобы нас сочли пропавшими без вести.

— Отлично. Всегда мечтал об этом.

Ей снова захотелось засмеяться, и она уже даже не пыталась разбирать, что именно в нём сегодня так легко выбивало из неё смех. Может быть, шампанское, может быть, ночь. Может быть, то, что рядом с ним всё происходило чуть проще, чем должно было. Они свернули ещё раз и почти одновременно замедлились у приоткрытой двери.

— Что тут? — спросила Гермиона.

Он толкнул дверь кончиками пальцев, та поддалась беззвучно. Внутри оказалась старая аудитория, просто одна из тех комнат, в которых Хогвартс как будто откладывал время про запас. Несколько длинных парт, высокий шкаф с книгами у дальней стены, доска, ещё хранившая следы какого-то старого заклинательного расчёта, и огромные окна, за которыми темнел зимний вечер. Свет сюда проникал только с коридора и от луны, и от этого всё внутри было мягким, серебристо-синим, как будто комнату вырезали из другого, более тихого мира.

— Идеально, — сказал он.

— Для чего?

— Для того, чтобы прятаться от шумных школьных мероприятий и делать вид, что мы выше этого.

Гермиона вошла первой, в комнате действительно было прохладнее, именно так, как нужно после переполненного зала и слишком большого количества эмоций. Она подошла к окну, провела пальцами по холодному подоконнику и посмотрела наружу. Снег внизу блестел в темноте, как будто замок стоял посреди очень тихого моря.

Он закрыл дверь, и звук музыки окончательно исчез, на секунду стало совсем тихо. Гермиона обернулась. Он стоял в нескольких шагах от неё, всё ещё такой же чужой снаружи и пугающе не чужой внутри.

Незнакомец чуть опёрся плечом о стену, и в этом движении было что-то до странного знакомое. Не само лицо, конечно, но вот эта спокойная, почти ленивая поза, за которой на самом деле всегда скрывалась собранность, этот пристальный взгляд, будто он не просто смотрел, а разбирал её по слоям, — это почему-то отдалось в памяти коротким, тёмным эхом, как будто она уже стояла когда-то вот так, под чужим взглядом, в коридоре, у стены, не зная, почему от этого становится чуть труднее дышать.

Мысль мелькнула и тут же исчезла, Гермиона почти сердито отбросила её. Нет. Не сейчас. Не в этот вечер. Это ничего не значило, просто игра света, чужая внешность, дурацкое шампанское и слишком длинный день, от которого сознание уже начинало сшивать случайные вещи в опасные узоры. Она моргнула, возвращая себя в комнату.

— Ну? — спросил он. — Всё ещё жарко?

— Уже нет, — сказала она.

Но это было только наполовину правдой, потому что воздух вокруг действительно стал прохладнее, зато всё остальное — наоборот. Его близость, тишина, эта пустая аудитория, куда они зашли как будто случайно, но оба слишком хорошо понимали, что случайность давно перестала быть главным словом вечера.

Она не смогла бы сказать, кто из них сделал первый шаг, даже если бы захотела. Вероятно, оба одновременно — так иногда бывает, когда двое слишком долго держат дистанцию и в какой-то момент она просто перестаёт существовать.

Он поднял руку к её лицу медленно, почти настороженно, словно до конца не верил в собственное право на этот жест, и отвёл со щеки прядь волос. Пальцы задержались чуть дольше, чем требовалось. Она почувствовала на себе его взгляд — пристальный, тёмный, слишком внимательный, чтобы его можно было не заметить, — и всё же не отвела глаз.

— Если я скажу «стоп»… — начала она.

— Я остановлюсь, — ответил он сразу, без колебания.

Именно эта мгновенная серьёзность в его голосе и убедила её сильнее всего. Она едва заметно кивнула и сама потянулась к нему. Первый поцелуй был почти невесомым, будто вопрос, произнесённый без слов. На одно короткое мгновение ей даже показалось, что так и будет дальше: осторожно, тихо, почти бережно до боли, как всё, что происходило между ними до этой минуты, но затем он вдруг замер, и эта внезапная неподвижность — всего на секунду — показалась ей страшнее любого резкого движения. Как тишина перед тем, как что-то окончательно меняется.

