XOXO, Gossip Witch | Сплетница Хогвартса (гет)

Это была суббота. Гермиона знала это ещё до того, как открыла глаза, по тому, как внутренние часы ровно и размеренно стучали "тик-так", вторя сердцу. В будни они всегда торопились, в субботу — нет.

Большой зал встретил её привычным хаосом, тем самым, который она за шесть лет научилась любить почти против воли. Звон ложек, шелест газет, чей-то смех — всё это сплеталось в тёплый, почти музыкальный шум, от которого в груди становилось чуть теплее. Совы опаздывали с утренней доставкой и сбрасывали письма прямо в тарелки. Маленький когтевранец громко чихнул от перца. Кто-то восторженно крикнул что-то про метлу.

Гермиона села на своё обычное место и взяла кружку. Три оборота по часовой стрелке, один — против, она делала так всегда, сколько себя помнила. Смысла в этом не было никакого, она прекрасно это знала, но ритуал успокаивал, как заклинание, которое не нужно произносить вслух. Пар поднимался ровной струйкой, пах мёдом и бергамотом, и на несколько секунд мир сужался до размеров этой кружки.

Рон сидел рядом. Это само по себе было целым явлением природы — Рон за завтраком. Он одновременно намазывал масло на тост, отмахивался от чужой совы и пытался не уронить ложку в кашу, и при этом выглядел совершенно довольным собой. Рыжие волосы пылали в солнечном свете так, что Гермиона непроизвольно щурилась, наблюдая за ним. Крошки летели. Масло блестело на рукаве толстовки. Иногда она думала, что в этом и есть весь шарм Рона Уизли — быть милым хаосом и делать вид, что всё идёт по плану.

Золотистая капля медленно ползла по его подбородку. Он, судя по всему, был не в курсе.

— У тебя вот тут мёд, — не выдержала Гермиона, рукой показывая на себе это место.

Рон повернул голову с видом человека, которого только что застали за государственной изменой.

— Это стратегический мёд, — полный рот рыжего еле выговорил эти слова.

Она уставилась на него секунду, потом опустила взгляд в кружку, потому что если смотреть дольше, засмеёшься, а он этого совершенно не заслуживал прямо сейчас.

— И в чём же стратегия?

— Придаёт блеск, — невозмутимость в его лице граничила с желанием побыстрее разделаться с кашей и перейти к блинам. — Может, это мой новый стиль.

Гермиона сделала глоток чая.

— Липкий и пахнущий завтраком, — игриво потянула девушка. — Настоящая икона моды.

— Не мешай мне быть легендой, — она почувствовала, как его локоть слегка толкнул её руку. Гермиона присела ещё ближе и протянула ему салфетку.

За их спинами кто-то из первокурсников с ужасом обсуждал, как портрет мадам Пинс накричал на них за громкое чтение. Парочка слизеринцев спорила о формулах зелья. Два старшекурсника шептались о "пирогах, которые взрываются конфетти" — явные подражатели Фреда и Джорджа, только без той искры, которую не скопируешь.

Гермиона вздохнула. Шестой курс. Ещё один. Тревога никуда не делась, она просто притихла, как всегда притихает по утрам, когда вокруг тепло и шумно и пахнет кофе, но Гермиона умела её учуять даже в толпе. А пока — просто суббота. Пока.

Гарри сидел напротив, уткнувшись в "Ежедневный пророк". Газета была разложена так, что почти заслоняла его лицо, а он листал страницы медленно, без привычной злости, просто скользил глазами по заголовкам, как человек, который проверяет, изменился ли мир за ночь. Знает, что не изменился, но всё равно проверяет.

«В Лондоне пропал сотрудник Министерства»

«Подозрения в нападении Пожирателей на портовую зону»

«Семья мага из Девона исчезла, следствие продолжается»

Гермиона читала заголовки вверх ногами, не желая этого делать, но не умея не читать. Пальцы Гарри, державшие газету, чуть побелели, он непроизвольно вцепился в страницы. Джинни сидела рядом с ним, чуть наклонившись, заглядывая через плечо. За лето она стала немного другой, Гермиона заметила это ещё в поезде, но здесь, в утреннем свете, это было особенно очевидно. Не просто младшая сестра Рона, добавилось что-то своё, еще более дерзкое, уверенное. Запах её волос с ноткой яблока и дыма, видимо, достиг Гарри, потому что он слегка покраснел и зачем-то перевернул страницу.

— Что там? — Джинни щурилась на заголовок, пытаясь разглядеть текст под ним, написанный мелкими буквами.

— Ничего хорошего, — отмахнулся Гарри. — Опять кто-то пропал.

— Хоть какая-то стабильность, — невесело хмыкнула девушка.

Он кивнул. Джинни тихо выдохнула и провела кончиком пальца по заголовку, будто хотела стереть. Гарри поймал её взгляд, и она чуть улыбнулась ему, и он улыбнулся в ответ, и Гермиона, конечно, всё это заметила. Она отвела глаза в толпу гриффиндорцев, сидящих дальше вдоль стола. Уголок губ дрогнул сам по себе.

Наконец-то. Мерлин, наконец-то! Сколько можно было быть таким болваном.

Рон, разумеется, ничего не замечал. Он в этот момент пытался изловить кусочек бекона, который по законам физики (или собственной неуклюжести) оказался у него в рукаве.

— Рон, — Гермиона параллельно пыталась сфокусироваться на Фреде (или Джордже?), который явно что-то задумал, вертя в руках только что прилетевшее письмо, — если ты попытаешься достать это заклинанием, я выйду из зала.

— Я? Никогда, — возмутился он, уже целясь палочкой. — Просто проверяю длину рукавов.

— Рассказывай, — Джинни прятала улыбку за газетой, так что были видны только её смеющиеся глаза.

Гарри хмыкнул и повернул страницу. Там была карикатура на Корнелиуса Фаджа: нелепая широкая шляпа, испуганные глаза, гигантская сова с пером гналась за ним с криком "Отчёт! Отчёт!".

— Кажется, "Пророк" наконец научился самоиронии, — заметил он.

— Или отчаянию, — Гермиона подавила в себе печальный вздох. — Когда люди начинают смеяться над страхом, значит, страх стал слишком реальным.

Рон оторвался от тарелки и уставился на неё.

— Спасибо, Гермиона. Утро стало куда веселее.

— Могу продолжить, — с вызовом сказала она. — Начну с главы "Почему люди, не убравшие за собой, умирают первыми".

— Ясно. Так и запишем, — Рон поднял руки с видом человека, который только что проиграл шахматную партию и знает это.

— Только если ты обещаешь не жевать во время моего доклада.

— Никак не могу обещать.

— Вот именно, — с удовлетворением подытожила Гермиона и отпила чай.

Гарри засмеялся, громко и по-настоящему, как давно не смеялся. Смех Джинни ответил ему эхом, тёплым и чуть насмешливым. Рон притворился оскорблённым, но в глазах сияла улыбка.

На мгновение всё стало простым. Гермиона откинулась на спинку скамьи и позволила себе это почувствовать, не анализируя. Рон неуклюжий, смешной, его локоть снова коснулся её руки, явно сигнализируя о его желании остаться наедине. Гарри смеётся, закинув голову, и его вечно растрепанные черные волосы кажутся ещё большим беспорядком, чем обычно. Джинни смотрит на него так, что даже Рон когда-нибудь заметит... Лет через пять, наверное.

Она прикрыла глаза. Сквозь ресницы мир казался расплывчатым, как акварель: яркие солнечные блики на кубках, всполохи витражных красок на скамьях, рыжие пятна волос обоих Уизли и зелёная искра глаз Гарри, блеснувшая за стёклами очков.

За стенами школы заголовки "Пророка" становились тяжелее с каждым днём. Она это знала. Тревога знала это тоже и терпеливо ждала где-то на краю сознания, не торопясь, но сейчас — просто суббота. Гермиона сделала ещё один глоток чая и решила, что её слишком уж тянет обсудить это с друзьями.

— Знаете, — Гермиона наблюдала, как солнечные блики скользят по столу, — это странно.

— Что именно? — спросил Гарри, не поднимая головы.

— Что ты сделала укладку до девяти утра? — сонно промурлыкал Рон.

— Что всё спокойно, — девушка неопределенно пожала плечами.

Рон отложил тост и посмотрел на неё с искренним сочувствием, как смотрят на человека, которому нужна помощь, но предлагать её неловко, а потом зевнул так широко, будто собирался проглотить полстола.

— Это называется выспаться, Гермиона. Мы так делаем по выходным, очень рекомендую.

— Иногда, — уточнил Гарри, переворачивая страницу.

— Иногда, — задумчиво согласилась она.

Рон потянулся за яблоком, попутно пытаясь не уронить свою чашку.

— Вот ты всё время ждёшь чего-то ужасного. Может, оно сегодня решило взять отгул?

— Катастрофы не опаздывают, — фыркнула Гермиона и налила себе новую порцию чая. — Они лишь ждут удачного момента.

— Мерлин, котик, ты даже субботу превращаешь в лекцию, — простонал он. — Прости, что вообще предположил.

Она улыбнулась и вздернула подбородок.

— Кто-то должен быть на чеку.

— Конечно, и этот кто-то — ты, с чайной ложкой и таблицей расписания.

Гермиона уже открыла рот, но тут у входа в зал кто-то взвизгнул так, что вздрогнули даже совы под потолком.

— Народ, вы должны это видеть!

Голоса стихли. Гермиона обернулась на звук, вторя толпе. Лаванда Браун стояла посреди прохода, сияя так, будто лично обнаружила восьмое чудо света. В руках у неё было одно из зачарованных устройств, которые профессор Флитвик недавно разрешил тестировать старшекурсникам. Для развития цифровой магии, как он выразился.

Планшет отливал голубым и плевался искрами всякий раз, когда Лаванда тыкала не туда.

— Не жми туда! — Парвати дёрнулась к ней. — Ты сейчас удалишь всё!

— Я ничего не делаю! Оно само! — Лаванда явно не до конца понимала, что именно хочет сделать, но устройство уже околдовало её сознание так сильно, что она не могла оторваться.

— Конечно, само, — прошептала Гермиона, — ещё пусть заявит, что планшет обладает сознанием.

— А вдруг? — Гарри приподнял бровь. — Мы всё-таки в Хогвартсе.

Рон покосился на планшет с нескрываемым подозрением.

— Если эта штука заговорит, я уеду домой. — Пауза. — Без обратного билета, — мрачно уточнил Рон.

— Скатертью дорога, — бросила Джинни.

— Как думаете, что там на этот раз? — Гермиона уже знала, что ответ её не обрадует.

— Наверное, очередной тест заклинаний для котиков.

— Или новый фильтр для колдографий, — хохот подруги приятно заполнил пространство.

Но вокруг Лаванды уже собралась толпа. На экране переливались золотые буквы, появляясь одна за другой, будто их выводило невидимое перо.

— Это сайт! — возбужденно тараторила Лаванда таким тоном, будто сама его изобрела. — Здесь можно писать про кого угодно. И анонимно!

Гермиона почувствовала, как в животе что-то неприятно сжалось.

— Прекрасно, — она закатила глаза. — А потом кто-нибудь решит написать про профессора Снейпа, и нам всем конец.

— Он называется Gossip Witch, — торжественно объявила Парвати. — «Сплетница Хогвартса».

Рон фыркнул.

— Что она несёт? Звучит как чушь.

— Звучит как то, что не кончится добром, — поправила Гермиона.

Гарри всё-таки поднял голову.

— А вдруг это просто чья-то дурацкая шутка?

Она посмотрела на него, удивленная почти детской наивностью в голосе.

— Гарри, у нас хоть раз в жизни дурацкая шутка заканчивалась просто шуткой?

Он не успел ответить.

— Смотрите! Уже есть первый пост! — вскрикнула Лаванда ещё громче.

И зал замер.

💋 Сюрприз, Хогвартс!

Кажется, золотое трио стало квартетом: Гарри Поттер наконец-то нашёл свою Героиню.

Но почему он так тщательно скрывал это от лучшего друга?

Неужели мальчик, который выжил, боится одного рыжего?

XOXO, Gossip Witch

Статья мигала сердечками и комментами. Тишина повисла над залом, как пауза между молнией и раскатом грома. Прозвучал чей-то приглушённый смешок, затем другой, и через секунду всё пространство загудело, как рассерженный улей. Шёпот, хихиканье, кто-то уронил ложку от удивления, кто-то вслух пересказал первую строчку поста.

— Что-о-о? — протянула Ханна Аббот. — Гарри Поттер и Джинни Уизли?!

— Ты шутишь! — девочка с третьего курса раскрыла рот от удивления. — Они же…

— Ага, точно! Я видела их вчера у озера! — перебила другая.

— Ты всех подряд видишь у озера, вот вчера... — кто-то из старшекурсников бурчал себе под нос.

Шум нарастал, а воздух вибрировал, как перед заклинанием. Сотни глаз метнулись к грифиндорскому столу. Джинни сидела неподвижно, будто окаменела, её щёки запылали от того, что сотни взглядов пронзали её одновременно.

Гарри медленно, почти по-военному, сложил газету и поднял голову. Рон медленно повернулся к Гарри. Потом к Джинни. Потом снова к Гарри. Его глаза расширились, уши мгновенно стали цвета его волос.

— Это же… шутка? — вырвалось у него.

— Рон, я… — начал Гарри, — я хотел сказать тебе сам…

— О, конечно! — Рон ударил кулаком по столу, и чай в чашках подпрыгнул. — Только теперь это слышал весь Хогвартс!

— Да перестань, — вмешалась Джинни, вставая, — никто не собирался ничего от тебя скрывать!

— Ага, только от меня одного! — вскипел он, тыкая пальцем в сторону Гермионы. — Я ж не слепой, я вижу, что она уже была в курсе!

Гермиона растерянно открывала и закрывала рот, не зная, что будет тактичнее — промолчать или вмешаться. Ей совсем не хотелось подливать масла в огонь, уточняя, что ей лично никто и слова не сказал.

Несколько учеников с боковых столов откровенно наблюдали за сценой, она это чувствовала спиной.

— Ты не понимаешь, — голос Гарри звучал нарочито тихо, резко контрастируя с шумом толпы. — Это было… не так.

— А как, Поттер? — спросил кто-то за их спинами, и в зале снова раздались смешки.

Джинни резко дернулась и бросила короткое:

— Замолчите все!

И звук, к удивлению Гермионы, действительно стих, правда, всего лишь на мгновение. Рон смотрел на сестру и на друга по очереди, будто не знал, кого именно сейчас готов прибить первым.

— Рон, — начала Гермиона неуверенно, — это просто глупая показуха.

— Глупая?! — он резко повернулся к ней. — Ты вообще это слышала? «Боится одного рыжего»? Да вся школа сейчас обсуждает, кого именно он боится!

— Может, не кого, а чего? Например, твоего характера? — Гарри с невинным видом разглядывал свои ногти.

— Гарри, не начинай, — одновременно простонали Джинни и Гермиона.

На другом конце зала Парвати и Лаванда что-то оживлённо шептали, водя пальцами по планшету. Гермиона ощутила внутри странное покалывание, смесь тревоги и интереса, как будто за всем этим стояло что-то большее, чем просто подростковая глупость.

Гарри шумно выдохнул, словно пытаясь выпустить вместе с воздухом и раздражение.

— Ну, прекрасно. Теперь мне остаётся только одно: дать интервью для школьной газеты.

— С Джинни на обложке, где вы держитесь за ручки, — буркнул Рон.

— А ты — в разделе “мнение брата”, — Гермиона попыталась разрядить обстановку, но вышло так себе.

Гарри фыркнул, Джинни закатила глаза, но напряжение не рассеялось, а просто спряталось под колкими фразами и нервным смехом. Когда шум в зале наконец стих, Гермиона поймала себя на том, что всё ещё смотрит на экран сидящего рядом Невилла, который уставился в него с отсутствующим лицом. Сердечки под постом вспыхивали одно за другим, и с каждым миганием ей казалось, будто кто-то невидимый стоит за этим, наблюдает, как они реагируют. Как будто сам сайт живой.

Рядом Гарри наклонился к Джинни:

— Я правда хотел сказать Рону. Честно.

Она кивнула, но губы дрогнули.

— Не важно. Теперь знают все.

— Ты уверена, что не расстроилась?

— Я уверена, что убью того, кто это написал, — заявила она с дерзкой ухмылкой, и на мгновение все трое — Гарри, Рон, Гермиона — одновременно представили одно и то же: Джинни с волшебной палочкой, преследующую невидимого автора по коридорам. Рон, кажется, был не против присоединиться.

Просто суббота, сказала она себе утром. Ну да. Конечно.

Неделю назад

Возвращение в Хогвартс всегда должно было ощущаться как что-то вроде триумфа, так, во всяком случае, казалось в детстве.

Сентябрь. Замок на холме. Чернильное пятно озера. Лодки для первокурсников, кареты для всех остальных. Старые камни, старые правила, старые фамилии. Мир, в котором всё было на своих местах, а значит — под контролем. В этом году Хогвартс выглядел точно так же, и именно поэтому хотелось смеяться, или курить, или, что вероятнее, выброситься из кареты по дороге, чтобы не доигрывать всю эту комедию до конца. Я, конечно, не выбросился.

Карета дёрнулась на последней кочке, Пэнси недовольно цокнула языком и поправила перчатку с таким раздражением, будто лично замок был ответственен за качество дороги. Блейз, развалившийся напротив, выглядел преступно расслабленным для человека, который тоже возвращался в школу, где все уже знали слишком много и недостаточно одновременно. Я смотрел в окно и делал вид, что мне совершенно всё равно. Это тоже у меня получалось довольно неплохо (надеюсь).

Хогвартс приближался медленно, величественно, как и положено древнему месту, которое до смешного уверено в собственной значимости. Башни вскрывали вены серому небу, в высоких окнах уже горел свет. Снаружи замок был всё тем же, те же стены, тот же камень, тот же вид, от которого первокурсники обычно переставали глубоко дышать от восторга. Я перестал глубоко дышать по другой причине.

Странно, как быстро можно разучиться чувствовать себя дома. Ещё весной всё здесь было предсказуемо: уроки, квиддич, баллы, Снейп в дурном настроении, Поттер в героическом, Грейнджер в раздражающе правильном. Да, мир был полон идиотов, но хотя бы понятных, но потом пришло лето и всё испортило. Так что, нет, возвращение в школу не ощущалось триумфом, скорее, повторным входом в декорацию после того, как тебе показали, где кончается сцена и начинается мясорубка.

— Не делай такое лицо, — Пэнси скорчила недовольную рожицу. — Ты выглядишь так, будто едешь не в Хогвартс, а на собственные похороны.

— Удивительно меткое наблюдение, Паркинсон. Развивай талант, и, возможно, к выпуску научишься распознавать очевидное без подсказок.

Она фыркнула, но, к счастью, отстала. Я снова перевёл взгляд на окно. По мере того как мы подъезжали к замку, становилось ясно, что Хогвартс успел вернуться в привычное состояние уже к обеду: все жаждали зрелищ. Лето могло закончиться войной, арестами, слухами и общим ощущением, что мир слегка накренился, но стоило школьникам вновь собраться в одном месте, и они мгновенно превращались в самую банальную из возможных форм жизни: в публику.

Кто с кем приехал. Кто с кем сел. Кто на кого посмотрел. Кто похудел, кто вырос, кто подурнел, кто, наоборот, внезапно решил стать интересным. Хогвартс всегда был плохо организованным театром, где все одержимы чужими репликами.

Мы вошли в Большой зал вместе. Свечи под потолком, как всегда, висели слишком красиво для места, где в ближайшие месяцы наверняка будут происходить вещи совсем не красивые. Столы ломились от еды. Первокурсники сидели с лицами людей, которых вот-вот распределят по будущим комплексам. Преподавательский стол сиял привычным набором выражений: доброжелательность, скука, подозрительность и Снейп.

Я мазнул взглядом по гриффиндорскому столу. Поттер сидел там, конечно же, как неумышленный центр композиции, напротив него — Уизли, рыжий и долговязый. Чуть дальше — Джинни и, разумеется, Грейнджер. Она что-то говорила, наклонившись к Рону, и хмурилась так сосредоточенно, будто мир можно спасти, если достаточно строго на него посмотреть. Лето, похоже, не изменило её совершенно. Говорят, магнитные полюса смещаются каждые несколько сотен тысяч лет. Земля меняет наклон, звёзды гаснут, а Грейнджер, судя по всему, в своём постоянстве могла бы побить и этот рекорд. Она была единственной константой в этом чёртовом уравнении, которое больше не имело решения.

* * *

В субботу я проснулся намного позже обычного, мне чертовски хотелось позволить себе эту вольность. На лестнице у Большого зала две третьекурсницы уже шептались о том, что Поттер якобы встречается с Джинни Уизли. Я совсем не хотел в это вникать, но, к несчастью, мой слух часто работал против меня.

— Да нет, правда, похоже они летом были вместе в Норе…

— И что? Это же Уизли, у них вся жизнь — коллективное… (тут я не расслышал, видимо, помешательство).

— Нет, ты не понимаешь. Вместе-вместе!

Я прошёл мимо, даже не обернувшись, но внутри немедленно отозвалось привычной кислотой. Разумеется, Поттер не мог просто пережить очередное лето и вернуться в школу как все нормальные люди, ему обязательно нужно было привезти с собой ещё и романтический героизм. Почему ограничиваться спасением магического мира, если можно заодно стать центром сентиментального бреда для половины гриффиндорских девчонок?

Поттер и Уизли. Поттер и младшая Уизли. Я почти уважал это сочетание за его предсказуемость.

Семейство Уизли, вероятно, уже мысленно вышивало свадебные салфетки. Артур, возможно, пытался не расплакаться в маггловский шёлковый платочек. Молли наверняка была в таком восторге, будто лично выдала дочь за национального героя. А сама Джинни, если верить школьным шёпоткам, наконец-то выиграла в своей затянувшейся лотерее длиной в несколько лет.

Тронут до глубины души. Хотя, если быть честным, во всей этой истории меня бесило не очередное внимание к Поттеру. Меня удивляло то, с какой скоростью школа перерабатывала чужую жизнь в развлечение. Им хватало одного взгляда, одной случайной посадки за столом, одной улыбки, чтобы построить историю, растащить её по углам и выжать до последней капли в чей-то диетический грейпфрутовый фреш. Сегодня это Поттер и Уизли, завтра кто-нибудь другой. Хогвартс был прожорлив.

— Малфой!

Я обернулся на голос Блейза. Он догнал меня уже у входа в Большой зал, засунув руки в карманы так, как будто у него вообще не бывает причин для напряжения.

— Слышал новость? Поттер и Уизли. Гриффиндорская сказка сезона.

— Если ты сейчас предложишь мне поспорить на срок их счастливой жизни, я вычеркну тебя из списка людей, которых ещё терплю.

На секунду мне пришла в голову абсолютно ненужная мысль: Грейнджер, вероятно, единственная в этой школе, кто не станет делать из новости про Поттера и Джинни общественное достояние. Потом я тут же мысленно велел себе заткнуться. Мне совершенно не было дела до того, что именно думает Грейнджер о романтических приключениях своего драгоценного окружения.

— О, значит, ты уже в курсе, — Блейз с одобрением хмыкнул. — Спорить не буду, слишком очевидный исход, — протянул он, когда мы пошли вдоль рядов. — Ставлю на то, что до конца семестра они либо объявят о помолвке, либо Уизлетта случайно сглазит его на тренировке. Второе было бы куда эффектнее.

— Второе было бы милосерднее, — бросил я, присаживаясь на своё привычное место.

Пэнси уже была там, она яростно намазывала джем на тост, словно наносила боевой раскрас. Перед ней лежал планшет, разумеется, экран светился золотым.

— Вы только посмотрите на них, — вместо приветствия она шипела, даже не поднимая головы. — Они светятся так ярко, что у меня сейчас начнётся мигрень. Поттер выглядит так, будто проглотил снитч, и тот теперь щекочет его изнутри.

Я проследил за её взглядом. Гриффиндорский стол сегодня напоминал гребаную рождественскую открытку. Поттер действительно выглядел… смущённо, но нормально. Даже немного счастливо?

— Глотай кофе, Пэнси, и не смотри туда, — посоветовал Блейз, методично наполняя свою тарелку. — Если долго смотреть на солнечного Поттера, можно ослепнуть.

— Заткнись, Блейзи.

Я по привычке налил себе кофе, отпил и понял, что ты можешь сколько угодно возвращаться в знакомые места, но если внутри уже поселилось что-то тёмное, всё остальное быстро начинает выглядеть картонным. Чьи-то шутки, чьи-то влюблённости, чьи-то школьные разоблачения века. Даже Поттер, сияющий своей случайной избранностью, даже Уизли, которые плодились, как сплетни, даже Грейнджер со всей её святой правильностью — всё это внезапно стало казаться частью какого-то другого мира. Не менее реального, просто не моего.

Самое отвратительное было в том, что снаружи я всё ещё выглядел совершенно своим. Я даже бросил пару реплик в нужных местах, усмехнулся там, где следовало, отозвался на замечание Пэнси, закатил глаза на шутку Нотта. Маска сидела отлично, в этом я, к сожалению, действительно был хорош. Вот только в этом году Хогвартс впервые перестал ощущаться домом и превратился в место, где мне придётся очень тщательно следить за собой, чтобы никто не заметил, в какой именно момент я начал тонуть.

Казалось, каждый угол Хогвартса начал обсуждать, кто, где и с кем. Гермиона спускалась по лестнице из башни Гриффиндора и слышала, как волна слухов движется по школе, будто сама магия перетаскивала фразы с уха на ухо.

— …говорю тебе, они сидели за одним столом, — шептала девочка с косичками.

— За одним столом сидят сотни человек, Дора, — мальчишка, идущий рядом, явно не выглядел убеждённым.

— Нет, правда, я видела! Он...

Гермиона закатила глаза и пошла дальше. Прошло меньше суток, а в школе уже родился новый народный эпос: "История о Гарри Поттере и Джинни Уизли — великой любви, сокрытой от всего мира". Следующим утром её, наверное, будут воспевать в коридорах.

Рон стоял у камина в гостиной, с кружкой какао, и выглядел как человек, переживший личный апокалипсис. Пятнадцать минут назад он объявил, что больше не будет есть за общим столом, если все будут глазеть на него "как на экспонат из музея унижений". Судя по кружке, он всё-таки успел дойти до буфета и вернуться.

— Они врут, Гермиона! — выпалил он, даже не дожидаясь, пока она подойдёт к нему. — Я не ревновал никого из них! Я просто… удивился!

— Рон, никто не сказал, что ты ревновал.

Он уставился на неё с выражением оскорблённой невинности.