Он коротко выдохнул, будто слишком долго сдерживал воздух в груди, и его ладонь скользнула к её затылку. Пальцы запутались в волосах, и вместе с этим жестом что-то изменилось. Поцелуй стал глубже, настойчивее, откровеннее, с тем внутренним напряжением, которое возникает не из спешки, а из слишком долгого самообладания. Она ответила сразу, не успев ни испугаться, ни подумать, тело поняло раньше, чем разум успел назвать это желание своим именем.

Спиной она почувствовала стену. Он не прижимал её — просто они оба двигались навстречу друг другу, и камень вдруг оказался за её плечами. Холод, исходивший от стены, так резко контрастировал с теплом его рук, что она невольно выдохнула ему в губы.

Он отстранился всего на несколько сантиметров и посмотрел на неё. Дыхание у него было сбито, взгляд — потемневший, почти тяжёлый. В нём был вопрос. Она взялась за лацкан его мантии и потянула его обратно, это и было ответом.

Где-то далеко, за дверями и коридорами, ещё звучала музыка. За окнами медленно падал снег. Свечи в праздничном зале горели с тем равнодушным спокойствием, какое бывает только у вещей, не имеющих отношения к человеческим катастрофам и человеческому счастью. Но здесь, в этом полумраке, существовали только его дыхание у её щеки, её пальцы, стиснувшие плотную ткань, и чувство, слишком долго скрываемое обоими, чтобы и дальше притворяться несуществующим.

Когда он снова посмотрел на неё, его лицо было совсем близко. Он медленно провёл большим пальцем по внутренней стороне её запястья, и от этого почти невесомого прикосновения по коже разошлось тепло, слишком горячее для такого осторожного жеста. Она улыбнулась едва заметно, будто сама ещё не вполне верила в происходящее, но в этой неуверенности уже не было страха, а только волнение, от которого всё внутри становилось хрупким и острым.

Он наклонился ближе, давая ей время отстраниться, сказать что-нибудь, нарушить этот хрупкий баланс, но она лишь на секунду прикрыла глаза и сама подалась к нему.

Теперь поцелуй был мягче, медленнее. В нём стало больше доверия, чем осторожности, больше признания, чем сомнения. Она коснулась его плеча, потом шеи, будто запоминала его не взглядом, а пальцами, словно только так могла убедиться, что этот момент не исчезнет, не рассеется, едва она переведёт дыхание.

Он убрал с её лица ещё одну прядь, и от этой простой, почти домашней бережности у неё сжалось сердце. Мир за пределами комнаты словно отступил. Остался только свет луны, сбившееся дыхание и странное ощущение замедлившегося времени, когда несколько секунд могут вместить в себя больше, чем иной долгий вечер.

Гермиона тихо рассмеялась, не в силах бороться с этим, потому что больше не могла скрывать своего смущения. Он улыбнулся в ответ и коснулся своим лбом её лба. Несколько мгновений они стояли так, почти неподвижно, слушая дыхание друг друга, как будто в этой паузе было не меньше близости, чем в поцелуе.

А потом она сама притянула его ближе. Это движение было маленьким, почти неуловимым, но в нём уже не осталось прежней робости. Он заметил это сразу и на секунду замер, словно не ожидал от неё такой прямоты.

— Ближе, — выдохнула она.

Слово прозвучало почти шёпотом, но он услышал в нём не только волнение, там была просьба, которой она больше не хотела стыдиться. Он коснулся её щеки, осторожно, почти задумчиво.

— Ты уверена? — спросил он тихо.

Она кивнула, а затем, будто испугавшись собственной сдержанности, добавила едва слышно:

— Мне нужно больше.

Он застыл, как будто только сейчас до конца понял, насколько серьёзно для неё всё происходящее.

— Подожди, — сказал он. — Это ведь… у тебя не впервые?

Она отвела взгляд всего на мгновение, этого оказалось достаточно. Румянец выступил у неё на лице раньше, чем слова.

Она сжала пальцы на его рукаве и выдохнула:

— Впервые.