— Да? — его плечо дёрнулось, словно чужие слова тыкали куда-то в районе рёбер, вызывая неприятную щекотку. — А вот Парвати сказала, что я "тот самый рыжий-бесстыжий"! Ещё и приправляя фразу этим своим лицом. Это цитата!

— Может, тебе просто стоит перестать это слушать? — вопрос прозвучал с лёгким раздражением. Гермиона пыталась поудобнее устроиться на подушках.

— Я не слушаю! Все обсуждают меня, хотя я сижу прям у них перед носом!

С кресла за их спинами донёсся счастливый хрюк.

— Слушай, тут уже сто двадцать комментариев! — какой-то второкурсник произнёс это с таким видом, будто сорвал джекпот. — «Комбо века: Поттер и Уизли, только вот кто именно — Джинни или Рон?»

Его приятель тут же согнулся пополам от смеха.

— О, а вот ещё: «Интересно, кто следующий? Профессор Снейп и Грейнджер?»

— Фу-у, — отозвалась сидевшая рядом с ними девочка. Помолчав секунду, она честно добавила: — Хотя… я бы об этом почитала.

Гермиона почувствовала, как уши начинают теплеть.

— Великолепно, теперь и я там. Эти выходные всё лучше и лучше.

Рон с таким грохотом поставил кружку на столик, что какао плеснуло на дерево.

— Это кошмар! Мы живём в школе, где даже кипяток остывает медленнее, чем сплетни!

В этот момент в гостиную вошёл Невилл, с книгами, прижатыми к груди, и лицом человека, который очень не хотел становиться вестником дурных новостей, но судьба распорядилась иначе.

— Вы уже слышали? — неуверенность в его голосе смешалась с мрачной обречённостью.

— Если это не лекция по гербологии, то, скорее всего, да, — отмахнулась Гермиона.

— Нет, ну… — он понизил голос. — Профессор Макгонагалл спрашивала, кто такая эта Gossip Witch. Кто-то распечатал пост и повесил его на доску объявлений.

Рон издал звук, похожий на страдальческий вой.

— Прекрасно! Теперь и преподаватели в курсе!

— Думаю, профессор просто хочет понять, что это за "магический ресурс", — Гермионе искренне хотелось в это верить. — Хотя я бы поспорила с самим словом "магический".

— Это сайт, между прочим, теперь везде, — хмуро заметил Невилл. — Внизу у портрета Толстой дамы уже спорили, кто автор. Один хаффлпаффец клялся, что сайт ведёт Пивз.

— Если бы его вёл Пивз, там было бы больше орфографических ошибок, — девушка безжалостно отмела эту версию.

Она подошла к окну. За стеклом солнечные лучи рассеивались над озером, а по двору сновали ученики, в руках у многих светились эти дурацкие планшеты. Gossip Witch росла, набирая силу на сплетнях, пересказах, репостах. Какая-то блондинка совала экран под нос друзьям, парень постарше что-то строчил на ходу, едва не врезаясь во всё на своём пути.

Информация расползалась по школе быстрее летающих сов, и, что хуже всего, ей никто не собирался сопротивляться, потому что всем было интересно.

Рон поставил кружку, хмурясь, и посмотрел на неё с тем выражением, которое Гермиона видела у него редко и всегда была к нему немного не готова. Почти по-детски.

— Это же скоро закончится, да? — спросил он с надеждой. — Скажи, ты же всё знаешь.

Гермиона открыла рот. Закрыла. Она могла сказать да, конечно, через неделю все забудут, и это было бы легко, и он бы поверил, но она не умела так. Никогда не умела.

— Мы разберёмся, — после десяти секунд молчания это был единственный обтекаемый ответ, который пришёл ей в голову.

Рон кивнул. Этого, судя по всему, было достаточно. В углу комнаты кто-то включил планшет громче, и на весь зал раздалось звонкое “XOXO, Gossip Witch”, дети захихикали. У Рона дёрнулась губа.

— Всё... Всё! Я больше не могу. Я сейчас пойду к Макгонагалл и скажу, что это надо запретить.

— Что именно? — Гермиона уточнила с нескрываемым сомнением в голосе. — Тупость? Любопытство? Лаванду Браун? Обозначь, пожалуйста, фронт работ.

— Котик, я серьёзно.

— Я тоже, но вряд ли это так работает.

Он зарычал что-то нечленораздельное, схватил свою кружку и, громыхая, вышел из гостиной.

Где-то слева кто-то тут же пискнул:

— А всё-таки он реально ревнует.

Гермиона повернулась так внезапно, что мальчишка едва не упал за соседнее кресло.

— Так, ребятки, потрудитесь объяснить, откуда у вас планшеты! Помнится мне, их раздавали только старшекурсникам.

— Лично мне моя сестра с Пуффендуя одолжила, — ребёнок смотрел на Гермиону с явным недоверием, будто она вот-вот собиралась отобрать у него единственную стоящую игрушку.

— Хм. Скажи про Рона или Гарри ещё хоть что-нибудь, и я познакомлю тебя с очень длинным списком заклинаний, которые проходят в школьной программе куда раньше, чем тебе хотелось бы. Начнём, пожалуй, с заклинания уборки гостиных.

Гермиона скосила глаза на фантики от конфет, валявшиеся тут и там вокруг его друзей. Тот покраснел и снова уткнулся в экран, а остальные продолжили делать вид, что их здесь нет.

Девушка задумчиво вернулась взглядом к окну. Она чувствовала, как где-то под кожей шевелится то же самое чувство, что раньше вызывали неразгаданные заклинания. Интеллектуальное любопытство, перемешанное с тревогой, игривый коктейль, против которого было невозможно устоять.

* * *

К вечеру гостиная Гриффиндора окончательно превратилась в рынок, только вместо яблок и котлов здесь продавали чужой стыд. Лаванда и Парвати устроили штаб на мягком ковре: между ними лежал планшет, вокруг выросла горка пергаментов с торопливо переписанными "лучшими комментариями дня". Джейн Пикеринг из пятого курса аккуратно выводила на бумаге заголовки, стрелочки и какие-то нелепые сердечки на полях.

На подоконнике спал Живоглот, но даже он дёргал ухом всякий раз, когда с другого конца комнаты снова раздавалось это отвратительное:

— XOXO…

— Так, — Гермиона положила книгу на стол так, чтобы это было слышно всем. — Всё. Хватит.

Никто не отреагировал.

— Прежде чем у нас тут окончательно начнётся редакция "Ежедневного ковыряния в чужом белье", можно вопрос?

Лаванда подняла глаза, нехотя отрываясь от экрана:

— Гермиона, это же просто… ну… фаново.

— Нет, Лаванда. "Фаново" это когда Симус поджёг собственный рукав на третьем курсе и клялся, что так и было задумано. А это — озвучивать чужую личную жизнь на весь замок и потом делать невинные глазки.

С дивана задорно отозвался Симус:

— Между прочим, это и было почти задумано!

— Вот и славно.

Парвати скрестила руки.

— Гарри и Джинни не совсем обычные люди. Гарри вообще-то Гарри Поттер. О нем с детства пишут в газетах. И вообще...

— И что? — перебила Гермиона, сжав губы. — Это теперь даёт всем право совать нос в его жизнь? Или в жизнь Джинни? Или в чью угодно, пока можно добавить сердечко и подпись “икс-о-икс-о”?

Дин попытался вклиниться:

— Нет, но если это правда…

— О, как удобно! И как именно ты это проверил? Взял интервью? Получил письменное подтверждение?

— Грейнджер, ты такая зануда, — хмыкнул Симус. — А когда ты злишься, ты становишься ещё страшнее.

— Очень хорошо, — Гермиона решила не поворачиваться в его сторону. Тоже мне весельчак. — Значит, есть шанс, что вы всё-таки слушаете.

Она вернулась к девушкам на ковре и опустилась на корточки рядом с планшетом Лаванды, чей экран светился издевательски мягко, маня взгляд. Комментарии бежали один за другим. Сердечки вспыхивали, гасли, вспыхивали снова. У каждого сообщения стояло время, точное до секунды, и рядом почти везде торчал маленький значок в виде пера.

— Что это? — спросила она, ткнув пальцем в значок.

Парвати наклонилась.

— Наверное, отметка автора. Или источника.

— Источника чего? — Гермиона вскинула голову. — “Мне сказала подруга”? “Я сама так почувствовала”? “Мне показалось, что он на неё посмотрел”?

— Иногда там бывают фото, — сказала Лаванда уже тише. — Или… цитаты.

— Цитаты без записи — не цитаты, — отрезала Гермиона. — Это пересказ. А пересказ в Хогвартсе живёт ровно до ближайшего идиота, который добавит от себя что-нибудь остроумное.

— То есть меня, — с достоинством сказал Симус.

— Я не хотела никого называть по имени, но раз уж ты сам вызвался…

Невилл, присевший на край ковра с книгами на коленях, осторожно поднял руку, будто сидел на трансфигурации.

— А если там напишут что-то… ну… правда важное? Не про свидания. Что-то плохое. Такое, о чём правда надо знать.

Гермиона глянула на него, и её взгляд чуть смягчился.

— Тогда это надо не выкладывать с сердечками и дурацкими подписями, а идти к преподавателям. Или хотя бы говорить под своим именем. Потому что “я анонимно разоблачаю зло” звучит красиво ровно до того момента, пока за анонимностью не прячется обычная трусость.

— Гля, как бодро языком чешет… — пробормотал Дин Симусу на ухо.

— Представь, что кто-то вывалит твою переписку с профессором Спраут. Понравится? — Гермиона всё ещё обращалась к Невиллу.

— Нет, — Невилл покраснел. — Особенно если увидят, как я ставлю смайлики мандрагорам.

Симус фыркнул, Лаванда хихикнула в своей манере. Даже Гермиона почувствовала, как угол рта дрогнул сам по себе. Девушка выпрямилась и кашлянула, привлекая внимание.

— Итак, у меня есть план. Давайте всё обсудим, нельзя пускать это на самотёк. Три правила.

— О нет, — простонал Симус. — Она сейчас реально введёт нам устав.

— Замолчи и радуйся, что не экзамен. Первое: правило первоисточника, — чётко произнесла девушка, обводя гостиную строгим взглядом. — С этого момента любая информация, начинающаяся со слов «говорят, что...» или «я слышал от третьекурсников...», считается в этой комнате недействительной. Если вы не видели событие своими глазами, не нужно его пересказывать. Гриффиндор не должен опускаться до уровня дешёвых колонок Риты Скитер.

Лаванда тут же надулась, явно лишившись своего главного развлечения, но Гермиона не дала ей вставить ни слова.

— Второе, — она загнула второй палец. — Обязательство прямого подтверждения. Если кто-то из вас услышал о себе или о друге гадость в этой... рассылке, вы имеете право потребовать от любого, кто её обсуждает, очного противостояния в присутствии старост. Анонимность — это трусость, а мы, кажется, на факультете храбрых, не так ли?

По гостиной пронесся неуверенный гул. Дин, сидевший в кресле, сочувственно посмотрел на Симуса, который уже выглядел так, будто на него наложили Оцепенение.

— И третье, — она сделала паузу, и в голосе её зазвучала привычная принципиальность. — Публичное опровержение. Если вы открываете сайт и видите там откровенное враньё о сокурснике, не хихикайте в кулак, говорите прямо, что это враньё. Желательно вслух. Хотя тут я, конечно, замахнулась на невозможное.

Гриффиндорцы переглядывались. Идея вступаться за жертв сплетен вместо того, чтобы вместе над ними смеяться, казалась многим куда более сложным испытанием, чем любой зачёт у Макгонагалл. Кто-то кивнул, Парвати сделала вид, что изучает узор на ковре. Лаванда крутила планшет в руках.

— Ты сейчас серьёзно пытаешься ввести этику в разговоры о Gossip Witch? — удивление в голосе Симуса смешивалось с откровенным презрением к идее как таковой.

— Нет, — Гермиона всё больше раздражалась. — Я серьёзно пытаюсь сделать так, чтобы вы хотя бы иногда включали мозг.

Дин почесал затылок.

— Это легко говорить, когда ты Гермиона Грейнджер. А если ты, например, первокурсник и не хочешь, чтобы тебя потом заклевали?

— Тогда не пиши. Или расскажи факт кому-то, кто не прячется за анонимностью.

Лаванда прищурилась.

— Подожди. Ты что, хочешь стать… модератором Гриффиндора?

Гермиона уставилась на неё.

— Что?

— Ну… человеком, который следит, чтобы всё было прилично.

— Лаванда, я не хочу следить, чтобы ваша помойка стала приличной. Я хочу, чтобы вы перестали подкармливать чудовище и удивляться, что оно растёт.

Слово “чудовище” повисло в воздухе. В камине хлопнуло полено, и пламя на секунду осело. Лаванда отвела взгляд, но на лице девушки не было ни капли понимания.

— Всё равно это ничего не изменит. Люди будут писать. И читать. Потому что… ну… им хочется.

— Конечно хочется, — раздражение уже сквозило в каждой фразе Гермионы. Мерлин, ну почему её однокурсники такие твердолобые бараны. — Люди вообще очень любят чужой позор, пока не понимают, что завтра могут оказаться на том же месте.

Колин Криви, который как раз в этот момент влетел в гостиную с фотоаппаратом на шее, едва не споткнулся о край ковра.

— О! Отлично, что ты здесь. Гермиона, скажи быстро: если я поставлю на фотографии водяной знак, их не смогут воровать?

Она моргнула, переключаясь.

— Смогут. И подпись сотрут.

— А если написать "все права защищены, воровать нельзя"?

— Сработает на порядочных, но к порядочным претензий и так нет.

Колин расстроенно опустил фотоаппарат.

— Это ужасно.

— Добро пожаловать в цифровой мир, — Джинни появилась за спинкой дивана.

Все обернулись. Она стояла, скрестив руки, и выглядела уже не растерянной, как утром, а злой и собранной. Её щеки ещё хранили следы недавнего короткого сна, почти незаметные, но для Гермионы они были ярче любых сердечек на экране. Слегка напряженное лицо вместо привычной расслабленности кричало о том, как сильно её всё это достало.

— Скучно вам, да? — бросила она в толпу людей, обводя взглядом ковёр, планшет, пергаменты и особенно Лаванду. — Больше заняться нечем?

Лаванда открыла рот, но Джинни не дала ей вставить ни звука.

— Нет, серьёзно. Я просто хочу понять. Вам так сильно не хватает собственной жизни, что вы теперь решили разобрать на запчасти чужую?

В комнате стало заметно тише. Симус кашлянул.

— Мы тут вообще-то обсуждали…

— Я слышала, — отрезала Джинни. — Устав новой помойки. Очень воодушевляет.

Она поймала взгляд Гермионы и улыбнулась едва заметно. Не совсем “всё нормально”, скорее “я пока держусь, но не спрашивай лишнего”. Гермиона встала и двинулась к ней.

— Где Гарри?

— Прячется у себя в комнате. — Джинни помолчала секунду. — Пытается, видимо, украсть пару минут без ощущения чужих глаз на лице. Он сказал, что хочет пройтись к озеру, и я собираюсь присоединиться к нему в этом нелёгком деле.

— Хочешь, я пойду с вами?

— Нет, — подруга бросила испепеляющий взгляд в сторону ближайшего планшета и добавила, — мы под шумок смоемся.

С дивана донёсся нервный смешок. Джинни даже не обернулась.

— Только попробуйте что-то прокомментировать, — бойко заявила она всем.

Колин быстро сделал вид, что изучает ремешок фотоаппарата. Лаванда уткнулась в планшет. Парвати внезапно нашла страшно интересным собственный рукав.

Джинни уже повернулась к выходу, потом бросила через плечо:

— И да. Если кто-нибудь ещё раз напишет или скажет хоть что-то про “мальчика, который выжил, и одного рыжего”, я лично проверю, насколько хорошо ваши планшеты тонут в озере.

— Джинни! — воскликнула Гермиона наигранно-удивленно, но в её голосе невольно мелькнуло одобрение.

— Что? Это я ещё очень добрая.

Джин приободряюще кивнула Рону, который уже вернулся, но тот, зажатый между злостью и обидой, даже не заметил. Тогда девушка подхватила шарф и исчезла в проходе под портретом Толстой Леди.

Гермиона поднялась к себе в спальню за своим планшетом, потом спустилась обратно. На главной странице уже висел новый пост, яркий и самодовольный, с этим мерзким ощущением, будто тебе улыбаются прямо в лицо перед тем, как сказать гадость.

💫 Топ 5 тем, о которых сегодня будет говорить Большой зал:

1. Кто на самом деле сообщил Сплетнице о Гарри и Джинни.

2. Новые игроки в командах по квиддичу (ожидаются имена).

3. Содержимое холодильников на кухне (да, это всех тоже интересует).

4. “Шёпот из-под лестницы” — колонка анонимных слухов.

5. Секрет учителя, который все знают, но никто не говорит вслух.

— Подлость, — сказала Гермиона. — Такая сладкая, аккуратная подлость, что так и тянет кого-нибудь стукнуть.

— Подлость — это когда про тебя уже не пишут, — подавлено отозвался Рон, делая вид, что шутит. Голос у него всё равно дрогнул. — А я уже думал, что оседлал волну популярности.

Её рука легла на его рукав, такое короткое, едва-едва касание.

— Всё пройдёт. Любой костёр перегорит, если в него не подкладывать дров. Давай хотя бы мы не будем.

— Давай, — кивнул Рон устало. — Но я всё равно… — он сжал губы. — Я всё равно размажу того, кто это написал, если узнаю.

— Я этим займусь.

— В смысле? — рыжий вскинул брови. — Ты серьёзно собираешься?.. Как будто мы на каком-то месте преступления.

— А мы, вообще-то, именно на месте преступления и находимся, — с энтузиазмом затараторила Гермиона. — Я хочу понаблюдать, кто комментирует первым. Кто появляется под каждым постом, как прыщ на носу перед праздником. Я уверена, что смогу в этом разобраться, но сперва придётся, конечно, углубиться в вопрос и перелопатить весь сайт.

— Великий сыщик Грейнджер, — Симус театрально приложил ладонь ко лбу. — Скоро она заведёт доску с нитками и начнёт отмечать подозреваемых булавками.

— Если для этого потребуется твоя фотография, я возьму самую неудачную, — съязвила Гермиона.

Внизу страницы тускло светилась кнопка “Пожаловаться”. Рядом — “Отправить сообщение в поддержку”. Поддержку чего именно, хотелось бы знать. Кто вообще принёс это в школу? Один человек? Компания? Кто-то из старших? Кто-то с доступом к магловской технике? На неделе Флитвик увлечённо говорил о “новых возможностях”, как будто раздавал студентам самозаправляющиеся перья, а не маленькие карманные журналы для свежих сплетен.

Стук по лестнице отвлёк всех: двое первокурсников с пакетами мармелада и глазищами, полными сенсаций, ввалились в гостиную.

— Там в коридоре уже постами обмениваются! — выпалил один.

— Прямо у кабинета заклинаний! — подхватил второй. — Один читает вслух, другой диктует комментарии, а все вокруг ржут! Как митинг какой-то!

Рон застонал и уронил голову в ладони.

— Всё. Я буду жить под пледом.

— Не будешь. Но мы хотя бы поймём, как эта дрянь работает, потом сломаем ей шею, — девушка зло сверкнула глазами.

Симус захлопал в ладоши.

— Браво, Грейнджер! Я аж в штанишки наложил! А сплетница так и подавно!

— Так, — голос Гермионы, хоть и негромкий, разошёлся по гостиной, как команда. — Подведём итог вечера.

— Опять занудство… Что-то ты сегодня раскомандовалась, — простонал Симус.

Гермиона упёрлась ладонью в спинку кресла и обвела всех своим самым серьёзным взглядом.

— С этого момента Гриффиндор объявляет бойкот анонимности. Мы либо говорим правду в лицо, либо не говорим ничего. Это не просто просьба, это вопрос репутации нашего факультета.

На секунду стало тихо, потом Симус с притворной осторожностью поднял руку, как на уроке.

— А если я уже успел посмеяться, но теперь мне немного стыдно? Это считается за бойкот?

— Считается, — сухо сказала Гермиона. — Если ты на этом остановишься.

Кто-то фыркнул. Даже Невилл улыбнулся. Лаванда поёрзала на ковре, потом всё-таки предложила:

— Я могу повесить закреплённое объявление. Ну… у нас в гостиной. Типа “как не усугублять ситуацию”. С картинками. И, может, с котиками.

Гермиона несколько секунд смотрела на неё.

— Котики помогут, — её ответ прозвучал слегка саркастично, но она надеялась, что Лаванда этого не заметит.

Симус прыснул.

— Всё, мы спасены. Моральное разложение побеждено котиками.

— И последнее. Если я узнаю, что кто-то из вас тайком сливает информацию этой «Сплетнице» — ради забавы или из мести… — Гермиона сделала паузу, и её взгляд стал по-настоящему пугающим. — Последствия будут очень персональными. И вам они ой как не понравятся.

Пламя в камине треснуло и пошло выше, будто тоже решило вмешаться. Гермиона засмотрелась на него, в голове мелкими мушками крутились мысли.

Найти Gossip Witch.

Понять, что за этим стоит.

Понять, почему именно сейчас.

Она выдохнула, будто ставя точку в собственной голове.

— Я в библиотеку, — сказала Гермиона, поднимаясь. — Хочу посмотреть, что магглы уже написали на эту тему. Не может быть, чтобы они жили с интернетом и совсем не сошли с ума.

— Держу кулачки. У тебя всё получится, — отреагировал Рон без особого энтузиазма.

Гермиона взяла свой планшет и направилась к портрету. На мгновение остановилась, обернулась на свою гостиную: пламя, вырезанные заголовки на столе, смешки, усталые глаза друзей, затем нырнула в коридор, и Хогвартс, полный шёпота и шагов, обрушился на неё новой волной.

Как только шаги Гермионы стихли на лестнице, Симус первым прервал тишину:

— Ну что, делаем ставки, через сколько минут Лаванда нарушит все три пункта сразу?

* * *

Под шумок — так это и выглядело. Пока гостиная гремела “правилами” Гермионы, Джинни тихо выскользнула в коридор и осталась ждать парня в условленном месте, через десять минут следом вышел и Гарри. Дверь за ним вздохнула и замерла, отрезав поток голосов, как ножом.

В коридоре было прохладно и пусто; факелы потрескивали, капельки копоти поднимались и растворялись в высоких сводах. Гарри автоматически поправил шарф, будто от этого можно было укрыться не только от холода, но и от въедливых вездесущих взглядов. Джинни шла рядом быстро, уверенно, с тем самым видом, который у неё появлялся, когда она уже всё решила и теперь лучше было не спрашивать лишнего.

Если бы злые языки увидели их сейчас, сочинили бы десяток новых заголовков. К счастью, здесь, в этом глухом каменном кармане коридора, они наконец-то были предоставлены сами себе.

— Куда? — спросил Гарри.

— Давай к озеру, как ты и хотел. Там тише.

Потом, чуть подумав, добавила:

— И если кто-то полезет следом, я его утоплю.

Гарри невольно усмехнулся. Они спустились по лестнице, которая, казалось, нарочно становилась длиннее всякий раз, когда хотелось уйти побыстрее. На повороте чуть не врезались в двух третьекурсников, те мгновенно вытянулись, как по команде, сделали лица людей, совершенно точно не подслушивавших ничего интересного, и уставились в трещину на стене с таким вниманием, будто от неё зависела их дальнейшая судьба.

Джинни, не сбавляя шага, бросила:

— Можете не притворяться. Получается отвратительно.

Гарри автоматически потянулся к очкам, проверил, не съехали ли, и почувствовал, как к щекам приливает кровь.

— Дыши...

— Дышу, — отозвался он. — Просто… — он махнул рукой в сторону башни. — Вчера казалось, что всё под контролем. А сегодня… будто я опять на квиддичном поле и мяч — это я.

— Хуже, — хмыкнула Джинни. — Мяч хотя бы оставляют в покое после матча.

Когда они вышли во двор, в лицо ударил влажный холодный воздух. Пахло свежескошенной травой, камнем и чем-то сладким с кухни. Небо было бледно-голубым, с мягкими растянутыми облаками; от башен в сторону озера падали длинные тени, как указатели к месту Х.

Джинни первой свернула с дорожки. Трава была влажной, и под подошвами тихо шуршало. Гарри шёл за ней, сунув руки в карманы, и всё равно чувствовал себя так, будто на него продолжают смотреть даже сквозь стены замка.

— Ты злишься? — спросил Гарри, когда они свернули к озеру.

— Очень, — её ответ был прямым и честным. — На людей. На эти дурацкие сердечки. На то, что у всех есть голова на плечах, но они всё равно тычут пальцами в экран, как обезьяны.

Вздох.

— Я хотел сказать Рону сам.

— Знаю.

— Я… — он сбился, формулируя мысль. — Всю жизнь у всех на виду, и это очень утомляет. Пока мы молчали, это принадлежало только нам двоим. Я так хотел хоть что-то оставить только себе, пусть и ненадолго.

Они вышли к берегу. Вода лежала ровная, как стекло, редкие круги бежали по поверхности: рыба, ветка с дерева, неосторожный шёпот ветра. Где-то далеко на другом берегу вздохнул Кракен, безразличный к людским драмам.

У самой воды Джинни остановилась, развернулась к Гарри и вытащила руки из карманов, чтобы потереть слегка замёрзшие пальцы друг о друга, потом подошла и встала рядом с ним, поджав одну ногу. Она задумчиво вертела палочку между пальцев, как кенди кейн.

Парень опустился на низкий камень, который оказался ледяным, и он поморщился, стянув одну перчатку, чтобы провести пальцами по гладкому граниту. Просто чтобы занять руки. Просто чтобы не стоять столбом.

Джинни покосилась на него сверху вниз.

— О чём думаешь?

Гарри не сразу ответил, просто смотрел на воду, на то, как по поверхности тянет ветром мелкую рябь.

— Глупо, да? — сказал он наконец. — Где-то идёт война, люди пропадают, а я сижу здесь, — кивок в сторону замка, — и переживаю, что на меня теперь все пялятся.

Джинни переступила с ноги на ногу, потом опустилась рядом, не слишком близко, но так, что их мантии всё-таки коснулись краями.

— А что, когда война, надо перестать быть человеком? — в её голосе читались нотки возмущения. — По-моему, наоборот. Нужно цепляться за всё, что напоминает, кто ты. За чай в Большом зале. За смех Рона, даже когда он весь перепачкан в сладостях. За то, как Гермиона разводит мёд в чае — три по часовой, один против.

Джинни улыбнулась.

— И за...

У Гарри вырвался короткий смешок.

— Ты заметила.

— Это невозможно не заметить! — Джинни хмыкнула, поудобнее устраиваясь на камне. — Слушай, после таких насыщенных лет в Хогвартсе каждый просто обязан выйти отсюда хотя бы с одной травмой. Похоже, Гермиона выбрала себе лёгкое ОКР. Удивительно, как она ещё не начала замерять температуру воды в чашке ровно до градуса.