Удивление в его взгляде почти сразу уступило место чему-то другому, бережности, от которой ей вдруг стало ещё труднее дышать. Он коснулся её лба своим и на мгновение прикрыл глаза, словно принимая не только её признание, но и всю ту ответственность, которую оно за собой несло.

— Я не хочу, чтобы это было слишком быстро, — сказала она едва слышно.

После этих слов он поцеловал её в шею, медленно, жадно, и одновременно почти невесомо, как будто и здесь не позволял себе ничего, кроме того, на что она уже согласилась. И всё же от этого лёгкого прикосновения по её коже сразу прошла дрожь, от плеч до самых кончиков пальцев. Она почувствовала, как покрывается мурашками, и невольно крепче стиснула ткань у его воротника, будто ей и впрямь нужно было за что-то держаться.

— Только не делай потом вид, что не замечаешь, как на меня это действует, — пробормотала она, пряча смущение за подобием улыбки.

Он чуть отстранился, ровно настолько, чтобы снова увидеть её лицо.

— Я замечаю всё, — сказал он спокойно.

Она почувствовала, как жар поднимается к щекам, но не отвернулась.

— Это нечестно, — прошептала она.

— Почему?

— Потому что ты кажешься слишком спокойным.

Уголок его губ дрогнул.

— Только кажусь.

Она вглядывалась в его лицо, словно пыталась решить, верить ему или нет, а потом вдруг тихо рассмеялась. Он улыбнулся тоже и медленно провёл пальцами по её щеке.

— Так лучше, — сказал он.

— Как именно?

— Когда ты не стараешься быть серьезнее, чем есть.

Он снова её поцеловал, потом оторвался от её губ и быстро оглядел комнату. Вокруг — ряды парт, стулья, брошенные книги, полосы тени на стенах. Здесь не было ни одного по-настоящему удобного места, ничего мягкого, ничего подходящего для такой минуты, но их это, кажется, нисколько не смущало.

Гермиона взяла его за руку и молча повела к самой дальней парте, туда, где полумрак был гуще и где их почти невозможно было заметить со стороны. Села на край, слегка прислонившись к стене, и подняла на него взгляд — смущённый, но без желания отступить.

Он подошёл ближе. Его руки задержались у края её платья, и в этом движении снова было больше вопроса, чем решимости. Он посмотрел на неё, будто не хотел позволить себе ни одного лишнего жеста без её согласия.

Она наклонилась к нему и почти коснулась губами его уха.

— Давай, — прошептала она.

От этого шёпота у него сбилось дыхание, и всё же он не утратил осторожности. В каждом его движении чувствовалась сдержанность, словно он боялся не причинить ей боль, а разрушить хрупкость этого момента слишком резкой поспешностью, но именно это действовало на неё сильнее всего.

Сначала она только вздрагивала от новых ощущений, едва заметно подавалась ему навстречу, будто ещё не до конца понимая, как позволить себе эту близость. Потом движения стали всё увереннее, дыхание стало неровным, сбивчивым; пальцы крепче сжали край парты, а в коленях появилась дрожь, которую уже невозможно было скрыть. Он сразу поднял на неё взгляд, будто снова спрашивал без слов, всё ли в порядке, и от этой постоянной настороженной нежности ей стало ещё труднее сохранять остатки самообладания.

Она прикрыла глаза, выдохнула и, уже не пытаясь звучать спокойно, прошептала:

— Быстрее...

Он замер на одно короткое мгновение, словно само это слово прозвучало между ними слишком откровенно. Потом коснулся её лица, заставляя посмотреть на него.

— Тебе хорошо? — спросил он тихо.

Она кивнула сразу. В её взгляде всё ещё оставалось смущение, но теперь оно смешивалось с жарким, почти нетерпеливым доверием, от которого у него самого потемнел взгляд. Тогда он поцеловал её снова — глубоко, жадно, но всё ещё с той бережностью, которая не давала моменту превратиться во что-то грубое или чужое. Она ответила ему так же безоглядно, и мир вокруг окончательно сузился до рваного дыхания, тени у стены и той ясности, от которой вдруг становится понятно: назад уже не вернёшься.

За окнами всё так же медленно падал снег. Где-то далеко ещё звучала музыка. А здесь, в полумраке пустого класса, остались только их сбившиеся вдохи, дрожащие пальцы, и эта близость, которую уже невозможно было ни остановить, ни назвать вслух.

* * *

Она не сразу открыла глаза. Несколько секунд просто сидела так, чувствуя, как слишком быстро бьётся сердце и как медленно возвращается способность думать. Мир вокруг словно ещё не успел собраться обратно. Он был рядом, и она посмотрела на него снизу вверх, всё ещё пытаясь справиться с дыханием, и вдруг тихо рассмеялась от какого-то острого, почти невозможного облегчения.

— Не смотри на меня так, — прошептала она.

— Как? — так же тихо спросил он.

Она отвела взгляд, чувствуя, как жар снова поднимается к щекам.

— Будто ты сейчас скажешь что-нибудь слишком важное.

Он улыбнулся едва заметно, но в его взгляде и правда было что-то слишком серьёзное.

— А если хочу?

Она покачала головой, всё ещё не решаясь посмотреть на него прямо.

— Тогда я, наверное, не выдержу.

Он склонился ближе, опершись ладонью о край парты рядом с ней, и несколько мгновений просто молчал, всматриваясь в её лицо так, будто пытался запомнить его именно таким: раскрасневшимся, растерянным, живым. Потом коснулся губами её виска.

— Ты дрожишь, — сказал он негромко.

— Я знаю.

— Тебе холодно?

На этот раз она всё же подняла на него взгляд, и в уголках её губ появилась слабая, усталая улыбка.

— Нет. Просто это... слишком.

Он понял её сразу, без лишних расспросов, кивнул едва заметно и провёл ладонью по её руке, медленно и успокаивающе, так, словно возвращал её не только к нему, но и к самой себе.

— Ты опять слишком спокоен, — сказала Гермиона с упреком.

Он тихо усмехнулся.

— Нет.

— Тогда почему у меня одной ощущение, будто у меня сейчас сердце выскочит?

— Послушай моё.

Он взял её руку и прижал к своей груди, поверх рубашки. Под её ладонью сердце билось так быстро и сильно, что на секунду ей показалось: если её собственное просто сбилось с ритма, то у него внутри будто грохотал целый оркестр барабанов.

Она прислонилась лбом к его плечу и закрыла глаза. Теперь дрожь в теле постепенно стихала, оставляя после себя странную лёгкость и утомлённое, тёплое опустошение, от которого не хотелось ни говорить, ни двигаться.

— Не уходи, — едва слышно попросила она.

Слова вырвались раньше, чем она успела облечь их в какую-то более разумную форму. И, наверное, именно поэтому прозвучали так честно. Он замер на секунду. В глазах у него мелькнуло что-то, как будто именно эта просьба и была тем, что окончательно добило все его попытки держать хоть какую-то дистанцию.

— Не уйду, — сказал он.

Она кивнула, будто только этого и ждала, потом оглянулась на дверь, на тёмные окна, на парту у стены — на всё сразу, лишь бы не смотреть в одну точку слишком долго. Мысль пришла мгновенно, как будто Выручай-комната только и ждала, когда кто-нибудь из них наконец перестанет делать вид, что они всё ещё просто “вышли подышать”.

— Пойдём, — сказала Гермиона. — Здесь… не хочется оставаться.

Он ничего не спросил, только снова взял её за руку — уже почти естественно, как будто это не было новым, непривычным движением, как будто тело решило всё само ещё несколько минут назад, и они вышли в коридор.

Замок ночью жил иначе. Музыка с бала уже почти не долетала сюда, только где-то далеко мерцала за углами и лестницами. Коридоры были полутёмными, тёплыми от факелов и почти пустыми. Они шли быстро, не бегом, но и не медленно, как люди, которые сами ещё не до конца понимают, куда именно идут, зато слишком хорошо знают, от чего именно уходят. Гермиона подумала о Выручай-комнате почти машинально, как думают о спасении, не называя его по имени. Просто о месте, где можно оказаться вне школы, вне бала, вне чужих взглядов. Где не нужно объяснять, почему ты не хочешь возвращаться в зал. Где не придётся решать ничего прямо сейчас.