Гарри опустил глаза, улыбаясь уже себе под нос. Джинни повернулась к нему, упершись подбородком в колено, и теперь ветер трепал выбившуюся прядь у её виска.

— ... и за поцелуй, который ты уже полдня откладываешь.

Он вздрогнул, явно не ожидая услышать такую странного рода претензию.

— Я не откладываю.

Джинни молча приподняла брови, а Гарри вздохнул и снова уткнулся взглядом в воду.

— Не хочу, чтобы это выглядело… — он замолчал, повёл плечом, раздражаясь уже на самого себя. — Как будто мы оправдываемся. Или что-то доказываем.

— Перед кем? — она наклонилась ближе, и в её карих глазах плясали чертята. — Перед толпой? Перед анонимным говносайтом? — Джинни закатила глаза. — Если мы будем жить по их правилам, они всё равно придумают новые. Давай хотя бы по нашим.

Гарри несколько секунд смотрел на неё. На рыжие выбившиеся пряди, которые ветер то и дело бросал ей на щёку. На её губы. На то, как она, не замечая, тёрла большим пальцем край рукава. Он кивнул и осторожно подался вперёд, чувствуя, как перехватывает дыхание, но Джинни схватила его за край шарфа и потянула ближе, резко, почти нетерпеливо, крепко сжимая ткань. Поцелуй вышел напористым, упрямым, немного злым на этот день, с коротким сбившимся вдохом. Её губы на вкус были как сахарная вата — или, может быть, это просто новая помада? Гарри мысленно усмехнулся: от их прикосновений у него рано или поздно разовьётся диабет, настолько было... сладко. Когда он отстранился, она ещё секунду задержала пальцы на его шарфе, медленно проводя по ткани, а потом так же медленно отпустила.

— Вот, — сказала Джинни, переводя дыхание. — Это уже больше смахивает на игру, которая мне по вкусу.

Гарри улыбнулся и хотел что-то ответить, но с дорожки донеслись приближающиеся шаги и характерное, чуть растянутое:

— Какая трогательная зарисовка у воды. Не хватает разве что подписи “для Сплетницы”.

Голос Малфоя был вязким, как утренний туман, и от этого только раздражал сильнее. Гарри непроизвольно сжал челюсть — этот тембр отдавался в скулах тупой болью. Он закрыл глаза на секунду и очень медленно выдохнул.

Джинни обернулась с готовностью к дуэли ещё до того, как имя незваного собеседника оформилось в голове. Она поднялась одним движением, как кошка, которую поманили звенящей игрушкой. К тому моменту, как Гарри посмотрел в ту же сторону, она уже стояла к тропинке вполоборота, палочка ещё не была в руке, но явно находилась где-то совсем рядом.

Драко остановился шагах в десяти, руки в карманах, плечи расслаблены, кашемировый джемпер нараспашку, как у человека, которому ветер привычен. В глазах гуляло вечное скучающее превосходство, от которого хотелось выбить ему зубы чем-нибудь тяжёлым. Его взгляд не выражал ровным счетом ничего, но где-то в глубине, если смотреть слишком долго, угадывался надлом. Словно на безупречно гладком стекле чернел крошечный, почти невидимый скол.

— Ну давай, Малфой, скорее пиши в предложку, пока сердечки и репосты не закончились, — холодно сказала Джинни. — А то вдруг не успеешь за хайпом.

Малфой чуть склонил голову, как будто всерьёз обдумывал предложение.

— Не переживай, Уизли, я всегда успеваю. У меня дисциплина лучше, чем у большинства в Гриффиндоре. Пожалуй, тягаться со мной в этом под силу разве что вашей грязнокровке.

Малфой манерно поправил манжету, выбиравшуюся из-под рукава джемпера, и на его лице застыло выражение глубочайшего удовлетворения. Он не ждал ответа, просто наслаждался моментом. Слегка сощурившись, Драко перевёл взгляд с Джинни на Гарри, и в этом ледяном, насквозь фальшивом спокойствии читалось: «Ну же, сорвись. Покажи всем, какой ты неуравновешенный, как и пишут в газетах».

Гарри поднялся с камня. Подошва скользнула по влажной земле, и он шагнул чуть резче, чем хотел. «Спокойно», сказал себе. «Спокойно», шепнул озёрный ветер. Но внутри всё уже зазвенело — злость с отвращением, усталость с презрением, всё в один ритм.

— Что тебе надо, хорёк? Пришёл позлорадствовать?

Малфой перевёл на него взгляд и едва заметно усмехнулся.

— Пришёл, потому что шёл, куда нужно мне, — равнодушно уточнил Драко. — Но злорадство — это приятный бонус, раз уж вы настаиваете. Редко увидишь, как Поттер краснеет не из-за квиддича.

— Уже насмотрелся. Иди дальше.

Малфой наигранно приподнял брови.

— О, Поттер, не кипятись. И без того очевидно, что последние два дня выдались у тебя тяжёлыми.

— Смотри, — Джинни прищурилась, хищно улыбнувшись, — у тебя галстук съехал, пока ты подглядывал за нами из кустов. В твоём кругу это считается дурным тоном, или слежка за Поттером теперь официально заменяет тебе манеры?

Она сделала полшага вперёд, совсем немного, но достаточно, чтобы встать с Гарри плечом к плечу. Малфой проследил за этим движением, и его улыбка стала уже. Злее. Гарри почувствовал, как у него дёрнулась щека в каком-то нервном тике. Малфой это тоже заметил и, конечно, не удержался:

— Советы по этикету от Уизли, — удивлённо съязвил он. — Поистине, день чудес.

Джинни скрестила руки на груди.

— Чудеса есть везде. Кроме твоей ничтожной жизни.

Это задело его. Совсем чуть-чуть, но Гарри увидел: уголок рта Драко опустился, а взгляд понизил температуру до нуля.

— Осторожнее, — сказал он, обращаясь уже к Гарри, почти с сочувствием. — А то Сплетнице станет скучно, и она переключится на кого-нибудь поинтереснее.

— Например, на тебя? — бросил Гарри.

Малфой закатил глаза, но не сразу ответил. Сначала опять метнул короткий взгляд за их спины, к дальнему краю дорожки, туда, где начиналась тропа к теплицам.

— Например, на того, кто действительно достоин обсуждения, — произнес он наконец.

Джинни коротко, безрадостно усмехнулась.

— Спасибо за лекцию, профессор Занудство. Дальше мы как-нибудь сами.

— «Дальше мы сами» — хорошая надпись для эпитафии, — Драко развернулся и зашагал прочь.

Гравий скрипнул под его шагами и затих. Джинни стояла, глядя туда, где он скрылся за поворотом, потом опустила руки и повернулась к Гарри.

— Какой же мерзкий, — сказала она наконец.

Гарри выдохнул.

— Он что-то знает.

— Или хочет, чтобы мы так думали. Как обычно, какой скандал и без Малфоя? — отозвалась Джинни, касаясь его рукава. — В любом случае... Забей.

Вода у берега слегка плескалась, кракен больше не вздыхал. Где-то далеко за башнями садилось солнце, окрашивая камень в тёплый медовый цвет, совсем как утром в Большом зале, когда всё ещё казалось просто субботой.

Когда они вернулись к замку, шум изнутри взял их в кольцо, словно стены сами впитывали и отдавали сплетни эхом. У портрета Полной Дамы их почти сбили двое слизеринцев. Парни мгновенно смолкли, увидев Гарри и Джинни, и, переглянувшись, скользнули дальше, как тени, не поднимая глаз. На стене рядом кто-то черкнул углём: «XOXO» и подрисовал сердечко, небрежное и кривое.

— Пора, — сказала Джинни. — Я пойду умоюсь и зайду к Мадам Пинс. Пусть на меня посмотрит не как на героиню романа, а как на человека. Увидимся перед ужином?

— Увидимся, — кивнул он. — И… спасибо. За озеро. И за… — он запнулся, но она уже улыбнулась, поняв его мысль без слов.

Она исчезла за портретом. Гарри постоял ещё секунду, сжал пальцы, расслабил и пошёл в другую сторону, туда, где коридор делал петлю к пустым классам заклинаний. Десять минут тишины — это не роскошь, а право.

* * *

Гермиона шла по коридору с охапкой книг, возвращаясь из библиотеки. Мир вокруг шептался, хихикал и спорил — она изо всех сил старалась не вслушиваться. На повороте она так углубилась в свои мысли, что чуть не споткнулась о край собственной мантии. Книги опасно качнулись в руках.

На лавке у стены сидел Малфой. Один, без своей вечной свиты? Планшет лежал у него на коленях, экран мерцал золотистым светом, слишком ярким для коридорного полумрака. Когда она приблизилась, он быстро провёл по нему пальцем, и тот погас.

Драко поднял взгляд и скривил губы в полуулыбке.

— О-о-о, — протянул он с откровенным удовольствием, откидываясь на спинку лавки. — Грязнокровки теперь уже сами падают к моим ногам? Новый факультетский обычай?

Гермиона выпрямилась и перехватила книги поудобнее. Один том всё равно съехал, и ей пришлось подхватить его локтем.

— Очень смешно.

Девушка хотела пройти мимо, но любопытство взяло верх.

— Неужели читаешь Gossip Witch?

— А что? — Малфой приподнял бровь, но планшет с коленей так и не убрал.

То есть да. Читает. И даже не стыдится. Какой же всё-таки кретин.

— Просто удивительно. Я думала, Малфои считают такие вещи слишком… низкими.

Он дернул плечами, точнее, одним плечом, небрежно, как будто отбивался от мухи.

— Я считаю сплетни скучными.

— Но всё равно читаешь.

— Иногда полезно знать, чем живёт школа.

Гермиона остановилась прямо напротив него, прижав книги к себе поближе. Переплёты холодили через ткань мантии, пальцы уже начали неметь от напряжения.

— И как? Много нового узнал?

Малфой перевёл взгляд на ближайшее окно. Их короткий диалог, судя по всему, уже успел ему наскучить.

— Да не особенно. Всё как всегда: половина врёт, вторая делает вид, что не врёт, а остальные с удовольствием это хавают.

Девушка фыркнула, чувствуя, как раздражение поднимается теплом по шее.

— И тебя это, конечно, ужасно утомляет.

— Скорее забавляет.

Он снова посмотрел на неё. Гермиона замерла, чуть сильнее сжав книги, ожидая, пока он закончит мысль.

— Люди вообще редко упускают шанс выставить себя идиотами. Просто теперь у них есть ещё один способ в этом преуспеть.

— Ты правда решил, что это всё просто чья-то забава?

Малфой чуть наклонил голову. Свет из окна скользнул по его щеке, по светлым ресницам и пальцам, всё ещё лежавшим на потухшем экране.

Он на мгновение задержал на ней взгляд, в котором промелькнуло что-то похожее на быстрое сопоставление фактов.

— А ты, я так понимаю, уже открыла охоту?

— Кто-то же должен.

Тогда он усмехнулся по-настоящему, хоть и без капли тепла.

— Ты правда решила расследовать сайт со сплетнями? В этом есть что-то забавно-предсказуемое.

— Тебя это удивляет?

— Нет. Это как раз очень в твоём стиле. Мир рушится, Грейнджер же собирает его обратно… по кирпичику.

Гермиона шагнула ближе — почти не осознавая этого движения — и почувствовала, как книги чуть сильнее врезались в грудь. Как же бесит, когда он делает вид, что всё знает. Он совершенно ничего не знает! «В моём стиле», тьфу, блин.

— А что делаешь ты, когда мир рушится? — не то чтобы Гермионе было по-настоящему интересно, чем он таким занимается, но почему бы и не уточнить. Бесит, бесит, бесит.

Малфой медлил с ответом, рассматривая её так, словно решал, стоит ли вообще тратить силы на объяснения. В коридоре стало совсем тихо, только где-то вдалеке хлопнула дверь, и этот звук эхом прокатился под сводами.

— Я? — уголок его губ едва заметно дрогнул. — Я выбираю место в первом ряду, Грейнджер. С него лучше видно, как всё летит к чертям.

Мерлин, какая drama queen.

Гермиона немного поёжилась, и стопка книг в её руках глухо отозвалась на это движение — старая кожа переплетов скрипнула.

— Место в первом ряду? — переспросила она, и в её голосе вместо пренебрежения вдруг прозвучала странная, почти пугающая жалость. — Как удобно. Ты ведь даже не зритель, Малфой. Ты просто… дешёвая декорация, которую забыли убрать со сцены.

Она увидела, как его пальцы на планшете едва заметно напряглись. Лёд в его глазах слегка пошёл трещинами, или это был просто блик закатного солнца, скользнувший по радужке? Он вальяжно закинул ногу на ногу, всем видом демонстрируя безразличие, и издал короткий сухой смешок.

— Смелое заявление для той, кто за целые сутки не продвинулся ни на сантиметр, — Драко посмотрел на неё в упор, и его взгляд снова стал колючим. — Готов поспорить, Грейнджер, ты даже не знаешь, с какой стороны подступиться к этому «расследованию».

Он выразительно посмотрел на её книги. Гермиона чуть сильнее сжала переплёты, чувствуя, как острые углы впиваются в ладони.

Вот же…

— Библиотечные картотеки тут не помогут.

— Ну конечно, куда ей до великой слизеринской интуиции.

— Правила этой игры диктует не логика, а инстинкты. А у тебя, Грейнджер, при всём твоём занудстве, инстинкт охотника атрофирован напрочь...

Малфой на мгновение замолчал, и на его губах заиграла та самая ядовитая, понимающая улыбка.

Как же он любит это — быть на шаг впереди всех.

— ...и давай будем честны: если бы первыми в заголовках не засветились Поттер и младшая Уизлетта, ты бы даже не почесалась. Писала бы свои доклады и смотрела, как в этом дерьме тонет кто-то другой. Но задели твоих любимчиков, и вот ты уже готова сжечь инквизицию.

Гермиона уже открыла рот от возмущения, чувствуя, как горячо становится в щеках, чтобы возразить, но он перебил её, слегка подвинувшись вперёд. Взгляд его стал неожиданно серьёзным.

— Ладно, вижу, ты со своими эндорфинами и обжиманиями с Ронни вкрай отупела. Так уж и быть, отрываю от себя. Люди повторяются в своих словах, особенно когда думают, что удачно спрятались за анонимностью.

Девушка непонимающе таращилась на него, разрываясь между желанием послать его к черту и жаждой дослушать до конца. Драко небрежно постучал пальцем по потухшему экрану.

— Сплетница может менять маски, но вряд ли захочет сменить свой почерк. Ищи не того, у кого есть доступ к секретам — доступ есть у всех.

Гермиона обдумывала сказанное. Вот же гад. Как же бесит, когда он прав. Она почти не заметила, как перестала сжимать книги, пальцы сами ослабили хватку. Это было чертовски логично, и это было именно то, что она, со своей любовью к лингвистике и анализу текстов, могла использовать.

— Почерк, — негромко повторила она, пробуя слово на вкус. — Ты хочешь сказать, что Сплетница слишком самовлюблённая, чтобы полностью стереть свою личность?

Малфой коротко кивнул, как признание её долго доходящей догадливости. Он снова включил устройство, и золотистое сияние отразилось в его глазах, на миг сделав их почти тёплыми.

— Все мы слишком самовлюблённые, Грейнджер. Свободна.

Гермиона почувствовала, как снова напряглись плечи. Свободна? Я ему что, прислуга?

— Спасибо, — процедила она. — Только твоих советов мне и не хватало. Но знаешь, Малфой...

Она сделала ещё один шаг, вторгаясь в его личное пространство и заставляя на секунду отвлечься от экрана. Расстояние между ними сократилось настолько, что Гермиона почувствовала, как от его дыхания по кистям рук и выше побежали мурашки.

Так, что я там хотела сказать? Ах, да...

— Уж лучше я буду «отупевшей от эндорфинов», чем стану такой, как ты. Человеком, который сидит один в коридоре и подглядывает за чужой радостью через экран.

Он улыбнулся и, вместо того чтобы отодвинуться, подался ей навстречу, сокращая дистанцию до минимума. Это неожиданное движение вызвало вспышку паники в глазах Гермионы, и Драко это явно понравилось.

— Когда грязнокровки так близко, — каждое его слово чеканной монетой летело прямо ей в лицо, отравляя воздух вокруг тяжёлым запахом железа, — становится… слишком душно.

Малфой отстранился и пошёл к открытому окну, театрально и неспешно, словно демонстрируя всем невидимым зрителям, что ему жизненно необходим глоток свежего воздуха.

Гермиона смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри всё дрожит от невыплеснутого гнева. Ей хотелось крикнуть в спину: «Так никогда и не приближайся ко мне, придурок!», но слова превратились в стеклянную крошку, царапая горло изнутри. Вместо этого она резко опустилась туда, где он только что сидел, едва не выронив книги. Дыхание всё никак не хотело выравниваться. Ей казалось, что на коже в том месте, куда долетали его слова, осталось то ли обморожение, то ли ожог.

Нужно было переключиться. Пальцы всё ещё подрагивали, когда она доставала блокнот. Сделав глубокий вдох, Гермиона на чистой странице механическим почерком вывела:

— Кто запускает пост?

— Кто подхватывает первым?

— Повторяются ли обороты?

— Совпадают ли временные метки?

— Одинаков ли стиль у разных постов? Или автор просто публикует то, что ему присылают?

Чернила чуть блеснули в свете окна. С каждой строчкой стратегия выстраивалась четче. Если Gossip Witch — это человек, значит, у него есть привычки. А привычки всегда оставляют следы.

Она быстро дописала внизу страницы:

— Любимые слова

— Повторяющиеся формулировки

— Характерные фразы

Из библиотеки она прихватила магловские книги о цифровых следах и психологии влияния. Недостающие тома придется скачать из сети.

«Этика магической коммуникации» — старый трактат Равенкло, пылящийся на верхней полке в секции «запрещённых скучных книг».

«Ложь и иллюзия» — редкое исследование о том, как слова создают реальность.

И, конечно, «Магическая социология. Поведение толпы в замкнутых пространствах», которую Гермиона хотела прочитать уже давно.

Девушка закрыла блокнот и пошла к себе в спальню. В груди заработал знакомый механизм — мысль, превращающаяся в план. Где-то позади кто-то громко рассмеялся, в воздухе вспыхнуло магическое «XOXO», золотыми искрами осыпав каменный пол. Эхо покатилось по коридору, словно сама школа шепнула: «Я наблюдаю». Гермиона не обернулась.

Она уже знала, с этого момента она была частью одной большой (пока не до конца сложившейся) картины. И если Сплетница решила играть, то кто-то должен установить правила.

К третьему уроку понедельник окончательно расползся по школе шумом. Пуффендуйцы хохотали так громко, будто надеялись перекричать весь коридор сразу. Чьи-то свитки застряли в воздухе из-за небрежно брошенной левиосы и плавали под потолком, пока их хозяин спорил с приятелем, кому именно Джинни улыбнулась на выходных. Казалось, у каждой мантии теперь был хвост из слухов и чужих версий событий, всё время путающийся под ногами.

Gossip Witch за выходные стала чем-то вроде новой магической дисциплины — «сплетневидения», и все оказались её прилежными учениками.

Гермиона стояла у ниш для учебников, прижимая к груди пергаменты и планшет. Она пыталась собраться с мыслями, но получалось плохо: шум накатывал раздражающими волнами. Слева кто-то шипел: «Да я тебе говорю, это точно кто-то с нашего курса!». Справа две третьекурсницы, уткнувшись в один экран, хихикали так, будто смотрели на весёлые фокусы.

Её раздражало всё: шум, глупость, доверчивость… и то, что сама она тоже всё утро держала планшет ближе, чем учебник по зельеварению.

— Гермиона! — Рон вынырнул из толпы студентов, взъерошенный и сердитый.

Волосы растрёпаны, мантия перекошена, на лице застыло то самое выражение, с которым он появлялся либо после ссоры, либо после дурных новостей. Он даже не притормозил, сразу сунул ей под нос планшет и ткнул пальцем в экран.

— Ты читала этот пост от Sweet_Love14? «Поттер — №1 в рейтинге поцелуев». Это ещё что за бред?!

Гермиона закрыла глаза. Раз. Два. Три.

— Это называется вирусное распространение информации, — формулировка из ночного книжного запоя удачно появилась в голове сама собой.

— Это называется бред, — буркнул Рон, но гаджет не убрал. — И кто-то опять втянул в это Гарри.

Он поморщился, словно держал в руках дохлую крысу.

Гермиона подняла руку и легко провела пальцами по его щеке. Потом, совсем коротко, ткнулась носом ему в плечо. Жест вышел почти мимолётный, но Рон сразу перестал дёргаться так, будто его пытались завести ключом.

— Гарри справится. И Джинни тоже. Пошли поедим, Рон. На пустой желудок ты всегда злишься сильнее обычного.

— Может быть… — Рон сдался и тяжело вздохнул.

На скамье у входа две пятиклассницы спорили так увлечённо, будто от их выводов зависела судьба школы.

— Я тебе говорю, автор точно из Гриффиндора.

— Нет, ты что. Видела стиль? Это слизеринец. Они всегда такие… высокомерные.

Гермиона едва сдержалась, чтобы не сказать вслух, что высокомерие — не монополия факультета.

Большой зал гудел так, будто здесь собирались проводить общественное слушание по делу чужой личной жизни. Свечи под потолком висели как обычно, но их будто никто не замечал. Почти у каждого в руках что-то светилось: уведомление, новый комментарий, очередная свежая дрянь.

Гарри и Джинни сидели рядом, почти касаясь плечами. Гарри делал вид, что ест. Джинни делала вид, что верит. Оба выглядели так, будто с радостью променяли бы этот обед на один пустой коридор без свидетелей.

Рон сел напротив и взял ложку с таким видом, будто собрался не суп есть, а обороняться.

— Я проверил, — мрачно сообщил он. — Моих фото там нет. Пока. Но просто подождите: кто-нибудь обязательно выложит, как я подавился тыквенным соком.

— Никто не станет выкладывать, как ты давишься соком, — Гермиона присела рядом.

Рон посмотрел на неё с искренним страданием.

— Ты слишком хорошо думаешь о людях.

— Нет, — вставила Джинни, не поднимая глаз от тарелки. — Она просто слишком вежливая, чтобы заявить в лоб: это никому не интересно.

Гарри фыркнул в кубок. Рон возмущённо ткнул ложкой в воздух:

— А зря! Это был бы отличный материал для этих… как их там… — он вопросительно уставился на Гермиону.

— Мемов, — подсказала она.

— Вот. Для мемов.

Гарри наконец оторвался от еды и непонимающе нахмурился:

— Для чего?

Рон тут же понизил голос, будто переходил к чему-то особенно важному.

— Гермиона вчера перелопатила гору книг и уже успела прочитать мне лекцию. Мемы — это вроде карикатур Фреда и Джорджа, только хуже. Потому что теперь их может увидеть весь Хогвартс, и от них нигде не скроешься.

Гермиона достала свой планшет, экран мягко ожил, лента замерцала: множились посты, росли ветки обсуждений, уведомления вспыхивали золотыми искрами, будто подмигивая. Глаза не успевали прочитать сотни комментариев — глупых, язвительных, умных, с ужасными ошибками или состоящих из одних эмодзи.

Она глубоко вдохнула и нажала на кнопку «Регистрация». Рон тут же перегнулся через стол, едва не влезая носом в экран.

— Что делаешь?

Гермиона инстинктивно прикрыла планшет ладонью.

— Ничего запрещённого.

— Ага, — отозвался он с предельным недоверием. — Ну конечно. Просто так регистрируешься на этой магической помойке.

— Именно. — Она упрямо вскинула подбородок. — Если кто-то решил устроить в школе фестиваль вторжения в частную жизнь, я хочу понять, как именно он это делает.

— Гермиона Грейнджер против цифрового зла, — с иронией подытожил Рон. — Нам срочно нужны печеньки.

Она слегка улыбнулась. Так, имя пользователя...

HermioneG — слишком очевидно.

HG_01 — скучно.

Арифмантика всегда была её стихией.

Arithmancer.

Идеально. Достаточно в её духе, чтобы ей самой нравилось, и не слишком в лоб, чтобы не бросаться в глаза.

После регистрации панель управления открылась плавным золотым всполохом, сайт будто действительно был рад её видеть. Интерфейс оказался довольно аккуратным: чистые линии, понятные вкладки, гибкие настройки и лента, которая ловко подстраивалась под интересы пользователя.

Гермиона пролистнула вниз и окунулась в поток комментариев под свежим постом. И сначала… ей стало смешно.

GryffStorm11: «А если Gossip Witch — привидение? Кто-то говорил, что видел искру над лестницей!»

Гермиона фыркнула. Да уж, призрак с планшетом — отличная теория.

Moonlight_Melody: “У Поттера такие ресницы, что я бы его тоже поцеловала 😍😍😍”

Она закатила глаза. Гарри бы умер от стыда, прочитав это.

QuaffleKing22: “СТАВЬТЕ ЛАЙК ЕСЛИ ТОЖЕ ДУМАЕТЕ ЧТО ЭТО ХЕЙДЕН ИЗ РАВЕНКЛО”

— Кто такой Хейден?.. — прошептала она. — И почему всё капсом?

Следующий комментарий был ещё хуже:

SpiceGirl89: “ДУМАЮ ЭТО ДЖИННИ УИЗЛИ!!! она типа ЗАХОТЕЛА ТАК ВСЕМ РАССКАЗАТЬ что мутит с ПОТТЕРОМ 🤭🤣”

— Ну конечно, — вздохнула Гермиона. — Логика уровня чайника.

Ещё один:

GreenSerpentReal: “Автор точно из Слизерина. Стиль слишком шикарный. И умный. И красивый.”

— Серьёзно?.. — Гермиона на секунду расхохоталась. — Кто-то флиртует с анонимным автором сайта. Это уже новый уровень.

Школьники были в своём репертуаре, но тут её зацепил один комментарий, который выбивался из всех.

PureSoul: "Занятно, как охотно люди платят вниманием за чужой секрет. Хлеб и зрелищ. Ничего не меняется."

Гермиона щёлкнула на профиль. Пусто. Даже дата регистрации скрыта, разве сайт позволял такое?

— Хм… — выдохнула она.

— «Хм» что? — отреагировал Гарри, отвлекаясь от своей тарелки.

— Да так, — бросила она, отмахнувшись.

Словно в ответ на её слова, по залу прокатилась волна:

— Новый пост!

— Перезагружайте!

— Там про преподавателя!

Счёт в пользу... зелёных?

Все мы знаем, что наши ястребиные глаза на метле видят каждый фол, но вчера вечером мадам Трюк заметили в компании одного очень влиятельного (и очень богатого) выпускника Слизерина. Говорят, звон галлеонов в том углу «Трёх мётел» заглушал даже шум ветра. Неужели наше правосудие на поле теперь имеет свою цену? Или Роланда просто решила сделать ставку на победу, в которой сама поможет убедиться?

Квиддич — игра честная, но золото блестит ярче снитча. Летайте осторожнее, Гриффиндор: кажется, небо над вами сегодня заминировано чужими долгами.

XOXO, Gossip Witch

Новый пост разлетался по школе быстрее, чем «Огненная стрела». Пока Гермиона шла к подземельям, её окружали обрывки разговоров.

Слева младший гриффиндорец горячо шептал:

— Да я тебе говорю, это всё объясняет!

Справа два хаффлпаффца спорили почти на ходу, едва не врезавшись в доспехи:

— Но если это правда, то Кубок уже можно отдавать Слизерину.

— Там нет ни одного доказательства!

— Зато звучит правдоподобно!

У дверей кабинета Зельеварения уже собралось человек двадцать. Кто-то вслух зачитывал «сенсацию», и толпа гудела: кто-то прыснул, кто-то издал победное «Ха!», тоже мне, разоблачение века.

Гермиона резко остановилась.

— Это же очевидная чушь! — слова прозвучали громче, чем она рассчитывала, и несколько голов тут же повернулись в её сторону. — Здесь нет ни одного факта. Ни одного!

— Факты? — голос у стены привлёк её внимание. — Грейнджер, половина школы верит Трелони. Планка уже давно лежит на полу.

Две девушки рядом хихикнули, прикрывая рты ладонями. Гермиона обернулась так резко, что прядь волос выбилась из-за уха. Драко Малфой стоял, прислонившись к каменной кладке, и наблюдал за толпой, словно за скучным театральным представлением. Руки в карманах, плечи расслаблены, на лице — идеальная невозмутимость. Вот уж кто умел испортить и без того паршивый день.

— Ты выглядишь встревоженной, Грейнджер, — заметил он, и уголок его рта едва заметно дёрнулся. — Похожа на ищейку, которая потеряла след в собственной конуре.

Его взгляд скользнул мимо неё по толпе, по мерцающим экранам планшетов и лицам, на которых уже разгорался азарт. Он изучал происходящее с тем же выражением, с каким энтомолог изучает насекомых: без симпатии, но с профессиональным интересом.

— Этот пост обвиняет мадам Трюк в коррупции, Малфой. Это не просто сплетня, это подрыв репутации квиддича и всей школы.

Морщинка прорезала лоб Гермионы. Малфой это заметил и, кажется, даже чуть оживился. Ей это не понравилось.

— Репутации квиддича? — он махнул головой, отталкиваясь от стены. — Очнись. Один анонимный высер, и школа превращается в клуб дешёвых детективов, которые вместо подготовки к ЖАБА высматривают слизеринцев в тёмных углах.

— Анонимный «высер», как ты выразился, заставляет людей сомневаться в честности игры.

— В Хогвартсе честность всегда была вопросом цены, разве нет? — Малфой шагнул ближе, вынуждая её чуть запрокинуть подбородок. — Тебе просто обидно, что твой драгоценный Гриффиндор боится проиграть, поэтому ищет любое удобное оправдание. На твои хрупкие плечи снова легло дело государственной важности? Спасение чести Роланды Трюк?

На секунду между ними повисла пауза. За спиной кто-то опять перечитывал пост вслух — кажется, это была Пэнси. Гарри с Роном продолжали спорить о прошлогоднем матче, а кто-то из слизеринцев довольно хмыкнул.

— Ты воспринимаешь всё слишком серьёзно, — добавил Малфой.

— А ты, наоборот, слишком легко. — Гермиона поняла, что теребит лямку сумки, и тут же заставила себя разжать пальцы.

— Это экономит нервы.

Он снова лениво оглядел толпу, и в этом жесте было что-то невыносимо самодовольное. Его глаза были серыми и холодными, и всё же в них читался тонкий, почти незаметный флёр вызова.

— Забавно наблюдать за вами.

Гермиона нахмурилась ещё сильнее. Этот тон — уничижительно спокойный — как обычно, резал по ушам. Она сжала губы.

— За кем это — «за вами»?

— В прошлом году вы с Поттером спасали мир. Тёмные лорды, пророчества... пафос рекой. — Он выдавил снисходительную усмешку. — А теперь ты охотишься за автором школьных сплетен.

Малфой чуть развёл руками, словно демонстрируя разницу.

— Должен признать, падение масштаба впечатляет.

Гермиона посмотрела на него так холодно, как только могла.

— Забавно слышать это от человека, который уже пять минут подпирает стену и ловит каждое слово.

Малфой слегка кивнул и прикрыл глаза, будто признавая укол и одновременно давая понять, что удар был слабоват.

— Пойман с поличным. — В голосе появилась почти мягкость, которая была хуже любой грубости, потому что звучала как дружеское похлопывание по плечу. — Я и весь Хогвартс будем спать спокойнее, зная, что Грейнджер ведёт следствие.

Она скрестила руки на груди, пытаясь стряхнуть это наваждение. Толпа гудела, кто-то спорил о квиддиче, но Гермиона почти не слышала шума — в ушах стоял только его голос, ровный и намеренно скучающий. Малфой посмотрел в сторону, будто мгновенно потерял интерес, а затем медленно оглядел её с ног до головы. Подчёркнуто медленно, заставляя её кожей чувствовать каждое мгновение этого осмотра.

— Чего ты боишься? Что следующий пост будет о том, как вы с Уизли перекидываетесь поцелуями в щёчку? «Не трогай, Ронни, это на восьмой курс», — Малфой карикатурно исказил голос, имитируя её поучительные интонации. — Детский сад, — уже своим голосом добавил он.

Что-то горячее боднулось в груди изнутри.

— Это не твоё дело! — Какой же ублюдок. — Но я понимаю, почему тебя это так задевает, Малфой. К тебе люди прикасаются разве что только за деньги!

Малфой замер. Маска ленивого превосходства треснула и осыпалась, обнажая что-то острое... и ранимое? Он ловил каждую эмоцию на её лице, и в наступившей тишине его взгляд ощущался наждачкой, снимающей верхний слой и вскрывающей всё, что было у неё внутри.

— Смешно слышать это от такой, как ты, — выплюнул он. — Хотя тебе и десяти жизней не хватит, чтобы заработать на эту... возможность.

Несмотря на слова, в его голосе не было ни грамма веселья. Гнев боролся с ледяным отчуждением — она видела это ясно, как никогда, — и отчуждение медленно побеждало, замуровывая живую эмоцию, которая на секунду прорвалась наружу.

— В любом случае, удачи в поисках истины, Грейнджер. Это так… по-гриффиндорски.

Драко развернулся и направился к двери кабинета. Гермиона постояла секунду, чувствуя, как жар в груди медленно оседает, сменившись странным привкусом — то ли триумфа, то ли тошноты. Она победила в этом раунде, но победа ощущалась такой же едкой и жгучей, как те самые взгляды, которыми он осыпал её с головы до ног.

Она сжала сумку покрепче, выдохнула и пошла следом, стараясь не смотреть на его прямую, напряжённую спину.

* * *

Когда уроки закончились и Хогвартс утонул в мягком вечернем свете, Гермиона отправилась в гриффиндорскую башню. По пути она невольно вслушивалась в разговоры, звучавшие полушёпотом, словно заклинания:

— Ты видел, что обсуждают в комментариях?

— Мне кажется, Gossip Witch была в коридоре!

— А что, если она с нашего курса?..

Гермиона шла и качала головой. На лестнице она столкнулась с Парвати и Лавандой, оживлённо обсуждавшими списки подозреваемых. Увидев Гермиону, обе притихли, но лишь на пару секунд.

— Мы тут пытаемся вычислить Gossip Witch, — сообщила Лаванда с заговорщицким видом. — И ты у нас на третьем месте в списке.

Гермиона едва не поперхнулась воздухом.

— Я? С чего бы вдруг?

— Потому что ты умная, — прямо заявила Парвати. — И всё всегда замечаешь. И если бы кто-то мог создать такой сложный сайт — ну… это ты.

Девушки захихикали и побежали дальше, даже не заметив, как Гермиона замерла на ступеньке. Странное чувство кольнуло между рёбрами — смесь смеха и тревоги. Если даже однокурсники допускают, что она способна на подобное… то что можно сказать о настоящем авторе?

* * *

В гостиной Гриффиндора камин мерцал янтарным светом, но Гермионе хотелось не этого. Внизу было слишком многолюдно и шумно, а сегодня она жаждала пространства, где гул мира постепенно растворялся бы в полутени.

Она поднялась по лестнице, закрыла за собой дверь спальни и задернула полог кровати, накрыв своё маленькое убежище заклинанием тишины.

Планшет в руках отозвался лёгким золотистым откликом. Гермиона устроилась поудобнее, поджав ноги и плотнее закутавшись в одеяло. Наконец она сделала то, что откладывала весь день: открыла вкладку активности PureSoul и принялась читать все его комментарии подряд, не вырывая их из контекста.

Их было чуть больше двух десятков.

Под постом о преподавателях: “У профессоров, видимо, есть два режима: ‘я всё вижу’ и ‘меня это не касается’.”

Гермиона отметила, что он не пытается звучать нарочито остроумно. Он пишет по существу, словно невзначай — так делает тот, кто привык наблюдать, не привлекая к себе лишнего внимания.

Под постом о паре из Рейвенкло, которую назвали «идеальной»: “Идеальные пары существуют ровно неделю. Потом начинается реальность.”

Она непроизвольно улыбнулась. В этих словах сквозила усталая мудрость человека, познавшего как минимум тяжёлый развод и все прелести прорезывания зубов у младенцев.

Под спором о праве Gossip Witch публиковать личное: “Каждый второй пишет, что это отвратительно. Но почему-то никто не закрывает страницу.”

Это слишком походило на её собственные мысли, и Гермионе стало не по себе.

Под сплетней о поцелуе Гарри и Джинни: “Судя по количеству комментариев, поцелуй удался.”

«Да уж, не поспоришь», — подумала она, погружаясь в ритм его записей. PureSoul комментировал далеко не всё, но его сообщения объединяло явное осуждение происходящего и определённый стиль высказываний. В голове начали складываться наброски: кто-то старше своих лет, наблюдательный, осторожный, умеющий выдерживать паузу. Человек, который не любит, когда смотрят на него, и который умеет прятаться лучше остальных.

Гермиона открыла временную шкалу активности и тут же заметила деталь, которую пропустила днём. Все комментарии PureSoul появлялись либо на рассвете, либо глубокой ночью, почти всегда после полуночи. Днём его аккаунт фактически не существовал.

Это настораживало. Чтобы понять, с кем она имеет дело, Гермиона открыла раздел чатов — общих комнат, где ученики общались, как в старых магловских мессенджерах.

«Гриффы против всех» — сплошная бессвязная болтовня.

«Теория: Gossip Witch — призрак» — десятки нелепых предположений.

«Слизеринский литературный клуб» — больше напускного пафоса, чем смысла.

«Хогвартс, 22:00 — реакции» — цепочка хаотичных сообщений, которые она смогла прочитать только на половину, потому что глаза начали уставать от количества капса и смайликов.

PureSoul не появлялся ни в одном из них. Он не участвовал в спорах и не начинал дискуссии, принципиально держался в стороне, оставляя лишь короткие комментарии под постами, и исчезал. Это было страннее всего.

Когда Гермиона посмотрела на часы, те показывали 00:46. Сон не шёл. Она вернулась на страницу PureSoul, просто чтобы ещё раз взглянуть на пустой профиль. Может, она упустила какую-то мелочь? Незаметную деталь, случайную ссылку, строку, которую можно расшифровать...

Она обновила страницу, и едва заметный испуг пробежал по лицу. Внизу, там, где было пусто секунду назад, появилась строка, направленная лично ей.

📩 PureSoul: Не спишь?

Не вопрос философа. Не загадка мудреца. Просто тихий, будничный вопрос, будто он стоял рядом в темноте её спальни.

Гермиона замерла, сердце отозвалось резким толчком. Она крепче сжала планшет, ощущая лёгкую дрожь, может быть, от усталости, а может... от медленно нарастающего предчувствия.

Этой ночью она переступила черту, за которой наблюдение становилось взаимодействием. И черта заканчивалась именно здесь — этим коротким сообщением.

«Не спишь?»

Секунда… другая… это короткое «Не спишь?» висело у неё перед глазами, будто светлячок в темноте.

Небольшая пауза затянулась. Пауза, в которой она успела почувствовать нелепое, но очень отчётливое ощущение: её поймали. Поймали на том, что весь вечер она изучала не сайт или посты, а его одного.

Глупость, он не мог этого знать. И всё же казалось, будто она наступила на хрустальную ветку в полной тишине. Она медленно выдохнула, плотнее закуталась в одеяло и честно ответила:

Arithmancer: Не получается. Слишком много мыслей.

Ответ пришёл почти сразу, будто он и правда был рядом, сидел где-то в той же тени комнаты.

📩 PureSoul: Выпей пивка и расслабься, если ты старшекурсник/ца.

Гермиона наклонилась ближе, опираясь локтем о подушку. Её пальцы заскользили по экрану.

Arithmancer: Даже если бы я выпила огневиски, он не заглушил бы дерьмовое послевкусие от последней сплетни.

📩 PureSoul: Ну почему же. Это весело. Хотя, если честно, даже если бы сами гриффиндорцы заплатили Трюк миллион галлеонов, это вряд ли помогло бы им выиграть в ближайшем матче.

Гермиона непроизвольно закатила глаза.

Arithmancer: О как. Ты всегда так уверен в чужих проигрышах? Легко судить, будучи анонимным комментатором и лишь наблюдая со стороны.

Пауза. На этот раз длиннее.

📩 PureSoul: Я ещё тот вуайерист. В этой школе слишком любят подставляться под удар, прикрываясь честными намерениями. На месте львов я бы сам слил эту сплетню Gossip Witch в надежде, что слизеринцы отреагируют слишком бурно. Глупо не использовать чужую неосторожность.

Arithmancer: Звучит немного трусливо. Сидеть в тени и ждать, пока кто-то ошибётся.

📩 PureSoul: Это называется «спортивный интерес». Разве тебе самой никогда не хотелось… просто вытащить одну карту из чужого карточного домика и посмотреть, как он сложится? Но так, чтобы тебя не поймали за руку.

Arithmancer: Возможно. Но какой смысл в победе, если никто не знает, что победил именно ты?

На секунду ей показалось, что он не ответит, но сообщение пришло почти сразу.

📩 PureSoul: В этом и весь кайф. Только если никто не знает, что это я.

Гермиона замерла. Перед глазами на мгновение всплыло лицо Мариэтты Эджком, искажённое ужасом, с багровыми гнойниками, которые медленно складывались в позорное клеймо. В прошлом году Гермиона сама заложила эту «мину» в список Отряда Дамблдора. Она не хотела, чтобы её хвалили за это, она даже не призналась друзьям, насколько изощрённым и по-настоящему злым было это заклятие. Она позволила им считать это просто удачной мерой предосторожности, скрыв тот холодный азарт, с которым накладывала чары. Всё, чего она тогда хотела — это увидеть, как предатель получит по заслугам.

Гермиона перечитала последнюю строку чата. Потом ещё раз. Она хотела ответить что-то остроумное и уместное, но внизу экрана вспыхнуло статус-уведомление:

📵 PureSoul вышел из сети

Гермиона медленно положила планшет на колени. Пальцы всё ещё ощущали тепло экрана. И если ей нужно было заснуть сегодня ночью, то этот диалог явно не сделал её ближе к цели.

* * *

💋 Библиотечное наблюдение

Терри Бут из Когтеврана провёл в библиотеке всё воскресенье, включая обед и ужин. Мадам Пинс принесла ему чай и два бутерброда с сыром. Это первый известный случай, когда она сделала что-то добровольно для живого человека.

Берегите себя, мистер Бут. Вы, судя по всему, особенный!

XOXO, Gossip Witch

* * *

Утро наступило без предупреждения, резкое и неестественно яркое. Гермиона проснулась не от будильника, а от грохота: Лаванда уже вовсю хлопала дверцами шкафа, извлекая оттуда то ли одежду, то ли свой личный запас розовых катастроф.

— Проснулась? — Парвати сидела у зеркала и заплетала косу. — Ты сегодня поздно.

Гермиона села, часто моргая. Свет ударил в глаза, и она на секунду замерла, пытаясь понять: спала ли она вообще? Кажется, почти нет. В голове всё ещё пульсировал ночной диалог, как деталь какого-то пазла, который дразнил — ну же, собери меня.

Не спишь?

Только если никто не знает, что это я.

Она откинула одеяло, впустив под него утренний холод, и начала привычно собирать волосы в пучок.

— Я просто долго читала.

Лаванда обернулась и подозрительно прищурилась:

— Читала? Всю ночь? Ты? Вот это уже действительно новость. Парвати, срочно строчи Сплетнице!

Парвати тихо прыснула. Гермиона цокнула скорее по привычке, чем от раздражения. Раньше такие подколки задели бы её сильнее, но сейчас внутри было слишком странно для мелких обид. Она закрыла книгу, брошенную ночью прямо на подушку, и, стараясь не привлекать внимания, убрала планшет поглубже в сумку.

На завтраке запахи смешивались так густо, что их, казалось, можно было зачерпнуть ложкой. За длинным гриффиндорским столом говорили почти об одном: о новых теориях, постах и о том, кого Gossip Witch «сольёт» следующим.

Рон, сидевший напротив, выглядел подозрительно довольным, Гарри — усталым, Джинни — спокойной, но то, как легко её рука легла рядом с рукой Гарри, было таким естественным, что у Гермионы на секунду защипало в носу.

— Ты сегодня какая-то… задумчивая, — тихо заметила Джинни, пододвигая к ней тарелку с тостами.

— Устала. Мне не спалось, — Гермиона небрежно отмахнулась, намазывая масло на хлеб.

— Хм, — пробормотал Гарри, не поднимая глаз. — Я бы сказал, для некоторых ночь была слишком шумной.

Рон тут же оживился:

— Это он про то, что кто-то ночью шаркал по коридору. Кто-то высокий. Кто-то очень похожий на…

— Рон! — Джинни, не оборачиваясь, ткнула его локтем в бок. — Замолчи, пока сам не стал материалом для нового поста.

Рон обиженно уткнулся в кашу. Чтобы сменить тему, Гермиона спросила:

— А где Луна? Обычно она приходит раньше всех.

Через минут пять в дверях Большого зала появилась Луна Лавгуд с тетрадью под мышкой и рассеянной улыбкой, адресованной всему залу сразу. Она плыла сквозь гул голосов так легко, будто гравитация на неё не действовала.

— Доброе утро, — голос Луны мягко окутывал пространство. — Сегодня в башне было очень шумно, хотя почти никто не разговаривал. Наверное, от сплетен всегда так.

Рон моргнул.

— Это… пугающе точное наблюдение.

Луна плавно потянулась к чайнику, чтобы наполнить свою кружку, и посмотрела на Гермиону изучающим, прозрачным взглядом.

— У тебя сегодня глаза человека, который нащупал что-то интересное, но ещё не решил: радоваться этому или нет.

За столом на секунду стало тише. Рон оторвался от каши, Джинни чуть повернула голову. Гермиона сделала большой глоток чая, пряча лицо в кружке.

— Я всегда рада, когда что-то нащупываю, — ответила она уклончиво, заставив себя улыбнуться.

Луна кивнула, будто получила исчерпывающий ответ, и принялась что-то записывать в тетрадь. Гермиона невольно посмотрела на неё внимательнее. Она заметила, что края рукавов у Луны были тёмными от влаги, выше на мантии зацепилась тонкая паутинка. В её движениях сквозила странная, разреженная медлительность, а кожа девушки казалась почти фарфоровой в холодном свете пасмурного утра.

— Ты тоже плохо спала?

Луна чуть склонила голову, не отрываясь от записей.

— Не совсем. Я просто проснулась и поняла, что в башне сегодня очень уставший воздух. Обычно так бывает, когда слишком много людей думают об одном и том же. Мне захотелось погулять, и больше я не смогла уснуть.

Джинни коротко фыркнула.

— Да уж, воздух местами действительно на редкость проперженный.

— Да, — согласилась Луна так спокойно, будто речь шла о погоде. — Ему тяжело оставаться свежим, когда в него выдыхают столько ядовитых секретов.

Словно подчиняясь какому-то неосознанному порыву, Гермиона обернулась и посмотрела через весь зал на слизеринский стол. Малфой сидел вполоборота к ней, перед ним стояла нетронутая чашка кофе или чая, от которой уже перестал идти пар, всем видом показывая, что даже завтракать как все он считал ниже своего достоинства. Парень почти не слушал, что говорил ему Забини, просто смотрел в пространство перед собой. В его застывшем профиле было столько самовлюбленного высокомерия, что Гермиона невольно вспомнила их вчерашнюю стычку.

В этот момент Малфой, словно почувствовав её взгляд, резко обернулся. Его серые глаза встретились с её карими — жёстко и в упор. Вихрь холодной неприязни, считываемый каким-то шестым чувством, заставил электрический разряд пробежать по её спине.

Она должна была отвернуться первой, но на секунду замерла, заметив тёмные тени у него под глазами. «Тоже не спал», — подумала она со злорадством. Малфой едва заметно прищурился, явно удивляясь, что Грейнджер всё ещё пялится. Гермиона поняла, что «гляделки» затянулись, и резко отвернулась к своему столу.

— Гермиона? — голос Гарри заставил её вздрогнуть. — Ты на него так смотришь, будто хочешь превратить его в слизняка прямо здесь.

— Просто… вспомнила вчерашнее, — быстро ответила она, опуская глаза в тарелку. Сердце колотилось где-то в горле. — У него сегодня на редкость паршивый вид. Наверное, слишком долго подбирал галстук к своему лицу.

Рон одобряюще хохотнул, явно представляя, как душит Малфоя одним из его дорогущих Brioni.

Позже, на пути в класс, стайка гриффиндорок догнала Гермиону. Парвати с планшетом в руках и Лаванда, застывшая на полшага сзади, явно были готовы к важному разговору.

— Ты видела? — Парвати почти вклинилась ей под локоть. — Сплетница снова на что-то намекает.

— Говорят, Gossip Witch может быть кем-то из учителей, — добавила Лаванда, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Представляешь? Какой-нибудь старик. Брр!

Гермиона едва не споткнулась.

— Почему учителем? — спросила она осторожно, не сбавляя шага.

— Ну… — Лаванда придвинулась ближе. — Он пишет слишком… ну, умно. Как будто знает больше, чем положено обычному ученику.

— Или взрослым, — вмешалась Парвати, перехватив планшет поудобнее. — Уж точно не подростком. Какой подросток будет так рисковать?

Гермиона крепче сжала лямку рюкзака.

— Мне кажется, вы преувеличиваете, — ответила она отрешённо. — Автор просто наблюдателен.

Лаванда подозрительно вытянула шею:

— О-о-ой. Звучит так, будто ты его защищаешь!

— Я анализирую, — отрезала Гермиона. Парвати и Лаванда обменялись быстрым, красноречивым взглядом, который Гермиона предпочла не заметить.

У двери кабинета она остановилась, пропустила их вперёд и попыталась выровнять дыхание. Почему-то было странно понимать, что PureSoul был где-то здесь, внутри этих стен. Девушка зашла в кабинет и заставила себя смотреть в книгу, но мысли были далеко.

Если Сплетница решила играть по-крупному, то и ей, Гермионе, пора было переходить от теории к практике.

* * *

Гермиона пыталась сосредоточиться на расписании, но мысли оставались туманными. Внезапно тишину разорвал оглушительный хлопок.

— О нет, — выдохнул Невилл. — Только не он.

Пивз материализовался над толпой, переливаясь, будто набрал в карманы солнечных бликов. В руках у него была огромная… сумка? Нет — мешок. И мешок… шевелился.

— Дети мои сладкие! — радостно проорал полтергейст. — Свежая порция правды-матки от Сплетницы! Разлетается, как горячие пирожки, только кусается больнее!

— Прячьтесь, — прошептала Джинни.

Поздно. Пивз перевернул мешок вверх дном, и из него вылетели десятки крошечных бумажных самолётиков. Они не просто летели, они охотились! Один из них сделал резкий вираж и врезался прямо в плечо Рона.

— Ай! — взвыл он, шарахнувшись в сторону. — Это вообще-то больно!

Он схватил самолётик, но тот тут же расправился у него в ладони, дёрнулся и механическим голосом заорал на весь коридор:

ЭКСТРЕННО! ВЫЯСНЕНО, ЧТО КТО-ТО ИЗ ГРИФФИНДОРА ТАЙНО КРАСИТ НОГТИ ПО НОЧАМ!

Толпа взорвалась хохотом.

— Я не крашу! — возмутился Рон, краснея до корней волос. — Это клевета! У меня и лака-то нет!

— Как будто это что-то доказывает, — хмыкнула Джинни, не оборачиваясь.

Второй самолётик с писком ударился Парвати в грудь. Она поймала его двумя пальцами, осторожно, как ядовитое насекомое. Бумага дрогнула и тут же объявила:

ДЕВУШКА ИЗ ШЕСТОГО КУРСА ПОЛУЧИЛА ТАЙНОЕ ПРИГЛАШЕНИЕ НА СВИДАНИЕ ОТ НЕИЗВЕСТНОГО ПОКЛОННИКА!

Парвати вскинула брови.

— Так, а вот это уже интересно...

— Интересно? — взвилась Лаванда. — Ты уверена, что это не про тебя?

Самолётик у Парвати в руке радостно пискнул:

ИНФОРМАЦИЯ УТОЧНЯЕТСЯ!

Пивз рассмеялся, облетел вокруг колонны и закричал:

— Хватай, кто сможет! Сегодня всё бесплатно, завтра — по цене вашей репутации!

Один самолётик нацелился прямо в лицо Гермионе. Она инстинктивно отмахнулась, как от назойливого насекомого. Бумажная птица обиженно пискнула, сделала крутой вираж и спикировала на первокурсника, который с визгом бросился наутёк, прикрывая голову рюкзаком.

— Я не понимаю, как это работает, — простонал Гарри, пока они продирались сквозь толпу. — Это же просто бумага!

— Это Пивз, — отозвалась Гермиона, поправляя сумку. — Он игнорирует законы физики и здравого смысла.

Луна, замершая посреди коридора, заворожённо наблюдала за бумажным роем под потолком.

— Они милые. Как маленькие хищные бабочки...

— О да, само очарование, — саркастично бросила Гермиона. — Особенно когда разносят грязь быстрее, чем совы — письма.

— Совы хотя бы знают, куда летят, — кротко заметила Луна и поплыла дальше сквозь хаос, будто вокруг не бушевал бумажный ураган.