Дверь появилась сразу, она всегда делала это с таким спокойствием, будто никакой магии в происходящем не было. Просто вот — пустая стена, а вот уже нет. Комната встретила их мягким полумраком и тишиной, здесь не было ничего лишнего: широкая кровать у стены, несколько свечей в высоких подсвечниках, мягкий ковёр, окно с тяжёлой тёмной шторой и ощущение, будто сама комната изо всех сил старается не задавать вопросов, на которые её не просили отвечать.

Гермиона остановилась на пороге и вдруг почувствовала, как на неё разом наваливается усталость — та самая поздняя, вязкая тяжесть, когда тело только сейчас начинает понимать, сколько всего в нём было за этот вечер. Он закрыл дверь, и в комнате стало ещё тише.

— Это то, чего ты хочешь? — спросил он негромко.

Это было сказано без нажима, и именно из-за этого вопрос ударил так нежно, что у Гермионы на секунду защипало глаза. Она повернулась к нему и кивнула.

— Да.

Потом, чуть помолчав, добавила уже совсем честно:

— Точнее, я не хочу, чтобы этот вечер заканчивался сейчас.

Он смотрел на неё долго, как будто запоминал, потом медленно подошёл ближе.

— Тогда пусть пока не заканчивается, — сказал он.

Гермиона первой села на край кровати, потом — уже без всякого изящества — сбросила туфли и забралась с ногами, поджимая колени. Всё происходящее было до странного нереальным, как будто не с ней. Как будто она только смотрит на девушку в тёмно-синем платье, с растрёпанными волосами и слишком живыми глазами, которая сидит на постели в Выручай-комнате с почти незнакомым человеком и почему-то больше не хочет задавать миру ни одного умного вопроса.

Он сел рядом. На секунду они оба замолчали, спокойно рассматривая друг друга. Гермиона вытянулась на покрывале первая, ей вдруг очень сильно захотелось перестать держать спину, плечи, лицо, всё это бесконечное “соберись”. Она смотрела в потолок и чувствовала, как рядом прогибается матрас, когда он лёг тоже.

— Хоть бы не уснуть, — пробормотала она.

— Почему?

— Потому что, — Гермиона повернула голову к нему, — я хочу дождаться, пока спадут чары.

Он чуть приподнял бровь.

— Амбициозно.

— Я серьёзно.

— Верю.

Она действительно была серьёзна. Ей вдруг стало почти важно увидеть этот момент, сам переход, как будто только так можно будет удержать что-то настоящее среди всей этой магии, ночи и безумия.

— Я не усну, — сказала она уже самой себе.

Он тихо усмехнулся, потом медленно придвинулся ближе.

— Конечно, не уснёшь.

И прежде чем она успела что-то ответить, он сгреб её в охапку, тем надёжным, решительным движением, которое ломает всякое сопротивление. Его рука легла ей поперёк талии, другая устроилась под её головой, и через секунду Гермиона уже лежала спиной к его груди, в кольце чужих рук, так плотно и спокойно, как будто именно это положение и было той точкой, к которой весь вечер незаметно шёл с самого начала.

— Это нечестно, — пробормотала она, уже чувствуя, как тяжелеют веки.

— Мм?

— Так легче заснуть.

Он уткнулся носом ей в волосы, и его дыхание щекотно коснулось шеи.

— Возможно, — сказал он очень тихо. — Но зато как приятно.

Гермиона хотела ответить что-нибудь колкое, что-нибудь в своём духе, что-нибудь, что не дало бы этому моменту окончательно стать слишком далеким, но не ответила. Потому что он был тёплый. От него приятно пахло. Его голос дурманил и был хуже любой колыбельной. Она ещё успела подумать, что должна держаться, что надо открыть глаза через минуту. Через две. Что нельзя вот так проваливаться в сон, не дождавшись, не увидев, не проверив, кто он на самом деле, когда спадут чары. Потом он чуть сильнее прижал её к себе, как будто давал понять, что никогда не хочет её отпускать. И Гермиона провалилась в темноту почти сразу, быстро и беззащитно, с последней смутной мыслью о том, что это, наверное, самый лучший день в её жизни.

— Сладких снов, Гермиона Грейнджер, — прошептал он еле слышно.