У поворота к лестницам Пивз устроил настоящее авиашоу. Пара самолётиков столкнулась в воздухе, взорвавшись фонтаном золотых конфетти, и полтергейст торжествующе завопил:

— И помните, мои золотые! Сегодняшняя ложь — это завтрашняя легенда!

— Шевелитесь, — скомандовала Джинни. — Пока он не зашёл на второй круг.

Они вырвались из зоны бумажного бедствия и поспешили к кабинету Защиты от тёмных искусств. Только когда шум затихающего скандала остался позади, Гермиона заметила, что её рукав усыпан золотистой пыльцой. Она машинально попыталась стряхнуть её, но несколько искр упрямо прилипли к ткани, совсем как мысли, от которых не получалось отделаться с самого утра.

На урок студенты шли плотной вереницей, переговариваясь и перескакивая с темы на тему так быстро, что воздух казался наэлектризованным. Гермиона двигалась в центре потока, слушая всё и ничего одновременно.

— Гермиона? — Невилл откликнул её, слегка запыхавшись после подъёма по лестнице. — Ты сделала домашнее по зельям? Я застрял на третьем пункте.

— Конечно. После урока покажу.

Невилл с облегчением выдохнул.

— Ты вообще когда-нибудь спишь? — хмыкнула Джинни, перекладывая учебник из руки в руку. — Кажется, ты питаешь свою энергию не сном, а чувством долга.

Гермиона устало потерла переносицу и слабо улыбнулась:

— Поверь, сегодня ночью я бы с радостью променяла весь свой долг на лишнюю пару часов наедине с подушкой.

Парвати звонко рассмеялась, заставив нескольких третьекурсников обернуться. Лаванда подхватила смех:

— Господи, Джин, у Гермионы и так голова кругом от всех этих расследований. Не мешай человеку быть серьёзным.

Джинни переглянулась с Гермионой и убежала на свой урок. Лаванда не стремилась задеть, просто болтала, как обычно, но слово «расследование» странно зазвенело в ушах.

Студенты свернули в длинный коридор, где высокие окна заливали всё серебристым светом. Здесь обычно кучковались старшекурсники, делавшие вид, будто заняты уроками. Толпа перед ними замедлилась: кто-то пытался зажечь свечу с помощью чар, но вместо пламени из фитиля валил густой дым, пахнущий жжёной карамелью.

— Пусть хоть один урок сегодня будет нормальным, — простонал Невилл.

У дверей класса стояла Луна. В серой мантии, с тетрадью, которую она прижимала к себе так, будто это был музыкальный инструмент, и с выражением лица человека, который уже знает, что будет дальше.

— Осторожнее, ребята.

— С чем? — не понял Гарри.

Луна сделала шаг в сторону, прислушиваясь к чему-то за тяжёлой дубовой дверью.

— Профессор сегодня не в духе.

— Откуда ты знаешь? — нахмурился Рон.

— Он проходил мимо кабинета Трансфигурации и дышал громче обычного. Люди почти всегда начинают дышать иначе, когда сердятся.

Рон негромко фыркнул, а Гарри едва заметно усмехнулся. Гермиона покосилась на подругу с привычной смесью иронии и уважения.

— Это твоё новое наблюдение?

— Нет, — отозвалась Луна. — Просто люди обычно думают, что никто этого не слышит.

Дверь класса со скрипом распахнулась. Профессор Дирмотт, новый преподаватель Защиты, казалось, состоял из одних углов: худой, высокий, в тёмно-синей мантии, больше напоминавшей плащ ночного дозорного. Его взгляд остро скользнул по группе.

— Заходим, не толпимся. Живо!

Гермиона заняла место в первом ряду и выставила перед собой чернильницу. Рон плюхнулся между ней и Гарри, задев её локтем, и тут же сделал вид, что ничего не заметил. Невилл сел чуть поодаль, словно искал пространство, где можно пережить урок спокойно.

Профессор прошёлся перед классом, сканируя взглядом каждого.

— Сегодня, — начал он, — мы поговорим о восприятии. О том, как слухи действуют порой разрушительнее любого тёмного проклятия, если дать им достаточно силы.

Рон хрипло кашлянул и ткнул Гарри в бок. Тот пихнул его в ответ, и оба мгновенно уставились строго перед собой. Профессор продолжал, не повышая голоса:

— Слухи. Шёпот. Полуправда. Это не просто социальные явления — это древнейшая форма манипуляции. Направьте достаточно внимания на ложную мысль, и она станет реальной угрозой. Почему?

— Потому что страх делает людей глупыми? — предположил кто-то с задних рядов.

— Потому что люди всегда выбирают самое простое объяснение, — ответила Гермиона прежде, чем успела решить, хочет ли она вообще говорить вслух.

Профессор повернулся к ней.

— А вы у нас...

Она подняла голову.

— Мисс Грейнджер.

Дирмотт кивнул, поощряя продолжить.

— Люди выбирают не истину, а то, во что легче поверить, — твёрдо сказала она. — А если повторить ложь достаточно громко, станет уже неважно, с чего всё началось.

Профессор слегка склонил голову.

— Верно. И добавлю: чем сильнее эмоция, тем быстрее искажается информация. Эмоция почти всегда кричит громче фактов. — Он сделал паузу. — И именно поэтому настоящие угрозы всегда остаются в тени.

Гермиона почувствовала, как внутри осторожно раскручивается пружина. Мысли вернулись к PureSoul.

Только если никто не знает, что это я.

Голос профессора превратился в фоновый шум. Перо скользило по пергаменту почти автоматически. В какой-то момент Рон наклонился к ней, не отрываясь от своих записей.

— Ты вообще слушаешь?

— Слушаю. Пиши давай.

Гермиона опустила взгляд на свой пергамент. Аккуратные, ровные строки, но между ними будто расползались слова, которых она не писала.

Профессор вызывал по списку, давал задания и демонстрировал примеры древних ментальных чар. Некоторые из них были опасно красивы: светящиеся круги с тончайшей вязью рун. Рон в какой-то момент задремал, уткнувшись в ладони, Гарри бесцеремонно будил его локтем. Парвати ловила записку от Дина. Лаванда делала селфи на планшет.

Когда прозвенел колокол, Гермиона стремительно собрала вещи и уже почти вышла из класса, когда Луна, возникшая рядом словно из ниоткуда, негромко произнесла:

— Знаешь, я тоже люблю ночь. В ней иногда гораздо больше ясности, чем при дневном свете.

Гермиона замерла, поправляя лямку сумки.

— Не поняла... О чём ты?

— Иногда солнце слишком слепит, — задумчивый взгляд девушки скользнул от локонов Гермионы до её напряжённых рук и обратно. — Мешает разглядеть то, что по-настоящему важно.

Словно закончив какой-то внутренний диалог, Луна развернулась и ушла, растворившись в толпе студентов. Гермиона почувствовала, как по спине пробежала лёгкая дрожь. Подруга не сказала ничего конкретного, но внутри всё равно всё замерло в странном ожидании. Гермиона вдруг осознала: она ждёт. Совсем немного, но ждёт, когда солнце наконец скроется за горизонтом.

«Только если никто не знает, что это я.» — я нажимаю «отправить» и секунд через десять гашу экран.

Щёлк, и тьма.

Своевременно: Гойл начинает ворочаться на соседней кровати, тяжело сопит и переваливается на другой бок, заставляя старые пружины жалобно скрипнуть. Чёрт, вроде не заметил. Я замираю, чувствуя, как в груди тугим узлом стягивается ожидание, а к горлу подступает тот самый нервный смешок.

Ещё в субботу я громче всех смеялся над этой стаей идиотов, готовых перегрызть друг другу глотки из-за очередного высера Gossip Witch. Смертельно забавно наблюдать, как голодная свора бросается на брошенные им крошки, даже не задумываясь, кто их рассыпал. Слизеринцы, конечно, подхватили мой тон — за громким чужим хохотом всегда так удобно прятать собственные страхи.

Чтобы поставить точку, я бросил: «Только полный кретин будет пользоваться этим подправленным маггловским мусором», — и картинно отложил планшет. А теперь... теперь я прячу его под подушку, как проклятый девственник свои первые порнокартинки.

Прекрасно. Просто великолепно. Драко Малфой, наследник рода, чистокровный до мозга костей, дрожит над пластиковой коробкой, надеясь, что его не застукают. Абсурд, возведённый в абсолют.

Я тихо выдыхаю и сжимаю край подушки. В темноте, в зеркальной дверце шкафа напротив, едва угадывается моё отражение: бледное пятно лица, бесцветные волосы, уставшие глаза — оболочка, которую люди привыкли видеть, и пустота внутри, о которой они не имеют ни малейшего понятия.

Все вокруг свято уверены, что читают меня как открытую книгу. Пожалуй, в этом мире нет ничего смешнее того факта, что почти никто никогда не удосуживается проверить, осталась ли в этой книге хотя бы одна честная строчка.

Я закрываю глаза. Думаю о той хуйне, которую только что отправил. О смысле, который она в себе несёт. О том, кому она была адресована. И — хуже всего — о том, как долго я ждал ответа, прежде чем выключить планшет.

* * *

Утро приходит резко, как пощёчина. Блять. Я совсем не выспался, но просыпаюсь, потому что слизеринская спальня умеет выталкивать наружу излишне долгие мысли. Каменные стены холодны, как укор. Вода в озере за стеной переливается лениво, но каждый всплеск звучит так, будто смеётся надо мной лично.

Гойл и Крэбб уже поднялись, они всегда встают рано — привычка из тех, что невозможно сбить. Это мне на руку, они заняты собой. Я вытаскиваю планшет только на секунду, чтобы проверить, есть ли ответ. Его, конечно, нет. Смешно, что я надеялся на другое. Чёрт.

Я засовываю его обратно в футляр, прячу глубже в рюкзак — туда, где ни один слизеринец не полезет, потому что это требует усилий. Становлюсь у зеркала, приглаживаю волосы. Малфои никогда не выходят к людям, не надев нужную маску, но даже она сегодня не до конца скрывает тени под глазами.

Мы идём в Большой зал. Толпа шумит, обсуждая очередную бредовую «новость» Сплетницы, и я краем уха слышу несколько версий о себе. Почти всё — ложь. Почти.

Когда я вхожу, гриффиндорский стол уже полон, там снова суета, разговоры, приправленные слишком яркими цветами. Я сажусь на своё место, боком к их столу. Пэнси в качестве жеста заботы ставит передо мной чашку чёрного кофе. Очень мило. Я смотрю, как от неё поднимается пар, но не прикасаюсь к ней, нет аппетита.

Я оборачиваюсь назад, и взгляд снова цепляется за красно-золотые пятна. Грейнджер сидит напротив Поттера, губы напряжены, взгляд блуждает. Есть какая-то нелепая сила в том, как она что-то обдумывает — как будто её мысли физически двигают воздух. Это раздражает. Это… притягивает.

Кажется, я смотрю слишком долго, пора отвернуться, не хватало ещё, чтобы Поттер заметил. Он сидит рядом и выглядит так, словно ночь его тоже не пощадила: тёмные круги под глазами, плечи напряжены. И вот парадокс — я никогда не ненавидел самого Поттера, только его ореол святого мученика.

Я — Малфой. Мы едим святых на завтрак.

Джинни наклоняется к нему ближе, привычно и уверенно, так, как это делают люди, которым нечего доказывать. Она говорит тихо, но слышно даже сюда — рыжие всегда звучат громче, чем думают, но у неё любой звук получается приятным. Забавная смесь мягкости и стального стержня. Она держит Поттера за невидимые верёвочки, а он этого даже не замечает.

Рон в этот момент жуёт так, будто ведёт с едой войну. Он всегда шумит. Его уродские рыжие волосы бросаются в глаза так сильно, что хочется надеть очки. И всё же под всем этим — странное желание спасти весь мир. В отличие от Поттера, он не пытается быть светлым, он просто… не умеет быть другим.

Все они — слишком понятные, и при этом я всегда смотрю на них как на спектакль, который видел сотни раз, но в котором каждый раз что-то меняется.

А Грейнджер сидит рядом с ними как часть их нелепого квартета… но сегодня она не с ними. Сегодня она будто около, на полшага в стороне, в тишине, которую никто, кроме меня, не слышит.

В какой-то момент затылок обжигает знакомым чувством. Я уже знаю, кто именно поднял глаза — ровно, прицельно, как будто готовится к невербальному. Я должен игнорировать. Должен, но вместо этого резко оборачиваюсь и смотрю на неё. Наши взгляды сцепляются, и мы замираем, не в силах ничего с этим сделать. Она что-то замечает — я вижу это по тому, как слегка меняется её лицо.

Что вылупилась, Грейнджер? Переживаешь, что я плохо сплю?

Я едва заметно прищуриваюсь, надеясь, что мой взгляд сейчас достаточно острый, чтобы порвать эти тянущиеся с гриффиндорского стола канаты чужого внимания. Наконец она резко дёргает головой и отворачивается к своему столу.

— Малфой, — тянет Забини сбоку, и в его голосе слышится неприкрытая насмешка. — Ты сейчас либо шею себе сломаешь, либо в Грейнджер дыру прожжёшь. Глотни кофейку, охладись.

— Да похуй вообще, — фыркаю я, возвращаясь к чашке. — Просто пробовал выкастовать Аваду глазами, в этот раз не вышло.

Блейз одобрительно смеётся. Он единственный, кто замечает больше, чем говорит, в нём есть опасная лёгкость наблюдателя. Я подозреваю: знает ли он, что я оставил себе планшет?

Завтрак идёт своим чередом: хлеб, масло, разговоры. Сплетни висят в воздухе, как пыль: каждый делает вид, что не слушает, а слушают — все. Я больше не смотрю никуда, кроме своего стола. Тупые гриффиндорцы... Кроме этой цапки-царапки Грейнджер, они не достойны и секунды моего внимания.

* * *

Трансфигурация тянется вязко, как густой сироп. Я не сразу понимаю, что именно делает её такой медленной: Макгонагалл говорит чётко, выверенно, как часовой механизм, который никогда не даёт сбоев. Пергамент передо мной исписан аккуратными строками, перо движется само по себе, а мысли… они далеко. Намного дальше этого класса.

Я сижу в третьем ряду, спина прямая, голова слегка склонена — идеальный образ прилежного ученика. Кто угодно со стороны решит, что я поглощён работой, и смешнее всего то, что я действительно умею быть поглощённым, просто не трансфигурацией. Не сейчас.

Пока Макгонагалл объясняет тонкости межформенных переходов, я слышу совсем другое — отголоски лета, врезавшиеся в память холодной сталью. Помню запах пыли в тёмном коридоре. Помню, как воздух дрожал от страха, который я не имел права показать. Помню его голос — тихий, как шипение угасающего костра, и ничуть не менее горячий.

Этот приказ не был просьбой, его приказы никогда не бывают просьбами. Летом мир перевернулся, и на меня обрушились чужие ожидания, чужие планы и чужие обещания, которых я не давал. Очень удачное совпадение: никто не спросил, хочу ли я быть частью всего этого.

Я провожу пальцем по кромке страницы, чувствуя подушечкой кожи шероховатость пергамента. Забавно: школьники вокруг жалуются на домашку, на тесты или нехватку сна, но они и представить не могут, насколько ничтожны их тревоги рядом с тем, что мне приходится держать в голове каждую минуту.

Иногда, глядя на них, я чувствую себя не старше — нет, — а просто… дальше. Как будто я стою на краю совсем другого берега: можно попытаться докричаться, но никто не услышит, а скорее всего — никто и не захочет слушать. Они говорят об уроках, а я думаю о том, что каждое летнее утро начиналось с вопроса: «Смогу ли я выполнить то, что он хочет?». И что будет, если нет...

Смешно. Малфой — и что-то не сможет? Так бы сказали многие, но если быть честным — той честностью, которой нельзя делиться даже с зеркалом, — я давно хожу по грани. Моё равновесие хрупкое, как стекло, ещё шаг — и оно брызнет осколками.

— Мистер Малфой? — голос Макгонагалл прорывает мысли, как удар колокола.

Я моргаю, поднимаю взгляд. Холод в её глазах не злой, это просто контроль. Она умеет видеть, когда ученик проваливается внутрь себя.

— Да, профессор.

— Я бы хотела услышать от вас разницу между частичной и тотальной переконфигурацией объекта.

Конечно бы хотели. Разумеется. Я мог бы ответить в любую секунду, даже если бы меня разбудили посреди ночи, мать следила за тем, чтобы я умел если не всё, то более чем достаточно, и всё же внутри остаётся лёгкий привкус оторванности, как будто я насильно выдернул себя из глубокой воды.

Я объясняю, Макгонагалл одобрительно кивает и продолжает урок. Я снова делаю вид, что вернулся к работе, но мысли на самом деле скользят в сторону — туда, где они хранились последние дни.

Ночной диалог всплывает перед глазами. Чёрт меня дёрнул написать? Я не знаю, кто был по ту сторону экрана, возможно, стоило проигнорировать. Хотя 19 посещений моего профиля за сутки — это... забавно. Почти лестно.

Неважно. Я отгоняю это, как надоедливую муху, но мысль всё равно остаётся где-то на периферии сознания.

— Драко, — сбоку шепчет Забини. — Ты там что, спишь с открытыми глазами?

Я едва заметно улыбаюсь краем губ, не поворачивая головы.

— Я всегда начеку.

Он смотрит чуть внимательнее, я физически ощущаю его взгляд. Блейз — единственный, кто иногда пытается заглянуть под маску, но даже он видит лишь тени.

Никто не видит всего. И слава Салазару.

Макгонагалл двигается между рядами, проверяя работы, но до нас пока не дошла. Я делаю несколько плавных, почти медитативных движений пером, просто чтобы руки не лежали без дела. Голова же полна совсем других забот: не линий и формул, а коридоров, которые я должен пройти, и никто в этом зале — ни гриффиндорцы, ни слизеринцы, ни профессор — не догадывается, что ещё летом на мою шею легла верёвка. Не тугая, не затянутая… пока что, но достаточно прочная, чтобы я знал: каждый мой шаг на виду.

Ответственность? Смешное слово. У большинства оно означает «не забыть сдать эссе», у меня же — «не ошибиться так, чтобы поплатиться жизнью». И в этой тишине, в тенях этой старенькой учебной аудитории, в шелесте пергамента и цокоте шагов профессора, я вдруг отчётливо слышу, что вся эта комната — декорация. Дешёвая, как сказала Грейнджер. Уютная, привычная, безопасная — только не для меня. Для меня это просто пауза перед следующим ударом, и я должен быть готовым. Всегда.

* * *

Коридоры после Трансфигурации всегда шумные: мы вырываемся из-под строгого взгляда Макгонагалл, как птицы, которым открыли клетку. Чужая болтовня и детские писклявые голоса — весь этот гул ударяет по вискам, и я невольно замедляю шаг. Слишком много звуков, хаотичных движений, слишком много… нормальности. Чужой, недостижимой.

Забини идёт рядом чуть ли не пританцовывая, явно наслаждаясь днём. Его эта «нормальность» не тяготит, она сидит на нём так же идеально, как школьная мантия.

— Тебя сегодня совсем нет, — это не вопрос, но я слышу за его словами ожидание.

— Может, это и к лучшему, — бросаю я через плечо.

Фраза должна была прозвучать как шутка, но голос предательски сух. Внутри всё едва дышит, а Блейз… Блейз просто идёт рядом. Он что, действительно начал что-то подпевать себе под нос? Салазар, как можно быть настолько ...

Группа гриффиндорцев выныривает из-за поворота, некоторые смотрят на меня косо: после всей этой истерии вокруг Gossip Witch любой взгляд кажется подозрением. Поттеровская армия пребывает в состоянии перманентной ненависти ко мне. Впрочем, это взаимно.

Они проходят мимо, не сказав ни слова, но я чувствую, как воздух вокруг сгущается. Кто-то из младшекурсников шепчет за спиной:

— ...снова обсуждают…

— …да нет, Сплетница писала…

— …ну а вдруг…

Я поднимаю голову чуть выше — жест автоматический, как щит. Один из гриффиндорцев, Финниган, спотыкается на собственных шнурках и едва не врезается в меня.

— Смотри, куда прёшь, Малфой, — бурчит он.

Я чуть наклоняю голову, позволяя себе ленивую, почти вдумчивую улыбку — ту самую, которая всегда выводит их из себя.

— Я бы сказал то же самое тебе, Финниган, но боюсь, ты ещё не освоил базовый навык ходьбы. Дай знать, когда закончишь прогрессировать до прямохождения.

— Иногда я думаю, что ты сам ищешь повод сорваться, — произносит Забини, когда мы наконец отходим от толпы.

— Пусть помнят своё место.

Голос звучит ровно, не дрогнул ни один мускул, но внутри всё ещё зудит от невыплеснутого яда. В груди незаметно сжимается что-то горячее и нервное — неприятное воспоминание, как ржавчина на лезвии. Я вижу перед собой не гриффиндорцев или Блейза, а тёмный кабинет, запах старой бумаги и сухую, почти прозрачную руку с кольцом. Голос, от которого воздух скапливается в лёгких и не выходит, превращаясь в свинец.

«Ты справишься, Драко».

Школьные коридоры, бесконечные занятия, чужое хохочущее счастье — всё это кажется частью какого-то другого существования, в которое я не вписан. Как декорации, хранящие форму, но лишённые содержимого. Что-то, за чем можно наблюдать через стекло, но к чему невозможно прикоснуться, не разбив его вдребезги.

Мы сворачиваем к лестнице, ведущей вниз, в прохладные каменные кишки Хогвартса. Слизеринское подземелье встречает привычно: влажный воздух, сырость камня и мерцание зелёных огней под потолком, похожих на отражения звёзд в мутной речной воде. Забини что-то рассказывает — кажется, о том, как Тео снова проспорил кому-то несколько галлеонов. Я слышу его голос словно сквозь слой воды. Слова доходят приглушённо, искажённо, будто их по дороге кто-то обесцветил.

В голове же — тишина, в которой ясно ощущается тяжесть: почти физическая, как если бы кто-то незримый положил мне руку на плечо, заставляя склонить голову. Ответственность. Выбор, которого не было. Приказ, который нельзя игнорировать. И ещё — эта ночная переписка. Далёкая от всего этого, не имеющая к моему миру отношения, но почему-то застрявшая где-то между нейронами. Вопрос, который я не задаю вслух: почему я позволил себе хотя бы секунду человеческого интереса? Зачем мне это?

— Драко? — снова зовёт Забини, уже более настырно. Видимо, я замедлил темп. — Ты идёшь?

Я моргаю, стряхивая морок, и возвращаюсь в реальность, где стены пахнут холодом и чужими тайнами.

— Иду.

Мы проходим по длинному коридору, ступени гулко отзываются под ногами. Подземелье тянет к себе — прохладой, полумраком, ощущением закрытого пространства, где никто не задаёт лишних вопросов. Где можно быть просто тенью. Где от тебя ничего не хотят, кроме того, что ты и так обязан сделать.

И я иду туда, куда должен, потому что выбора больше нет. Во внутреннем кармане рюкзака лежит вещь, которой у меня быть не должно — светящийся прямоугольник, спрятанный глубже, чем любая из моих уязвимостей. Планшет... Пластиковый мусор. Мой мусор. И мысль — совсем мимолётная, но прилипчивая: будет ли там сегодня кто-то ещё? Ирония в том, что ответ на этот вопрос — самый лёгкий и самый тяжёлый одновременно.

Я вдыхаю глубже, словно пытаясь стереть из памяти всё, что осталось от этого утра, и шагаю вперёд. Пора заниматься тем, ради чего я здесь. Тем, что важнее любых переписок.

Утро было почти прозрачным, наполненным солнечным светом, который отражался в витражах и превращал Хогвартс во что-то сказочное. Гермиона любила такие утра, не слишком шумные, но и не пустые. Она спускалась к завтраку, поймав себя на лёгком предвкушении, в котором не решалась признаться даже самой себе. День обещал быть… хорошим. Иногда ты просто просыпаешься с этим чувством, и всё.

Рон и Гарри сидели на своих местах, оживлённо споря. Когда она подошла, Рон подпрыгнул и замахал ей так, будто они не виделись вечность.

— Гермиона! Смотри, только посмотри! — он протянул ей потрёпанный учебник.

Она уже знала, что речь пойдёт о пометках на полях, но Рон был так возбуждён, что она позволила ему пересказать всё ещё раз — с жестами и демонстрацией «гениальных» исправлений. Гарри сидел рядом с виноватой, но искренней улыбкой.

— И это реально работает! Зелье вышло идеальным. Снейп даже бровь приподнял, представляешь?

— Всего одну? — уточнила Гермиона.

— Этого достаточно, — Гарри искренне улыбался, довольный своей находкой.

Гермиона коснулась страниц. Бумага казалась тёплой, будто хранила энергию того, кто владел книгой раньше. Она понимала азарт парней: этот учебник дышал жизнью. Даже ей, любительнице холодной логики, это было… любопытно.

— Он талантлив, кто бы это ни был.

Рон просиял:

— Вот! Слышал, Гарри? Она признала!

— Запишите дату, — хмыкнул тот. — Исторический момент.

— Не преувеличивайте.

Гермиона закрыла книгу и вернула её Гарри. Но не успела она сделать и глотка чая, как что-то легонько ткнуло её в плечо. Девушка обернулась и увидела лиловое, мерцающее перо. Оно зависло в воздухе, дрогнуло и… взмыло вверх, описав дугу над столами. Одно. Второе. Третье.

— Мерлин! — визг Лаванды заставил проснуться всех, кто ещё не до конца успел. — Что это такое?!

Лиловые перья начали сыпаться сверху, плавно, как снежинки, но когда одно из них коснулось Парвати, оно вспыхнуло ярко-розовым светом… и заговорило.

— Экспресс-новость! Новая сплетня дня! Внимание, студенты Хогвартса! — прокричало перо писклявым, но невероятно энергичным голосом. — ВЫЯСНЕНО: ОДНА ИЗ СТУДЕНТОК ПОЛУЧИЛА ТАЙНОЕ ПРИГЛАШЕНИЕ НА СВИДАНИЕ НЕ ОТ ОДНОГО, А СРАЗУ ОТ ДВОИХ ПОКЛОННИКОВ!

Зал взорвался смехом и восторженными выкриками. Парвати вскинула руки, защищаясь:

— Я ни при чём! Честное слово!

Лаванда, сидевшая рядом, поперхнулась соком и закашлялась:

— Подожди-подожди… а может, это я?!

— Извините, Лаванда, — пропищало перо, заложив крутой вираж и зависнув прямо перед её носом, — но вы в списке не значитесь.

Лаванда обиженно ахнула, а по гриффиндорскому столу прокатилась новая волна хохота. Перо сделало ещё один круг, расплескивая над головами искры, которые пахли дешёвыми духами и жжёной бумагой.

— Имя счастливчицы будет раскрыто позже! Оставайтесь с нами, дорогие слушатели Gossip Witch! И доброго утра тем, кому есть что скрывать!

Рон попытался отмахнуться от назойливого пера, и оно, словно специально, больно мазнуло его по носу. Гермиона же, вопреки ожиданиям, не сдержалась и рассмеялась.

— Тебе-то что смешного? — проворчал Рон, растирая покрасневший нос. — Это же форменный кошмар!

— Это забавно, Рон! — Гермиона едва перевела дух. — Это же перо! Летающее! Будто магическое радио. Посмотри, оно даже крыльями машет не в ту сторону.

Перо и впрямь двигалось нелепо: оно слишком активно вращалось вокруг своей оси, будто крылья и хвост перепутали функции. Внезапно оно вспыхнуло в последний раз и рассыпалось лиловым пеплом прямо в овсянку Невилла. Тот лишь обречённо вздохнул и отодвинул тарелку.

— Давай лучше уйдём, — предложил Гарри. — Пока новое перо не решило объявить, что мистер Малфой тайно красит ресницы или что-то в этом духе. Слушать это выше моих сил.

Гермиона фыркнула, поднимаясь из-за стола:

— Даже заколдованные перья знают, что Малфой не тратит время на ресницы. Он слишком занят тем, чтобы каждое утро до блеска натирать собственное эго.

Рон так резко и не вовремя поперхнулся чаем, что тот брызнул у него едва ли не из носа. Он согнулся пополам, пытаясь одновременно и смеяться, и откашляться, и вытереть лицо рукавом мантии.

— Гермиона! — прохрипел он сквозь хохот и кашель. — Ты меня когда-нибудь точно убьёшь.

Гарри сочувственно похлопал его по спине, стараясь при этом не попасть под «обстрел».

Она улыбнулась, и улыбка вышла мягкой и тёплой.

— Эй… — голос Рона стал тише, чем обычно. — Я тут подумал… может, после уроков… ну… — он слегка запнулся, — прогуляемся?

Её сердце не подпрыгнуло, это предложение казалось таким же естественным и ожидаемым, как смена дня и ночи.

— Сегодня?

— Угу. В Хогсмид или куда захочешь. Можно просто к озеру. Я… ну, давно хотел предложить.

Рон говорил так искренне, что Гермиона почувствовала ту редкую лёгкость, когда решения принимаются очень просто.

— Да. Конечно!

И в этот момент, словно по сигналу, другое лиловое перышко, кружившее рядом, дернулось и во всю мощь пропищало:

— СРОЧНАЯ НОВОСТЬ! ОДИН ИЗ ГРИФФИНДОРЦЕВ ГОТОВИТСЯ К СВИДАНИЮ!

Оно умчалось прочь, оставив за собой мерцающий шлейф. Рон мгновенно побледнел. Гарри уткнулся лбом в ладонь, содрогаясь от беззвучного смеха.

— МНЕ ПИЗДЕЦ, — прошептал Рон. — За мной следят. Всё слышат. Гермиона, мы обречены.

Гермиона закрыла лицо руками, не в силах сдержать смех.

— Гарри, если кто-то сегодня подойдет ко мне и скажет: «Ну что, наш Казанова?», клянусь, я сбегу в Запретный лес.

— Туда перо тоже прилетит, — сквозь хохот вставил Гарри.

Гермиона поднялась, пытаясь вернуть себе хоть каплю серьёзности.

— Идёмте. Через десять минут Травология.

— Я не могу идти на урок в таком состоянии, — сокрушался Рон. — Я… я проклят.

Гермиона продолжала хохотать, пока они выбирались из Большого зала.

* * *

Теплица №3 встретила их влажным, густым теплом. Воздух пах сырой землёй и перегретой зеленью, а листья растений шуршали так интенсивно, будто обменивались последними сплетнями. Гермиона перехватила волосы резинкой потуже: работать с мандрагорами и прыгучими лианами было безопаснее, когда локоны не лезли в глаза.

Профессор Стебль уже ждала у центрального стола.

— Доброе утро, дети! Сегодня мы займёмся подрезкой оживлённых лиан. Предупреждаю: они упрямы, слегка агрессивны и очень не любят критику в свой адрес. Будьте осторожны!

— Прекрасно, — Рон бормотал себе под нос, натягивая защитные перчатки. — Теперь меня будут колотить не только лиловые перья, но и сорняки-переростки.

Гермиона прыснула, проверяя остроту секатора:

— Ты справишься. Просто не дёргайся, когда они дёргаются.

— Отличный совет, почти как “не падай, когда падаешь”.

Гарри уже возился с первой лианой и, кажется, пытался завязать её узлом. Лиана, судя по всему, придерживалась другого мнения и через секунду уже поползла ему по рукаву.

— Эй, нет, — Гарри пытался стряхнуть её. — Это вообще не так должно работать.

— По-моему, очень даже так, — заметил Рон и заржал.

Лиана тут же решила восстановить справедливость и обвилась вокруг его ноги.

— Нет-нет-нет, — Рон дёрнулся. — Гермиона!

Она уже шагнула к нему, перехватила стебель одной рукой, другой быстро подвела секатор и срезала нужный отросток. Лиана недовольно дёрнулась и ослабла.

— Спасён! — выдохнул Рон. — Я знал, что ты не бросишь меня в беде. — Он поцеловал её в щеку, от души благодаря.

Работа шла шумно, мокро и довольно весело. Лианы цеплялись за рукава, норовили утянуть секатор, а один особенно вредный побег трижды пытался утащить у Невилла перчатку. Гарри едва не поскользнулся на влажной земле, Рон ещё несколько раз объявил, что его “судьба — погибнуть среди ботаники”, а Гермиона смеялась так часто, что под конец у неё уже начинали болеть щёки.

Когда урок закончился, тепло теплиц, казалось, впиталось в их мантии и голоса. Гермиона, подбирая сумку, ощущала, как где-то под лопатками затаилась приятная усталость. Рон шёл рядом, оставаясь верен себе: неуклюжий, немного громкий, но удивительно внимательный, когда хотел быть внимательным. Гарри шёл чуть позади, он умел давать им пространство, не делая это слишком очевидным.

— Значит, идём гулять? — они поднимались по лестнице, и Рон по-хозяйски приобнял её за плечо, слегка притянув к себе. Гермиона невольно расслабилась, чувствуя его привычное тепло.

— Ага, только забегу в библиотеку буквально на пять минут за книгой Макдональда. Подождёшь?

— Я буду ждать как герой, обороняющий башню! — провозгласил рыжий, кривляясь. — Если кто-то посмеет подойти, я скажу: «Прочь! Я жду саму Гермиону Грейнджер!»

Гарри фыркнул, не сдержавшись:

— Тебе нужна табличка.

— Гарри…

— Большая, — невозмутимо продолжил тот, ловко лавируя между другими студентами. — Чтобы издалека было видно: «Занято. У нас свидание».

— Гарри! — Рон вспыхнул так стремительно, что Гермиона всё-таки рассмеялась.

— Вообще-то, — она лукаво посмотрела на Гарри, — трактат по социальной этике — это отличное дополнение к свиданию. Очень в моём вкусе.

— Ну вот, — Рон тут же расправил плечи, а его румянец сменился довольной ухмылкой. — Слышал? Профессиональное одобрение. И вообще, Гарри, зависть — это плохое чувство.

Гарри поднял руки в притворном жесте капитуляции:

— Всё-всё, ухожу. Не буду мешать вашему… книжному интиму. Увидимся в гостиной.

— Гарри, стой... у тебя тренировка в четыре?

— Да, — кивнул он. — Квиддич.

Потом он махнул рукой, будто заранее отмахиваясь от любых возражений.

— Идите спокойно. Пусть сегодня хотя бы у кого-то из нас будет нормальный день.

Он скрылся за поворотом к башне. Рон и Гермиона остались на площадке одни. Воздух здесь был прохладнее, но Рон всё ещё мягко сжимал её плечо, и это прикосновение было самым надёжным обогревателем в мире.

— Пять минут в библиотеке? — переспросил он, и в его голосе «героический» пафос сменился чем-то очень нежным.

— Пять минут, — она на секунду прижалась щекой к его мантии.

* * *

Думать о прогулке с Роном было… естественно.

Всё началось без книжных признаний и того надрыва, который так любят авторы романов. Сначала они просто сидели ближе, потом вместе делали домашние задания до поздней ночи. Рон начал приносить ей чай и плед, когда видел, что она опять зарылась в книги и забыла обо всём на свете. А потом Гермиона поймала себя на том, что ищет его взгляд раньше, чем успевает это осознать.

Когда-то, лет в четырнадцать, ей казалось, что всё должно быть иначе. В то лето на бабушкиной даче она от скуки залезла в старый шкаф и обнаружила среди детективов полку потрёпанных дамских романов с чересчур томными обложками. Гермиона тогда презирала подобную литературу (по крайней мере, ей нравилось так думать, закатывая глаза на шепотки девчонок о парнях), но любопытство взяло верх: один том сменился другим, и к августу ей уже казалось, что любовь непременно должна быть похожа на катастрофу с красивым названием: с жаром, с дрожью, с ощущением, будто от одного взгляда в тебе навсегда смещаются внутренние тектонические плиты.

Потом, конечно, она выросла. Поумнела. Перестала верить в весь этот книжный бред. Это точно был бред, вне всяких сомнений, потому что с Роном всё было иначе. Не пожар, а первое тёплое солнце после долгой зимы. Не обрыв, а надёжный мостик с трёхуровневым креплением.

Прошлым летом она написала ему просто чтобы спросить, как он там, и он ответил так быстро, будто сидел с пером в руке, ожидая её письма. А потом… наступила та ночь в Норе, когда Рон, красный до корней волос, выдавил:

— Я… мне нравится быть рядом с тобой. Просто… нравится.

И она, не задумываясь, ответила:

— Мне тоже.

И это было правдой. Они стали парой, будто по-другому просто не могло быть. Это один из тех случаев, когда окружающим это было очевидно раньше, чем им самим.

Гермиона была на сто процентов уверена, что именно так всё и должно быть — без вспышек молний, разрядов тока, без глупостей, которые так любят выдумывать в книгах. И всё же какая-то давняя, постыдная часть неё, пахнущая пыльной дачей, августовской жарой и чужими выдуманными страстями, нет-нет да и спрашивала шепотом: а если должно не только нравиться? Что, если внутри всё-таки должно что-то взрываться?

Гермиона тихо шагала по библиотеке, погруженная в свои мысли. Здесь держалась та особенная тишина, которая бывает только в полдень: тяжёлая, пропитанная запахом старой бумаги и пыли, замершей в солнечных лучах. Гермиона быстро двигалась между стеллажами, ориентируясь по памяти. Секция «Современная магическая социология», полка выше уровня глаз… Макдональд. Она протянула руку, но пальцы коснулись не корешка, а холодного дерева.

Книги не было.

Гермиона нахмурилась и уже собиралась проверить соседнюю полку, когда откуда-то из глубины секций донёсся стон. Тихий, невнятный, и не похожий на библиотечный. Она замерла. Стон повторился чуть громче, с придыханием и удовольствием. Не крик о помощи. Совсем не крик о помощи.

Следовало развернуться и уйти, Мадам Пинс за такое лишала карточки на месяц. Гермиона это знала, но вместо этого подалась вперёд, на звук.

Тихо ступая по каменному полу, она подходила всё ближе и ближе. Звуки стихли, и теперь было слышно лишь непонятное шуршание. Она заглянула в просвет между книгами и застыла.

Малфой бесстыже прижимал к одной из полок какую-то брюнетку — кажется, это была Энни с Пуффендуя, хотя с этого ракурса было трудно разобрать наверняка. Происходящее было похоже на какой-то извращённый вид досмотра: одна рука Драко, скрытая под слоем школьной формы, скользила по девушке в поисках чего-то запрещённого, вторая — жёстко фиксировала её голову, не давая пошевелиться. Малфою явно чего-то не доставало для пущего эффекта: с тихим рычанием он принялся нетерпеливо расстёгивать её блузку, запуская пальцы под тонкую ткань лифа. Его язык маятником скользил туда-сюда по её шее, провоцируя стоны и всхлипы у девушки.

Гермиона в оцепенении смотрела. Её взгляд был прикован к его властной руке под тканью, движениям языка и тому, как Энни в экстазе запрокинула голову. Надо было уходить. Надо? По телу прошла горячая волна, у неё не хватило времени понять, что именно это было, потому что в следующую секунду едва не наступила на собственный подол. Каблук её любимых балеток глухо шуркнул по каменному полу, но вакуумной тишине библиотеки это прозвучало как выстрел.

Драко замер, затем медленно, с какой-то хищной неохотой, он отстранился от шеи девушки, но рук не убрал. Энни — это действительно была она — тяжело дышала, уткнувшись лбом в его плечо, её лицо пылало, а расстегнутая блузка сползла, обнажая острые ключицы.

Малфой гаркнул:

— Кто там? Выйди сюда, живо!

Гермиона дёрнулась, неуверенно делая несколько шагов вперёд и покидая укрытие. Его взгляд — тяжёлый, затуманенный недавним возбуждением, но мгновенно ставший ледяным при виде Гермионы — пригвоздил её к месту.

— Грейнджер, — его голос был низким, с хрипотцой, от которой у неё предательски дрогнули колени. — Кажется, в списке запретных секций появилось пополнение, а тебя забыли предупредить.

Гермиона чувствовала, как кровь приливает к лицу. Жар был таким сильным, что она едва удержалась от соблазна упасть в объятия холодного пола. Она должна была возмутиться, накричать на них, пригрозить баллами, но в горле будто застрял ком сухой библиотечной пыли. Она смотрела на его пальцы, всё ещё белеющие на фоне нежной кожи пуффендуйки, и не могла заставить себя отвернуться. Это было физически невозможно. Всё внутри скрутилось в тугой, пульсирующий узел, который, о Мерлин, конечно не имел ничего общего с происходящим.

— Я… я искала Макдональда, — едва выдавила она, ненавидя свой сорвавшийся голос.

Малфой усмехнулся. Он неспешно высвободил одну руку и потянулся к полке прямо над головой Энни, выуживая оттуда увесистый том. Девушка кинулась застёгивать блузку дрожащими пальцами.

— Макдональд пишет о социальных связях, — Драко сделал шаг от стеллажа в её сторону. — Тебе полезно будет почитать. Может, узнаешь, как на самом деле выглядят импульсы, которые не опишешь в своих таблицах.

Он подошёл вплотную. Гермиона ощутила запах его парфюма — дорогого, терпкого, смешанного с приторным ароматом чужих духов. Ей стало тошно. Именно тошно, и никак иначе, и она была совершенно уверена в этом.

— Закрой глазки, Грейнджер, — почти прошептал он ей в самое ухо, склонившись так низко, что она почувствовала жар его кожи у виска. — Вам с Уизелом такие сцены видеть ещё не положено. Потренируйтесь пока держаться за руки — это как раз ваш масштаб. И не подглядывай больше. — Он игриво подмигнул. — Чревато… разочарованиями.

Он вложил книгу ей в руки. Корешок был холодным, но ладонь Гермионы горела так, будто она коснулась углей.

Малфой развернулся и, даже не взглянув на Энни, пошёл прочь, оставляя за собой шлейф звенящей тишины и её, Гермионы, оглушительной неловкости. Грейнджер стояла, прижимая том к груди, и слушала, как её сердце выбивает неровный, рваный ритм.

«Закрой глазки».

Она выбежала из библиотеки, едва разбирая дорогу. Рон, ждавший у дверей, тут же просиял:

— О, нашла! Ну что, пошли? Погода просто супер, — он потянулся, чтобы забрать у неё сумку.

Гермионе захотелось спрятаться в этой простоте, как в старом одеяле, но внутри всё ещё зудело странное чувство: так тянет высунуться из окна на самом верхнем этаже. Не падать. Просто посмотреть вниз.

— Да, — сказала она, и её голос прозвучал как чужой. — Идём. Скорее.

Они вышли во двор. Небо было светлым, но у горизонта собирались мягкие дождевые облака. Ничего грозного, только обещание лёгкого дождя.

— Куда хочешь? Хогсмид? Магазин сладостей? Три Метлы? Или… можно просто прогуляться вокруг озера?

Гермионе было приятно слышать, как он старается угадать, где именно ей будет хорошо.

— В деревню. Только не в Три Метлы, просто пройдёмся пешком. Там сегодня должно быть спокойно.

— Прекрасный выбор!

Они шли по дорожке, ведущей к воротам. Ветер был мягкий, почти весенний, хотя это ощущение было обманчивым. Он трепал края мантии, колыхал траву и заставлял волосы Гермионы слегка подниматься, щекоча щёки.

Рон шёл рядом, и через пару минут его рука стала двигаться ближе, ненавязчиво, но заметно. Гермиона сама сделала шаг навстречу, и их пальцы соприкоснулись, он осторожно переплёл свои пальцы с её. Его ладонь была тёплой и надёжной, без того лихорадочного жара рыщущих рук Малфоя, который всё ещё стоял у неё перед глазами. Гермиона зажмурилась на мгновение, пытаясь стереть эту картинку из памяти раз и навсегда.

Когда она их открыла вновь, Рон улыбался так искренне, что даже его и без того яркие голубые глаза стали цвета летнего неба. Мир вокруг снова обрёл чёткость, вытесняя тени библиотечных стеллажей.

— Спасибо, что согласилась изменить своё обычное расписание. Я… думал об этом давно.

— Я тоже, — призналась Гермиона.

— Правда? — она видела, как его уши начали теплеть, и это было невыносимо мило.

— Правда.

Когда они подошли к воротам, капли дождя уже начинали тихо падать невесомой рябью.

— Чёрт, кажется, ты будешь мокнуть из-за меня.

— Рон, это прозвучало немного неприлично, — хихикнула девушка.

Он уставился на неё в полной растерянности.

— Что?

— Ничего, — слишком быстро сказала она, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в улыбке. — Это всего лишь дождь. Никакого проклятия он не наложит.

— А-а. Да. Конечно. Я просто… мог бы… э-э…

Он жестом попытался накрыть её собой, но в итоге лишь комично наклонился вбок. Гермиона остановилась, взяла его за мантию и подтянула ближе.

— Рон, — сказала она мягко. — Мне нравится дождь.

Он моргнул, глядя на неё так, словно она только что раскрыла ему величайшую тайну мироздания.

— Я это запомню.

Она подняла лицо вверх. Мелкие прохладные капли касались кожи, в воздухе пахло мокрым камнем и зеленью, и это был самый приятный запах на свете. Рон смотрел на неё так, будто впервые видел — без изумления, но с чем-то вроде… трепета.

— Ты… — начал он. — Ты очень… ну…

— Какой восторг, — протянула она. — Рон Уизли потерял слова.

Он сделал вид, что хочет её толкнуть, но на самом деле только притянул поближе к себе.

— Я не потерял!

— Да? Тогда скажи что-нибудь впечатляющее.

— … ты красивая.

Гермиона застыла. Это не было для неё новостью. Она знала, что он иногда смотрит на неё так, будто забывает моргать, но услышать это вслух, в этой тишине, нарушаемой только шелестом дождя… Она поцеловала его в щёку и дёрнула за руку, предлагая двигаться дальше.

— Пошли уже, романтик, — прошептала она куда-то ему в шарф. — А то мы действительно промокнем до костей.

Парочка дошла до деревни уже под мелким, ровным дождём, который больше походил на туман. Хогсмид выглядел так, будто его окутали мягким серебристым покрывалом: крыши блестели, окна отражали небо, а камни мостовой стали чуть темнее обычного.

— Хочешь зайти куда-то? — спросил Рон.

— Пока нет.

Они прошлись мимо небольшого магазина зелий с объявлением над входом: «АКЦИЯ: эликсир бодрости — три галлеона за два!». Оставили позади лавку, в витрине которой перья сами себя распушивали перед зеркалом, и завернули к кафе «Мадам Паддифут». Заметив там нескольких третьекурсников, Гермиона тихо усмехнулась:

— Помнишь, Гарри приводил сюда Чо?

— Да, — Рон поёжился. — Один из самых неловких дней в истории человечества.

— Не преувеличивай.

— Нет, Гермиона. Это было эпично неловко.

Она смеялась так легко, что даже прохожие улыбались, не понимая причины. Когда дождь усилился, они забежали под низкий козырёк у лавки сладостей. Доски над головой тихо стучали под ударами капель. Рон стоял совсем рядом, почти вплотную, и их дыхание смешивалось.

— Я люблю такие дни. Когда всё… обтекаемое.

— Это потому, что дождь, — Рон зрил в корень.

— И потому, что ты рядом, — Гермиона протянула руку и слегка нажала на его кончик носа, улыбаясь.

Рон замер, его глаза потемнели от внезапного порыва нежности, но потом он тяжело выдохнул, собираясь с духом.

— Я… могу признаться тебе кое в чём?

— Конечно.

— Когда ты согласилась быть со мной… — он почесал затылок, — я думал, что упаду в обморок. Правда.

— Вот как? — в глазах Гермионы плясала смешинка.

— Вот так. Я… я тебя люблю, Гермиона.

Она моргнула. Потом снова. Кажется, пауза слегка затянулась.

И, что было совсем уж нелепо, где-то на краю сознания мелькнула недостойная мысль: в детстве одно мамино «запись к стоматологу на четыре» вызывало в ней более бурную физиологическую реакцию. Гермионе немедленно захотелось мысленно дать себе пощёчину.

Дело ведь было не в том, что слова Рона значили мало. Наоборот! Просто они не накрыли её с головой внезапно, она, кажется, слышала их уже давно: в том, как он смотрел на неё, как приносил плед или чай, как всегда оказывался рядом чуть раньше, чем она успевала понять, что он ей нужен. Эти слова просто наконец обрели голос. И, может быть, именно поэтому вместо вспышки внутри разлилось что-то другое: тихое, ровное тепло, почти весеннее, от которого не перехватывает дыхание, зато совершенно перестаёшь мёрзнуть.

— Я тоже тебя люблю.

Рон покраснел от волос до воротника.

— Можно я поцелую тебя прямо здесь, на улице?

— Я уже пять минут на это намекаю.

Рон не заставил себя ждать. Он подался вперёд, и Гермиона почувствовала на своих щеках его ладони. В этом движении было столько искренней, долго копившейся нежности, что у неё на секунду сладко замерло сердце. Сам поцелуй был мягким, пах дождём и чем-то неуловимо домашним, как сладкий фруктовый пирог. Гермиона прикрыла глаза, полностью растворяясь в этом моменте, и почувствовала, как внутри неё — где-то в самой глубине, куда весь день не проникал свет — начали отчаянно и весело плясать солнечные зайчики. Это было так неожиданно, что она невольно улыбнулась прямо в поцелуй, запуская пальцы в его рыжие волосы и притягивая Рона ближе.

Их поцелуй был совсем не похож на шторм — это был рассвет. Весь холод библиотечных стеллажей, яд Малфоя и липкий страх за друзей перед сплетнями — всё это просто рассыпалось, не выдержав этого восхода солнца внутри.

Когда они отстранились друг от друга, Рон не убрал рук. Он продолжал держать её лицо, осторожно поглаживая большими пальцами её скулы, и смотрел на неё с таким восторгом, будто она была самым редким чудом в мире.

Гермиона подумала, что такие дни надо собирать, как драгоценные камни. Чтобы потом, когда станет слишком шумно, тяжело или грустно, можно было достать их и вспомнить.

И всё же где-то очень глубоко, в той части себя, которую она давно считала выросшей и разумной, шевельнулся короткий, постыдный вопрос: неужели любовь всегда приходит так тихо?

Она не позволила себе додумать его до конца.

* * *

Возвращение в замок всегда ощущалось как пересечение невидимой границы. В Хогсмиде воздух был другой, пропитанный сладким запахом печёных булочек и сотней разговоров, перемешанных с дождём. А внутри Хогвартса — вечный камень, тепло факелов и влажный воздух коридоров, который всегда отзывался эхом.

В этот вечер Гермиона ощущала, будто несёт в груди тёплый свет, который ещё не успел остыть после прогулки. Она и Рон возвращались неторопливо: руки переплетены, шаги синхронны, и даже Гарри, который случайно встретился им у входа, решил ничего не спрашивать — ему было достаточно одного взгляда.

— Вижу, хорошо погуляли.

— Да, — Гермиона коротко кивнула, застигнутая другом врасплох.

Рон сжал её руку чуть сильнее.

— Очень, — добавил он с гордостью. — И без катастроф.

— Это впервые, — поддел Гарри.

— Гарри! — Рон пытался возмутиться, но радость у него в глазах сияла ярче любого факела.

Гарри поспешил дальше, унося с собой хитрую ухмылку, а Гермиона и Рон остановились у лестницы, ведущей к башне Гриффиндора. Она уже собиралась подняться, но Рон снова притянул её к себе, будто не желая отпускать это ощущение счастья ни на секунду.

— Гермиона?

— Ммм?

— Спасибо за сегодня.

— Мне тоже было очень хорошо, Рон.

Он задумался и, похоже, наконец решился:

— Свидание получилось лучше, чем я думал. Намного.

— Это как понимать? — она чуть приподняла бровь, скрывая лукавую улыбку.

— То есть я никогда не ходил на нормальные свидания и боялся, что всё пойдёт не так. Как обычно. — Он почесал руку, отводя взгляд. — Но с тобой всё как-то... лучше не придумаешь.

— Я рада это слышать, — мягко ответила она, чувствуя, как его искренность окончательно утихомиривает её собственных демонов.

Его уши тут же стали того красивого оттенка красного, который она уже начинала считать почти родным. Он чуть наклонился и поцеловал её снова, на этот раз быстро и осторожно, как будто боялся, что кто-нибудь появится из-за угла. Потом резко выпрямился:

— Я пойду. Увидимся утром, да?

— Да, — повторила она и смотрела, как он идёт по коридору, пока он не скрылся за поворотом.

* * *

В гостиной Гриффиндора было уютно: камин шептал остывающему дню, первокурсники спорили о правилах какой-то нелепой карточной игры, старшекурсники скребли перьями над эссе. Гермиона поздоровалась с несколькими знакомыми, но почти сразу направилась в спальню. Тело приятно ныло от долгой прогулки, а мысли хотелось укрыть в спокойном, личном пространстве.

Там было тихо, только ткань штор мягко колыхалась от потока тёплого воздуха. Несколько кроватей пустовали: Парвати и Лаванда где-то бродили, Лили из седьмого курса, кажется, ушла в библиотеку.

Гермиона опустилась на кровать, сняла влажную мантию и встряхнула волосы. В зеркале на неё смотрел человек, которого она не видела уже давно — девушка с розовым румянцем после дождя. Её отражение выглядело… счастливым. Немного смущённым, чуть растерянным, но определённо счастливым. Она провела пальцами по щеке и неожиданно улыбнулась себе. Это было непривычное внутреннее ощущение — будто весь день писал на её коже невидимые строки, и они оставались успокаивающей мантрой, вытатуированной где-то глубоко под кожей.

Она принесла с собой запах дождя.

Девушка села на кровать, достала свой планшет, чтобы удалить старую заметку по расписанию, но пальцы сами потянулись к иконке «Gossip Witch», и она даже не попыталась их остановить.

Думала ли она о PureSoul весь этот день? Нет. Сегодня всё было иначе: слишком много реальной близости, настоящего тепла рядом с человеком, которого она любит. И всё же… Стоило лишь сайту загрузиться, как её взгляд инстинктивно начал искать знакомый ник среди последних комментариев. Не нашла. И только осознав это, она поймала себя на собственной досаде.

— Ну вот, — вздохнула она. — Это глупо.

Пожалуй, глупо. Да даже не «пожалуй», а совершенно точно.

Её внимание всё равно задержалось на верхней строке ленты: появилась новая сплетня.

💋 Хогвартс, внимание!

У нас завёлся новый преступник — Конфетный Воришка. За последние три дня исчезли:

— 4 шоколадные лягушки

— 7 карамелек «Липкие лапы»

— и целая банка ореховых драже из кухни.

Все улики указывают на то, что злоумышленник маленького роста, быстро передвигается… и оставляет за собой очень подозрительные следы. Ясно одно: кто-то в этой школе слишком любит сладкое. И я узнаю, кто.

XOXO, Gossip Witch

Сама формулировка новости была скорее забавной, чем обвинительной. Гермиона щёлкнула по комментариям: одна её часть хотела быть выше этого, но другая… просто интересовалась реакцией.

Ответы были предсказуемыми:

«Это точно Олли с четвёртого курса!»

«Да какая разница, пусть хоть кто-то будет счастлив в этой школе...»

«СЕГОДНЯ ВСЁ УКРАДУТ, ЧУЮ!»

«Ставлю 2 галлеона, что это пикси из оранжереи.»

Она уже собиралась погасить экран, но заметила новый комментарий, который появился буквально несколько секунд назад.

PureSoul: «Если те самые подозрительные следы — коричневые, то логичнее всего начать с проверки нижнего белья всех подозреваемых. На всякий случай».

Гермиона застыла, а потом громкий смешок сорвался с её губ. Она даже зажала рот рукой, чтобы её не расслышали за дверью. Это был тот редкий смех, который случается внезапно, будто кто-то дотронулся до скрытого механизма внутри и щёлкнул по правильному рычагу.

— Ох, Мерлин… — прошептала она, уткнувшись лбом в экран.

Смех прошёл, но след от него остался мягким, искрящимся теплом под рёбрами. Она перечитала комментарий ещё раз. Он был неожиданно грубым и одновременно смешным, и почему-то именно это сочетание и зацепило.

Гермиона медленно, с непрошеной улыбкой закрыла сайт и откинулась на подушки. И только потом, уже собираясь в душ, чтобы смыть с себя дождь и все волнения дня, она поймала себя на мысли: «Забавно. Он умеет быть смешным». Почему-то это ощущалось как какая-то маленькая тайна, которую было почти запретно приятно держать в руках.

Лаванда и Парвати ворвались в комнату через пару минут, мокрые от дождя, смеющиеся, с двумя пакетами сладостей.

— О, Гермиона! — Лаванда сразу заметила её. — Ты не поверишь, что сейчас обсуждают.

— Мягкие карамельки! — Парвати протягивала ей одну. — Покупали в Хогсмиде, пока не начался ливень.

— И что же обсуждают? Сплетницу? — сухо спросила та.

— Всегда её! — Лаванда уронила пакет на кровать. — Говорят, что вся школа пытается вычислить конфетного вора.

Парвати села рядом.

— Ты же это не читаешь? — поддела она с лёгким, беззлобным смехом. — Ты слишком занята… настоящей любовью.

Гермиона покраснела так внезапно, что Парвати удивлённо захлопала глазами.

— О-о-о-о, — протянула Лаванда. — Кажется, сегодняшний день был особенно удачным, да?

— Мальчики начинают говорить комплименты, только если на них падает дождь, — философски заметила Парвати. — Может, нам всем стоило промокнуть.

Гермиона закрыла лицо ладонями.

— Девочки…

— Да-да, мы всё понимаем, — Лаванда мягко повела плечом. — Просто рады за тебя.

— Очень, — добавила Парвати.

Гермиона улыбнулась — их слова звучали искренне. Девушки смеялись, жевали конфеты, обсуждали дождь и то, что профессор Макгонагалл задала слишком много на дом. Когда подруги наконец разошлись по кроватям, Гермиона снова взглянула на свой планшет.

Экран был тёмным, она не стала его включать. Она знала: на сегодня впечатлений достаточно. Этот день был прекрасным, а всё, что происходило на сайте, было лишь отражением мира — иногда загадочным, иногда смешным, иногда глупым.

За окном всё так же тихо стучал дождь. Она думала о Роне, о том, как он смотрел на неё под козырьком, и что он сказал. О том, как легко было быть с ним рядом. О том, что завтра будет ещё один хороший день.

Гермиона перевернулась на бок, осветила улыбкой темноту и закрыла глаза. Она засыпала, убаюканная ритмом капель и ощущением того, что её «тектонические плиты» наконец-то нашли свой покой.

Когда Гермиона открыла глаза, первое мгновение было тихим, словно комната ещё не решила, вернуть ли её обратно в сон или растормошить. Горло саднило от жажды. Она вытянула руку к тумбочке в поисках стакана воды, но пальцы наткнулись только на край планшета, прохладный, как поверхность окна до рассвета.

Гермиона не собиралась его включать, во всяком случае, не ради чего-то конкретного, только взглянуть на время — короткое, невинное движение. Экран вспыхнул мягким голубым светом, и глаза сначала протестующе моргнули, а потом застекленели, пытаясь сфокусироваться.

4:03

Часы смотрели на неё равнодушно, как будто спрашивали: и что теперь? Она хотела просто поставить напоминание на утро, чтобы не забыть вернуть книгу мадам Пинс, но взгляд сам скользнул по верхним уведомлениям, и это непрошеное движение остановило её дыхание на долю секунды.

PureSoul был онлайн.

Гермиона задержала палец над экраном, словно могла передумать. Она открыла чат. Писать первой было… неправильно? Нет, слишком сильное слово, скорее, непривычно. Но зато сейчас было четыре утра, все спали, дождь тихо барабанил по крыше. Как будто в такие моменты мир делает вид, что тебя нет, и можно делать любые глупости. Она положила планшет на колени, пригладила большим пальцем трещинку на защитной плёнке и написала:

Arithmancer: Не хочу тебя тревожить в такую рань… но если вдруг ты — Конфетный Воришка, нам нужно серьёзно поговорить.

Секунды тянулись медленно, потом появилась маленькая надпись: печатает… Гермиона почувствовала лёгкое волнение.

📩 PureSoul: Если бы я крал сладости, улики были бы куда изящнее. И я бы точно расставил дьявольские силки для тех, у кого слишком длинный нос, если вдруг кто-то решит за мной проследить.

Arithmancer: Я надеюсь, ты сейчас не рассказываешь о своём реальном опыте. Потому что звучит… пугающе убедительно.

📩 PureSoul: Убедительность — побочный эффект хорошего воображения. Хотя моё криминальное прошлое и правда небезупречно. Однажды я взял две булочки в Большом зале, когда всем позволяли только одну.

Arithmancer: Две булочки? Какой дерзкий удар по устоям. Удивительно, что тебя до сих пор не исключили.

📩 PureSoul: Меня спасло природное обаяние. И, возможно, отсутствие свидетелей.

Arithmancer: То есть ты признаёшься, что у тебя есть склонность к мелким преступлениям. Ай-ай.

📩 PureSoul: Я бы назвал это гибким отношением к правилам. В этой школе их слишком много, и половина так и просит, чтобы их нарушили.

Arithmancer: Как же тебе удаётся это провернуть? У Хогвартса везде есть глаза.

📩 PureSoul: Глаза — не жопа, проморгаются.

Её плечи затряслись от тихого, но совершенно искреннего смеха. Это было прекрасно. Абсолютно глупо и прекрасно.

Arithmancer: После комментария про коричневые следы я уже примерно поняла, какое у тебя чувство юмора.

📩 PureSoul: Прости. Я ещё не дорос до приличных шуток. И, если честно, не планирую.

Пауза. Снова «печатает».

📩 PureSoul: Следишь за всеми моими комментариями? Ай-ай.

Arithmancer: Скорее, это ты очень хочешь, чтобы тебя заметили.

В глазах начинало рябить, Гермиона смотрела на экран слишком долго. Она уже собиралась закрыть чат — пора, нужно спать, утром библиотека, уроки, Рон… но вместо этого задержала руку.

Arithmancer: Кстати, почему ты не спишь по ночам?

📩 PureSoul: Потому что есть вещи, с которыми легче справиться в это время суток. Одному.

Их диалог внезапно соскользнул с шуток к чему-то личному. Она почти написала что-то разумное в ответ, что-то насчёт того, что надо спать 8 часов, бла-бла, и всё такое. Но стёрла.

Arithmancer: Тогда я могу составить тебе компанию?

📩 PureSoul: Ну, я ведь тебе ответил.

Девочки зашевелились на соседних кроватях, кто-то вздохнул во сне. Она выключила экран, но планшет так и остался лежать у неё на груди.

* * *

Гермиона проснулась чуть позже обычного, впервые за многие дни позволив себе сон, не разорванный тревогой. Она долго лежала, глядя на ровную линию занавесок, слушая, как в коридоре кто-то проходит босиком, стараясь не шуметь. Свет был мягким, почти сливочным, будто день пытался не разрушать ту хрупкую тишину, которая осталась у неё внутри после ночи.

Планшет лежал рядом, там, где она его оставила, и Гермиона задержала взгляд на его чёрном экране так, будто он мог ответить ей тем же. Но мысли о PureSoul, о его ночной искренности, о мягкой границе между шуткой и чем-то более глубоким, пришлось отложить. Утро требовало действий. Она переоделась, спустилась в гостиную и уже почти дошла до портрета, когда услышала знакомый голос:

— Гермиона! Постой!

Джинни догнала её вприпрыжку, волосы ещё влажные после душа, лицо полное энергии, которой утро у большинства людей не располагает.

— Мм? — потянула Гермиона, сонный голос бы выдал её с головой: она всё ещё была не совсем проснувшейся.

— Срочно. У нас проблема. Или загадка. Или гениальная возможность, смотря как посмотреть! — Джинни схватила её под локоть.

— Ты пугаешь меня.

— Идём, — Джинни загадочно поманила её глазами.

Они свернули в небольшую каменную нишу за гобеленом с танцующими саламандрами. Там уже стояли Невилл и Дин, один с блокнотом, другой с планшетом в руках, и оба выглядели так, будто не спали всю ночь.

— Это что… собрание? — Гермиона всплеснула руками, но не смогла сдержать улыбки. — Или я что-то пропустила?

— Мы создаём команду, — торжественно объявила Джинни. — Команду расследования Gossip Witch.

Гермиона поморгала.

— Команду… чего?

Невилл поднял руку, как на уроке:

— Мы подумали… ну… после вчерашних перьев и всех этих сплетен… — он задумчиво покосился в сторону, проверяя, нет ли вокруг лишних ушей, — что кто-то должен хотя бы попытаться понять, кто стоит за сайтом. Это же… становится опасно.

— И забавно, — подмигнул Дин. — Признай.

Гермиона прикусила губу.

— Ну… — она сдалась. — Ладно. Предположим. Вообще, я хотела разобраться во всём сама, но, возможно, вместе это получится гораздо эффективнее. И с чего вы решили начать?

Джинни развернула пергамент, испещрённый разноцветными стрелками.

— Во-первых, мы собрали все данные о частоте постов: когда они появляются, в какие промежутки, есть ли зависимость от уроков и расписания факультетов. Во-вторых — язык. Мы сравниваем орфографию, структуру предложений, любимые обороты. Дин вчера сделал мини-алгоритм…

— Очень мини, — вмешался Дин, — но он уже исключил Слизерин полностью. Ну… кроме одного человека, но он и так у всех подозреваемый номер один, так что это ничего не меняет.

— Вы… действительно подошли к этому как к исследованию.

— С тобой иначе нельзя, — фыркнула Джинни.

Невилл поднял другой лист:

— А ещё мы нашли странность: большинство ранних постов появлялись в промежутках между занятиями Когтевранцев. Когда у других факультетов были пары, у них — окно.

Гермиона моргнула.

— Вы подозреваете Рейвенкло?

— Только одну часть, — уточнил Дин. — Тех, кто посещает продвинутое заклинательное семинарское занятие. У них странно много свободных вечеров.

— Это первый ложный след, но весьма логичный! — добавила Джинни так гордо, будто объявила ключ к разгадке древней руны.

Гермиона засмеялась. Всегда поражало, как Джинни умудрялась превращать хаос в командную работу, а Невилл — в методичное исследование.

— Хорошо, — Гермиона чуть поправила прядь у виска. — Я помогу, но есть одно условие.

Ребята повернулись к ней в ожидании.

— Мы не обвиняем никого, пока не получим подтверждение. Никаких выводов на эмоциях. Никаких слухов, только факты.

Джинни кивнула.

— Иначе неинтересно.

Невилл вздохнул облегчённо.

— Прекрасно. А то я боялся, что мы случайно устроим маленькую гражданскую войну между факультетами.

Дин ухмыльнулся:

— О, не волнуйся. Гражданская война — это вторая часть плана.

Гермиона взяла у них несколько листов, таблицу и блокнот, и чем дальше она всматривалась в их заметки, тем сильнее ощущала… облегчение. PureSoul пишет иначе, и уж точно он — не Gossip Witch. Это, странным образом, заставило её выдохнуть. Она даже не сразу заметила, как в глубине сознания всплыло короткое, почти невесомое ощущение: она защищает его, пусть и неосознанно.

— Гермиона? — Джинни наклонилась над её плечом. — Ты что-то нашла?

Гермиона подняла голову и улыбнулась слегка лукаво.

— Возможно. Но мне нужно проверить ещё одну деталь. Сегодня вечером.

Она произнесла это так спокойно, будто речь шла о домашнем задании, но внутри уже начинал тихо сплетаться новый клубок мыслей. Сегодня ночью PureSoul, скорее всего, снова будет в сети. Гермиона впервые позволила себе признать: она ждёт этого. Конечно, для того, чтобы немного лучше его понять, не более...

* * *

💋 Ночная хроника

Слизеринские окна сегодня светились до двух часов ночи... Пока остальные видят сны, Теодор Нотт ищет истину там, где ее нет.

До экзаменов еще три недели, но Тео уже погряз в цифрах. Осторожнее, дорогой, в любви числовая эхо-погрешность может стоить тебе репутации, а не просто «удовлетворительно» на зачете.

На кого ты ставишь в этой игре, Тео? Или твои расчеты снова не совпали с реальностью?

XOXO, Gossip Witch

* * *

После занятий они снова собрались в маленькой круглой комнате на пятом этаже, которую Джинни назвала «штабом». На самом деле это был старый кабинет, где когда-то занималась группа по алхимии, и где теперь пахло пылью, застоявшимися чернилами и чуть-чуть… приключением.

Гермиона разложила бумаги на столе, Дин поставил планшет на подставку, Невилл занялся приготовлением чая, потому что, как он сказал, «любая серьёзная операция требует крепкой заварки».

— Я знаю, с чего мы начнём, — сказала Джинни, облокотившись на стол. — Сегодня вечером вышел новый пост. Там была странная фраза, кажется, отсылка к древним магическим терминам.

Гермиона подняла взгляд:

— К каким?

— Ну… кажется, к рунам второго уровня, — Джинни ковырнула пергамент кончиком пера. — Хотя мне показалось, что это вообще из продвинутой арифмантики.

Гермиона нахмурилась.

— Покажи.

Дин увеличил текст на экране. У Gossip Witch действительно появился неожиданный словарный оборот: «числовая эхо-погрешность». Это выражение использовалось только в высокоуровневых арифмантических моделях. Мало кто знал такие термины, и ещё меньшая вероятность была его встретить среди учеников.

Джинни покосилась на неё:

— Ты это узнаёшь, да?

— Узнаю, — Гермиона медленно отодвинула планшет. — Но это не доказывает ничего. Термины могли списать из книги или чьей-то речи, или кто-то решил нарочно усложнить текст, чтобы сбить с толку.

Невилл поставил кружку ей под руку:

— Ты пытаешься сказать, что автор умён?

— Конечно, умён, — Гермиона вздохнула, отпивая чай, — но… не настолько. Он использует слова, но не понимает их сути, это видно по тому, как он строит фразы. Он взял этот термин, потому что он звучит, скажем так, эффектно.

— То есть он притворяется умнее, чем есть? — уточнил Дин.

— Скорее всего. Это почерк человека, который нестандартно мыслит и хочет внимания.

Все четверо переглянулись. Джинни опёрлась на стол:

— Когтевран?

Гермиона уже собиралась сказать «возможно», но в этот момент на бумаге перед ней лежала таблица Невилла с расписанием факультетов и времён выхода постов. И тут она заметила:

— Подождите, — её палец остановился на столбце. — Сегодняшний пост появился в момент, когда на третьем этаже был переполох в нижних коридорах.

Дин нахмурился:

— Там же было собрание слизеринцев? Они устраивали пробный запуск какого-то своего закрытого клуба…

— Да-а, — протянула Гермиона. — И у них был перерыв ровно пятнадцать минут.

— Ты хочешь сказать… — Невилл почти перестал дышать.

Гермиона не ответила. Она взяла один из своих листков, провела взглядом по словесным паттернам… и почувствовала, как что-то внутри неё встаёт на место, но не так, как хотелось бы. Она вспомнила диалог с Драко в библиотеке: его фразы были колкими, но точными; он всегда выбирал слова с тщательностью хирурга; он любил эффектность, но только когда она подчинена смыслу.

Gossip Witch… была лишь подобием этого. Пародией? Отражением? Нет, это было смешно.

— Хорошо, — Гермиона медленно выдохнула. — Это может быть когтевранец, как мы думали. Но… — она чуть сжала пальцы, — совпадение по времени даёт нам ещё одну вероятность.

Джинни теребила прядь своих медных волос, выбившуюся из косички:

— Слизерин?

— Не весь, — Гермиона провела пальцем по строке. — Конкретно те, кто был в зелёном крыле около трёх минут до публикации поста.

Дин открыл список, и имена поплыли на экране. Имя, которое она предполагала увидеть, выскочило третьим. Драко Малфой. Комната словно стала тише, даже саламандры на гобелене выглядели настороженными.

— Я знала, — прошептала Джинни. — Просто знала, что этот белобрысый… ух…

— Мы ничего не знаем, — Гермиона подняла голову чуть резче, чем нужно. — Совпадение — не доказательство.

Но внутри уже закрутился вихрь мыслей. Память не удержалась и подкинула ей воспоминание: Драко у дверей кабинета Зельеварения, его внимательный взгляд, то, как он разводил её на разговоры о сплетнях, словно это касалось его лично. И ещё — странное ощущение, как будто он всё время замечал любые её реакции на Gossip Witch и следил за каждым её шагом в этом направлении.

Слишком много совпадений.

Дин покачал головой:

— Драко — кандидат номер один. Он идеально подходит под профиль. Эффектность, тщеславие, умение писать едко.

— И доступ ко всем зонам замка, — добавил Невилл.

Гермиона сложила бумаги и в без того ровную стопочку.

— Мы пока никого не обвиняем, — твёрдо повторила она. — Но… да. Мы должны включить его в короткий список.

— Значит, Малфой, — в голосе Джинни отчётливо читались нотки удовлетворения.

Гермиона подняла голову:

— Давайте по пунктам.

Она взяла перо, прижала его к чистому листу. Рука двигалась уверенно, почти машинально, как будто аналитический режим рассудка был единственным способом не застрять в воспоминаниях, которые то и дело пытались завладеть её мыслями.

— Первое: доступ к информации, — она написала это в верхней строке. — Gossip Witch оперирует фактами, которые знает не каждый. Значит, автор либо много наблюдает, либо слышит больше обычного. Слизеринцы… — она немного замедлилась, чтобы подобрать корректный тон, — известны тем, что умеют находить информацию. Малфой — в особенности.

Невилл кивнул:

— Он всегда знает, что творится в замке, даже когда по идее не должен.

— Именно, — Гермиона поставила галочку. — Второе: стиль изложения. Gossip Witch пишет едко, с детскими нотками злорадства, но при этом достаточно грамотно и чётко. Многие фразы построены так, будто автор наслаждается тем, что пишет. Малфой всегда использовал слова как оружие. Он слишком любит эффектность.

Джинни сжала руки в кулаки:

— Поэтому его и ненавидит половина школы.

— Этого недостаточно, — спокойно заметила Гермиона. — Но… подходит под профиль.

Она перевела взгляд на таблицу Дина.

— Третье: время активности. Почти все посты выходят в промежутки между уроками или ближе к отбою. У Малфоя свободный доступ в зелёное крыло, где есть стабильный сигнал. И — что важно — он умеет делать вид, что ни при чём.

Дин щёлкнул пальцами:

— Ты хочешь сказать, что он может пользоваться тем, что его все считают подозрительным, и это… маскирует его?

Гермиона слегка пожала плечами:

— Это один из самых очевидных способов прятаться. Малфой — умён, он действительно мог бы использовать собственную репутацию как щит.

Невилл усмехнулся и передразнил его манеру растягивать слова:

— «Я сли-ишком мерзкий, чтобы кто-то поду-умал, что я просто сплетничаю»?

— Именно, — Гермиона отметила новый пункт. — Четвёртое: лексика. Это важно. Gossip Witch иногда использует специфические выражения… но всегда поверхностно. Словно слышала слово, уловила иронию, но не смысл. Малфой — из тех, кто любит звучать умно.

Джинни закатила глаза:

— О да, это точно про него. Я не раз слышала, как он употребляет магические термины, которые знает наполовину. Главное — произведённый эффект.

— Вот. Это типичное поведение человека, который пишет, чтобы вызвать реакцию, а не чтобы сообщить что-то по существу.

Дин чуть наклонился вперёд:

— Но подожди. Это же… слишком просто? Малфой, пишущий школьные сплетни? Серьёзно?

Гермиона медленно кивнула:

— Слишком просто, но именно поэтому и возможно. Никто бы не поверил. Ни один слизеринец не стал бы его подозревать, слишком «несолидно». Когтевранцы подумают, что он не талантлив достаточно, чтобы поддерживать креативность своей идеи. Гриффиндорцы скажут, что он слишком занят тем, чтобы быть неприятным. А Хаффлпафф… — она плавно пожала плечами, — понятия не имею, о чём там они думают.

— И в итоге он — идеальный слепой угол? — Невилл засветился надеждой приближающейся разгадки.

— Да, — тихо подтвердила она.

Наступила короткая пауза, будто комната набрала воздух. Джинни стукнула кончиком пера по столу:

— Хорошо. Но если это действительно Малфой… зачем ему это? В чём смысл?

Гермиона опустила взгляд на свои заметки.

— У Gossip Witch есть одна функция, о которой мало кто думает, — она провела пальцем по записи «цель». — Он контролирует общественное мнение, направляет его, настраивает людей друг против друга. Сеет хаос, подмешивает ложь в правду, подпитывает эмоции.

— Это всё очень… — Дин нахмурился, — слизеринское.

Гермиона подняла взгляд.

— Так и есть. Если он действительно стоит за этим… это не просто «он заскучал». Это способ влиять на школу, безопасно и без риска.

И вот тут Джинни хмыкнула:

— И, конечно, он бы умер, но не признал бы, что его волнует чужое внимание.

Гермиона чуть улыбнулась, но на секунду задумалась. Внутри неё две мысли столкнулись: Малфой способен на такое, и одновременно — что-то в этом не сходится. Логика требовала продолжать:

— И последнее, — она поставила точку. — Малфой — единственный, кто умеет одновременно быть рядом и казаться отсутствующим. Он может стоять в двух шагах и сделать вид, что не слушает, а потом использовать услышанное.

Дин вскинул руки:

— По-моему, кандидат очевиднее некуда.

Гермиона молча закрыла тетрадь.

— Он — наш вероятный подозреваемый, но пока не единственный. У нас недостаточно данных. Нам нужно наблюдение.

— «Операция Хорёк»? — Джинни хищно улыбалась.

Гермиона покосилась на неё:

— НЕТ. Мы назовём это… — она задумалась на миг, — полевым мониторингом. Агрессивных кодовых названий не будет.

Подруга всё ещё что-то бормотала про «хорька», пока Гермиона разворачивала другой чистый лист.

— Хорошо, — сказала она, успокаивая жестом слишком увлечённую Джинни. — Если мы хотим достичь объективности, нам нужно рассмотреть и другие варианты. Малфой — логичный кандидат, но это не единственный возможный.

Невилл принёс новую порцию кружек с чаем.

— Я бы предложил начать с Рейвенкло, — осторожно начал он. — Просто… статистически. У них всегда больше людей, которые любят наблюдать, анализировать, подмечать, писать.

Джинни подперла подбородок кулаком:

— Ты имеешь в виду кого-то конкретного?

— М-м… — Невилл поморщился, но продолжил, — Падма Патил. Не то чтобы я уверен… но она замечает такие мелочи, которые другие пропускают. И она умная. Очень. — на последних словах он чуть покраснел и отвёл взгляд.

Гермиона кивнула:

— Падма подходит по нескольким параметрам. Она спокойно держится на расстоянии от общей толпы, но знает обо всех всё или почти всё, особенно имея у себя в наличии такой бесконечный источник информации, как Парвати с Лавандой. У Gossip Witch, конечно, стиль ироничный, но это может быть маска.

— И ещё, — добавил Дин, — у неё фантастическая память. Она помнит, кто что сказал, когда сказал, и какая была погода при этом. Это… пугающе полезно для сайта.

Джинни фыркнула:

— Слишком правильная. У неё нет того… — она помахала рукой, пытаясь поймать слово в воздухе, — огонька хулиганства. Ей бы не было интересно поджигать школу словами.

— Никто не говорит, что это хулиганство, — возразила Гермиона, сама не веря, что защищает потенциальную Gossip Witch. — Это может быть попытка… контролировать внимание или отвлечь его от чего-то действительно важного.

Девушка записала имя Падмы, поставив рядом вопросительный знак.

— Ладно. Тогда давайте подумаем об учениках Хаффлпаффа. Иногда самые тихие оказываются самыми зоркими.

— О, — Дин поднял палец. — Есть один вариант. Эрни Макмиллан.

Гермиона удивилась:

— Эрни? Он же… очень… прямолинеен.

— Да, но именно поэтому его никто не подозревает. А он любит внимание, любит быть в центре разговора. И он обожает правила, включая то, чтобы их… осторожно нарушать.

Джинни прыснула:

— Эрни Макмиллан — тайный властелин школьных сплетен? Он слишком правильный, чтобы такое замутить!

— И слишком обидчивый, — добавил Невилл. — Эрни бы уже написал пост «как вы все меня недооцениваете».

Гермиона задумчиво покрутила перо.

— Он системный. Он дисциплинирован. У него хороший словарный запас. Но… — она задумалась, выбирая правильную характеристику, — у него нет… иронии.

— Да, — подхватила Джинни. — Gossip Witch пишет так, будто слегка пьяна от собственной смелости.

Это вызвало всеобщий смешок.

— Хорошо, — Гермиона записала имя Эрни ниже, но добавила для галочки «маловероятно». — Тогда может… кто-то из посетителей музыкальной комнаты? Или… клуба понравившихся заклятий? Нам нужен человек, который одновременно наблюдатель, язва, и при этом достаточно умён, чтобы не обжечься.

— Так, — Дин поднял руку. — Я не говорю, что это он… но… есть один человек из Пуффендуя. Джастин Финч-Флетчли.

— Он? — удивилась Джинни.

— Вечно в центре слухов, вечно их пересказывает. И делает это с… драматическим энтузиазмом. Я видел, как он превращает историю о том, что у кого-то лопнула колба, в трагедию мирового масштаба.

Гермиона невольно рассмеялась.

— Да, но Gossip Witch пишет умнее, чем говорит Джастин. И иронизирует куда тоньше.

— Хорошо, — Джинни подалась вперёд. — А когтевранцы? Кроме Падмы?

— Луна? — предложил Невилл опасливо.

— Нет, — Гермиона даже не сомневалась. — Луна бы писала… по-другому.

— «Сладости исчезли, потому что их ищут низкочастотные крексафоны», — пропела Джинни Луниным тоном.

Все четверо засмеялись, даже Гермиона, хотя и чуть тише остальных.

— Да, и она бы писала искренне. Gossip Witch не искренний, ему всё равно на чувства людей.

— То есть остаётся… — Дин постучал пальцем по столу, — кто-то хитрый. Острый ум. Наблюдатель. Немного циник. И любит щекотать нервы школе.

Гермиона вздохнула:

— Да. И пока что… — она посмотрела на свой список, где имена других подозреваемых выглядели скудно, — только один человек подходит по большинству параметров.

Джинни ухмыльнулась:

— Малфой!

Гермиона кивнула с сомнением:

— Малфой. Но… — она постучала пером по столу, — что-то в этой мозаике всё равно не складывается.

Команда насторожилась:

— Что именно? — спросил Невилл.

— Не знаю. Звучит глупо, но у меня просто такое ощущение.

Когда они разошлись, комната постепенно вернула себе прежний опустошённый облик. Гермиона не сразу встала из-за стола. Пальцы оставались на пергаменте, но взгляд блуждал где-то гораздо дальше, чем список имён и аккуратные галочки.

Работа была проделана тщательно, почти образцово. Все совпадения выстроились в стройную цепочку: время постов, доступ к закрытым зонам, манера писать остро, с удовольствием и лёгкой жестокостью. Да, Малфой подходил под этот портрет почти идеально. Даже слишком идеально, как будто вся логика происходящего сама толкала её в эту сторону, но внутри что-то упорно сопротивлялось — не ум, он как раз был доволен, — сопротивлялось другое: то чувство, которое редко ошибалось, та едва слышная интуиция, которая подсказывала ей выходы из самых трудных ситуаций.

Она провела пальцем по строке с именем «Драко Малфой», и перо слегка дрогнуло. Эта кандидатура была правильной… по всем внешним параметрам. И всё же неправильной по всем внутренним.

Gossip Witch писал с бравадой, иногда слишком уверенно и чересчур беззаботно, но между строк, в редкие моменты, когда тон становился будто бы осторожнее, появлялось нечто… совсем иное. Призрачная ранимость? Честность, которую человек сам бы предпочёл скрыть?

Малфой не писал бы так, он не позволял никому — ни ровесникам, ни учителям — увидеть хотя бы намёк на слабость. И всё же, на какой-то миг, Гермионе мелькнула мысль: а вдруг он не такой, каким пытается казаться? А вдруг… внутри есть что-то другое? Мысль вспыхнула и так же быстро угасла. Нет, это было бы уже слишком далеко от реальности. Малфой — это Малфой. Как бы ни хотелось верить в возможность иной версии происходящего между ними, она знала: её работа — не фантазировать, а анализировать.

Гермиона прикрыла глаза на секунду, позволяя мысли раствориться. Логика говорила одно, интуиция — тихая, упрямая, не понятная другим — говорила что-то другое.

Голос Гриндельвальда из учебника по теории магии всплыл сам собой: «Индивид выражает себя в том, как он ломается».

Мерлин… если Gossip Witch и правда ломается, то это точно не Малфой.

Она медленно убрала бумаги в папку, навела на столе порядок, словно пытаясь упорядочить пространство так же, как пыталась упорядочить собственное расследование. Затем поднялась, чуть задержавшись у двери, будто проверяла, не забыла ли чего-то важного, но забыть было нечего. Всё самое важное она несла с собой.

Она вышла из «штаба», оглядываясь на стол, который был завален схемами возможных мотивов и стрелками. И вдруг, без всякой причины, почувствовала лёгкое, очень лёгкое покалывание мысли: настоящий автор будет совсем не таким, как ожидают, и не таким, как он пытается казаться. Она ещё не знала, куда приведёт это ощущение, но оно уже сидело внутри, как семя, которому хватит одной ночи, чтобы пустить корни.

Кто-то проливал жидкий мёд на края занавесок. Шучу, это было утреннее солнце. Свет был мягким, но он светил будто бы без особой охоты, солнечный диск ещё не проснулся до конца и настоящего тепла давать не собирался. Осень в Хогвартсе всегда наступала внезапно: ещё вчера ты ходил без мантии и думал, что так будет вечно, а сегодня холодный воздух успевает залезть под воротник прежде, чем ты успеваешь зашнуровать ботинки.

Гермиона поморщилась от тонкого, почти неуловимого ощущения свежести, которое пробирало через ткань одеяла и заставляло медленно, но сознательно возвращаться в реальность. Она открыла глаза и несколько секунд просто смотрела в потолок, тот самый, который она знала так давно, что могла бы перечислить по памяти все трещинки.

В груди ещё оставалось то мягкое, светлое послевкусие ночи. Не воспоминание, скорее ощущение, будто кто-то провёл ладонью по её изгибу руки и оставил там тонкий след, который не хотелось стирать. Она перевернулась на бок, натянула одеяло повыше, словно пытаясь удержать эту хрупкую теплоту внутри себя чуть дольше.

Но было утро, а утро требовало действий.

Она села, потянулась, зябко втянула плечи. Рядом на столике лежал аккуратно сложенный список дел, она составляла его вчера поздно вечером, после штаба, когда пыталась отвлечься от мыслей.

«Тренировка Рона и Гарри — 10:00. Встреча с Джинни — после завтрака. Проверить новые данные о постах Gossip Witch. Вернуть книгу Мадам Пинс».

Всё просто. Она быстро привела себя в порядок и спустилась в гостиную. На лестнице было прохладно, так что шаги сами собой стали быстрее. Внизу уже сидели несколько первокурсников, собираясь на уроки: кто-то зевал в учебник, кто-то спорил, какой урок хуже — Зельеварение или История магии.

Гермиона улыбнулась им краем губ и прошла к портрету. Когда она вышла в коридор, осенняя атмосфера обрушилась на неё сразу, всем своим арсеналом: запахом мокрого камня, прелой листвы, далёким эхом ветра, который гулял где-то у башен.

Хогвартс осенью был особенным: громоздкий, золотой, чуть грустный, зато в Большом зале было тепло. Гарри уже сидел за столом, уплетая тосты с такой скоростью, будто боялся опоздать даже на завтраке. Рон выглядел одновременно сонным и напряжённым (редкий, но узнаваемый набор эмоций перед квиддичной тренировкой).

— Доброе утро!

— Утро, — Рон нервно постукивал пальцами по краю тарелки.

— Он волнуется, — сообщил Гарри с полным ртом.

— Тебе легко говорить! Ты ловец! Тебя никто не пытается сбить с метлы каждые две минуты!

Гермиона нежно улыбнулась Рону. И всё же… внутри сердце сжималось, будто осенний ветер пробирал до самого нутра, а оно пыталось отчаянно спрятаться.

После завтрака все разбежались по делам, в частности, Гарри и Рон ушли собираться на тренировку. Рон нервно поправлял перчатки, будто от плотности посадки зависела судьба мира, а Гарри уверял его, что всё будет хорошо. Джинни же, едва дождавшись, пока парни исчезнут в коридоре, потянула Гермиону за рукав.

— Сегодня идеальная погода, — объявила она с видом, словно сама её заказала. — Пойдём гулять, пока Рон с Гарри там машут метлами и изображают героев.

Гермиона не возражала, погода действительно была чудесной. Они вышли во внутренний двор, и воздух встретил их свежим порывом, пахнущим мокрыми листьями и дымом из дальних каминов. Солнечные лучи просачивались сквозь высокие арки, создавая длинные полосы пыли, будто кто-то рассыпал в воздухе светящийся песок.

Джинни шла чуть впереди, как всегда уверенная, слегка порывистая, ветер всегда был её волосам союзником, нежно колыхая их.

— Ты в последнее время какая-то… — она обернулась, прищурившись, — особенно мягкая. Дни хорошие?

Гермиона подняла брови.

— Что значит мягкая?

— Ну ты обычно ходишь как маленькая армия: собранная и вооружённая до зубов, а сейчас будто у тебя в голове музыка играет.

Гермиона почувствовала тепло ушей. Музыка… нет, просто… предыдущие пару ночей были странно забавными.

— Просто хорошо высыпаюсь...

— Во-о-от, — протянула Джинни. — Ложь номер один.

Гермиона фыркнула.

— Я ничего не скрываю!

— Да, конечно. — Джинни ткнула её локтем. — Ты скрываешь всё, что у тебя внутри, это твоё хобби. Возможно, твоё призвание!

Гермиона покачала головой, улыбаясь, она бы никогда не призналась вслух, но умение Джинни пробивать любую защиту казалось почти… магическим.

Они свернули на дорожку вдоль теплиц. Там воздух был чуть теплее, а земля под ногами хлюпала влажными листьями. Из окна теплицы виднелся Профессор Спраут, разговаривающая с кустом, который подозрительно вибрировал.

— Грядёт хаос, — Джинни с философским видом оглядывала сад. Ветер поднимал листья, кружа их в золотых спиралях. — Хогвартс осенью всегда сходит с ума. Даже растения нервничают.

— Ты сейчас о растениях или о студентах? — спросила Гермиона, подтягивая шарф повыше.

— О Gossip Witch, конечно, — Джинни невинно захлопала ресницами. — Ты ведь тоже всё это анализируешь. Клянусь, я же видела, как у тебя глаза зажглись, когда появилась новая загадка.

— Не зажглись! Я просто… проверяю факты.

— Проверяешь по ночам? — Джинни приподняла бровь. — В четыре утра?

Гермиона чуть споткнулась и резко повернулась к ней:

— Чего?

— Я всю неделю занималась допоздна и видела, как ты появляешься онлайн. Раз — и зелёная точка.

Гермиона приоткрыла рот, потом закрыла, перебирая возможные объяснения:

— Возможно… планшет сам обновился. Или...

— Или ты общалась с кем-то, — мягко, но безжалостно закончила Джинни.

Гермиона напряжённо выпрямилась.

— Возможно. Но это ничего не значит.

— Гермиона, — Джинни расплылась в широкой, понимающей улыбке и наклонилась ближе, будто собиралась сообщить подруге страшную тайну. — Это хорошо.

— Что хорошо?

— Что ты с кем-то общаешься. Что кто-то, кроме нас, вызывает у тебя такие… — она обвела пальцем вокруг её лица, — эффекты.

— У меня нет никаких «эффектов»!

Мерлин... Гермиона звучала раздражённой, и, по факту, такой и была. Джинни удивлённо вскинула брови:

— Воу-воу! Я не прошу подробностей и не собираюсь лезть, просто… вижу. И хочу сказать одну вещь.

Гермиона подняла взгляд на подругу.

— У тебя есть мы, но твой мир не должен крутиться только вокруг Гарри и Рона. Они тебя обожают, но ты не их ходячая система логических решений. Тебе можно… расширять кругозор и позволять себе общение с другими людьми.

Гермиона молчала. Ветер шуршал в кронах, листья мягко касались её ботинок. В груди будто стало немного легче и одновременно тревожнее.

— Джинни… — сказала она тихо, но та лишь подняла руку, останавливая.

— Я не лезу, — повторила она.

Девушки продолжили прогулку. Ветер поднимал листья, закручивал их спиралями у их ног. Гермиона вдыхала запах земли, травы, прохладного воздуха и поняла, что в этом есть что-то успокаивающее, как будто осень сама возвращала ей способность ясно думать.

— Знаешь… мне иногда кажется, что Gossip Witch знает слишком много.

— И слишком метко пишет, — Джинни с отвращением вспомнила первую сплетню. — Словно видит людей насквозь.

Гермиона украдкой взглянула на неё.

— А ты… ты бы правда хотела узнать, кто это?

Джинни рассмеялась.

— Я? Конечно! Мне любопытно по природе, а вот ты... ты хочешь узнать по другой причине.

— По какой же?

— Ты боишься, что он напишет что-то неправильное или опасное, обидит тех, кто тебе дорог.

Гермиона отодвинула прядь волос от лица. Да, всё именно так. В голове внезапно всплыли слова Малфоя: «...задели твоих любимчиков, и вот ты уже готова сжечь инквизицию».

— И, — продолжила Джинни уже мягче, — ты боишься, что кто-то очень умный может использовать этот сайт… для чего-то большего, чем сплетни.

Гермиона замедлила шаг.

— Чёрт, Джинни, ты видишь меня насквозь. Даже немного обидно!

Джинни ещё громче рассмеялась.

— И ты хочешь это остановить.

— Да, — выдохнула Гермиона. — Хочу.

Они остановились у перил над озером. Осенний свет играл на поверхности воды, отражая медные кроны деревьев. Ветер тронул их волосы, словно приглашая сказать ещё что-то важное или просто настоящее. Гермиона уткнулась взглядом в воду.

— Но чем больше я анализирую… тем меньше понимаю. Как будто все следы ведут к тем, к кому вести не должны.

— Добро пожаловать в жизнь, — сказала Джинни с улыбкой. — Логика — это тонкая вещь, но люди нелогичны. Это делает расследования… интереснее.

Гермиона кивнула, немного задумчиво и раздосадовано. Они молча смотрели на озеро, пока издали не донёсся гул стадиона (видимо, Гарри с Роном начали тренировку).

— Пойдём посмотрим?

— Пойдём.

Стадион Хогвартса шумел ещё до того, как они подошли. Осенний ветер разгонял облака, и ветер гнал по трибунам одинокие листья, словно маленьких разведчиков. Гриффиндорская команда уже собиралась в центре поля: метлы под мышками, шарфы на шее, и общая атмосфера боевого настроя, которая всегда появлялась перед важными матчами.

— У Рона дрожат руки, — заметила Джинни, прищурившись. — Надеюсь, это лишь из-за холода.

Гермиона скрестила руки на груди.

— Ты уверена, что хочешь просто смотреть? Ведь можешь пойти и потренироваться с командой.

— Могу, — легко согласилась Джинни, — но лучше составлю тебе компанию. Плюс, я хочу запечатлить в памяти каждый момент, когда мой брат не попадает по мячам.

Гермиона покачала головой, улыбаясь уголками губ. Они поднялись по деревянным ступенькам на трибуну, доски тихо скрипели под ногами, воздух пах влажным деревом и осенней травой, сочетание, которое Гермиона почему-то всегда связывала с надеждой. Может, потому что каждая тренировка казалась ей обещанием: всё будет хорошо, если просто смотреть вниз и понять, что жизнь продолжает свой бег.

Внизу Гарри и Рон уже обменивались короткими репликами:

— Ты уверен, что нормально себя чувствуешь? — Гарри поправлял криво сидящие очки.

— Да! Ну… возможно. Наверное. Может быть.

— Прекрасно, — пробормотала Джинни. — Невероятно уверяющее «да».

Гарри вскарабкался на метлу, взлетел и сделал круг над полем. Рон глубоко вдохнул, проглотил, кажется, собственную тревогу и поднялся вслед. Гермиона присела на скамью, поджав ноги. Отсюда всё выглядело немного безопаснее, чем снизу, будто сама высота трибун сглаживала острые эмоции.

— Рон нервничает...

Джинни присела рядом.

— Он всегда нервничает, — она пожала плечами. — Но это… хороший нервяк. Когда всё слишком спокойно, он наоборот играет хуже.

— И всё равно… — Гермиона поджала губы. — Он слишком сильно переживает.

— Это наша болезнь, — хмыкнула Джинни. — Весь Уизли-вирус состоит из: «я должен доказать, что чего-то стою».

Гермиона опустила взгляд. Да… это она знала и, кажется, даже заразилась им сама воздушно-капельным путём.

На поле Гарри подавал мяч, он всегда тренировал Рона мягче, чем других, потому что знал: грубость Рона не подстегнёт, а сломает. Рон поймал первый мяч уверенно, второй — с заметной паузой, третий… вырвался из его рук и пролетел в нескольких дюймах от кольца. Гермиона видела, как Рон резко напряг плечи, но не стала кричать ему какие-то советы. Он ненавидел, когда она вмешивалась в процессе. Его собственный путь к уверенности не терпел объяснений, и она это уважала.

— А-а-ай, — Джинни зажмурилась. — Ну что за руки из жопы.

— Он справится, — в голосе девушки металлической ноткой звучала уверенность, и Джинни с опаской посмотрела на неё. — Я верю в Рона.

На поле Гарри что-то выкрикнул (похоже, шутку), и Рон улыбнулся. Ещё несколько подач, и он уже ловил мячи уверенной хваткой, даже рискнул: отбил один, наклонившись назад, и, когда поймал, вскинул кулак вверх. Гермиона улыбнулась, чувствуя, как в груди расширяется тёплое, чуть щемящее чувство.

— Он так любит это всё... Полёт. Ответственность. Азарт.

Джинни кивнула, прикусывая губу:

— Иногда ему нужно, чтобы кто-то верил в него, даже когда он сам не верит...

Гермиона бросила на неё взгляд. Джинни добавила вкрадчиво:

— ... ты такой человек для него.

Гермиона отвела глаза, смутившись. Ветер ударил в волосы, приносил запахи влажной почвы и свежескошенной травы. Она обняла себя чуть крепче.

— Это ведь… не только из-за меня, — тихо возразила она.

— Конечно, нет, но ты — часть его «быть лучше». Он так смотрит на тебя, Гермиона… — Джинни мечательно подняла глаза к небу. — Иногда мне хочется, чтобы Гарри всегда так смотрел на меня.

Гермиона покраснела.

— Та ну тебя!

Подруги наблюдали за полем, смотрели на Рона, который врезался взглядом в мяч, будто тот был врагом, на Гарри, который терпеливо обводил круги, подстраиваясь под ритм друга. На их ребячество, которое было родным.

Наконец Гарри спустился, Рон последовал за ним, чуть не спрыгнув с метлы, не дождавшись остановки. Он приземлился, смахнул волосы со лба и сразу же посмотрел в сторону трибуны. Когда он увидел Гермиону (не Джинни, именно Гермиону), его лицо расплылось в той такой узнаваемой, почти мальчишеской улыбке, а уши моментально покраснели. Гермиона подняла руку в лёгком приветствии.

— Он старается выглядеть естественно, — Джинни внимательно следила за каждым движением брата. — Получается... так себе.

— Джинни, — Гермиона нахмурилась, но улыбка всё равно прорвалась наружу.

— Ну а что, — невинно ответила та.

Вся остальная команда тоже закончила тренировку. Гермиона поднялась, поправила мантию и посмотрела вниз, на поле, где Рон снова рассказывал Гарри что-то слишком громко, пытаясь отвлечься от мысли, что кто-то за ним наблюдал всё это время.

Джинни зевнула:

— Пойдём? На нас сейчас нападёт холод, и я не в настроении замерзать.

Они шли вдоль стадиона, и Гермиона поймала себя на странном ощущении: она любит наблюдать за Роном вот так, со стороны. Любит видеть, как он справляется, как растёт, как идёт вперёд, даже если сам не верит, что может. Это чувство было… тёплым и полным гордости за него. Девушка тихо улыбнулась и покрепче укуталась в шарф.

* * *

💋 Эксклюзив: расследование расследований

До меня дошли сведения, что группа особо инициативных студентов организовала официальный штаб по моей поимке. Список подозреваемых, говорят, уже занимает три страницы. В него попали 16 людей, два призрака и один эльф.

Дорогие детективы, я тронута вашим вниманием! Продолжайте, это так мило.

XOXO, Gossip Witch

* * *

Вечер стекал по стенам Хогвартса золотыми ручьями света. Факелы уже разожгли, но сумерки всё ещё держались за витражи, как будто не хотели отпускать дневное тепло. После тренировки они с Джинни разделились: Джинни пошла на ужин с командой, а Гермиона решила сперва зайти в библиотеку. Там было тихо, как и всегда вечером. Запах пергамента и сухой пыли обволакивал, создавая странное, почти монастырское спокойствие. Она сдала книги, которые закончила читать утром, взяла новую по предмету МакГонагалл, и задержалась ещё на несколько минут перед полкой с магической философией.

На улице уже темнело, когда она поднялась в гостиную Гриффиндора. Там было светло и шумно: первокурсники растерянно искали учебники, кто-то спорил о трансфигурации, двое четверокурсников играли в шахматы с чрезмерным драматизмом. Рон сидел у камина, Гарри рядом, чуть наклонившись вперёд, что-то рассказывал, размахивая рукой. Рон слушал, но взгляд его время от времени соскальзывал на дверь, будто он проверял, вернулась ли она.

— Гермиона! — Рон подпрыгнул так, будто она исчезала минимум на две недели. — Как погуляли?

— Хорошо, — девушка чувствовала, как внутри вспыхивает то самое знакомое тепло от его внимания. — Как в целом ощущение от тренировки?

Рон засиял.

— Гарри сказал, что я сегодня был лучше, чем вчера. В два раза лучше. Нет, в три! Даже мяч поймал, который обычно пролетает мимо. Видела?

— Видела, — при этих словах Рон будто стал выше на пару сантиметров.

Гарри ухмыльнулся:

— Он, конечно, делает вид, что это всё отработка техники… Но я думаю, он старался, потому что знал, что ты смотришь.

— Гарри!

Гермиона покраснела, но не так сильно, как Рон. Она знала: Гарри поддразнивает, но по-доброму, и Рон… он действительно старался.

Девушка присела рядом. Джинни присоединилась к ним через пару минут, шутя и размахивая ложкой, будто она была волшебной палочкой. В их месте на ковре у камина было тепло и как всегда тесно. Рон пересказывал тренировку, размахивая руками, Гарри поправлял, Джинни выкрикивала комментарии, которые были наполовину правдой, наполовину стёбом. Гермиона слушала и улыбалась, но где-то глубже, в тёплой впадине груди, звучала тихая, почти неслышимая нота, будто чего-то не хватает для полноты картины.

Не думай об этом, одёрнула она себя. У тебя есть всё, что нужно. Но маленькая мысль, которую она оттолкнула, вернулась снова, уже чуть более дерзко: разве «нужно» — это то же самое, что «хочется»?

— Я… пойду немного поработаю.

— Уже? — удивился Рон. — Мы же только начали обсуждать, как я чуть не забил три раза подряд…

Гарри рассмеялся:

— Он говорит о мяче, если что.

Гермиона улыбнулась, но уже поднялась.

— Мне нужно дописать эссе по трансфигурации. Я вернусь позже.

— Я… эээ… если хочешь, могу помочь? — Рон явно не был уверен, что именно предлагает.

— Я справлюсь.

Гермиона поцеловала его в щеку и направилась к спальне. В комнате было тихо, девочки ещё не вернулись: Лаванда где-то околачивалась с подружками, Парвати — на астрономическом кружке. Гермиона скинула мантию, аккуратно развесила её на спинку стула, села на кровать, поджав ноги и уставившись в окно.

Дождь не шёл, но небо было пугающе тёмным. Поднялся ветер, ветки дерева у стены царапали камень, едва слышно, но ритмично, словно сама ночь тихонько постукивала в окно.

Она думала о дне: о прогулке, чуткости подруги, о том, как Рон светился, когда она улыбалась ему с трибуны. Это было… так приятно, но когда она закрыла глаза, первой всплыла не эта картина. Почему-то не эта, а маленькая зелёная точка. Он online. Его фраза — «Ну я ведь тебе ответил». Его… тон? Можно ли так назвать обычные буквы на экране.

Гермиона сжала пальцами угол подушки, нахмурившись. Надо было переключиться, она открыла блокнот, постаралась записать пару строк про преобразование пирамидальных объектов в линейные структуры. Перо скребло по пергаменту, но мысли… оставались в другом измерении.

— Почему он пишет так, словно… — она тихонько сказала вслух и тут же умолкла.

Слово, которое хотело вырваться, утонуло в голосовых связках. Словно… доверяет? Глупости. Она тряхнула головой и вернулась к письму, но где-то глубоко под рёбрами продолжало покалывать. Гермиона в конце концов отложила перо, прижала ладонь ко лбу.

Мерлин, это просто переписка, просто… любопытство. Ей хотелось в это верить. Ей нужно было в это верить. Она откинулась на спину, глядя в потолок. Вся её жизнь была упорядоченной, разложенной по полочкам, но теперь там появилось нечто, не поддающееся классификации — что-то, что только формировалось, как едва заметная тень на стене.

* * *

Гермиона лежала в кровати на боку, уткнувшись носом в прохладную подушку. Соседки давно спали: Лаванда посапывала ровно, Парвати время от времени ворочалась, кто-то из них также тихонько покряхтывал во сне. Гермиона старалась не двигаться, не думать, но сон не шёл.

Планшет лежал рядом. Она перевела взгляд на чёрный экран, будто он сам тянул её внимание.

3:31, черт возьми.

Привычным жестом она открыла чат, и (о боги, кто бы мог подумать), PureSoul снова не спал.

Гермиона замерла. Она почти почувствовала, как сердце ударило быстрее. Девушка не собиралась ему писать, нет, правда... честное слово. Но прежде чем она успела решить, что делать, экран дрогнул.

📩 PureSoul: Снова ты?

Она выдохнула, ощущая внезапный прилив адреналина.

Arithmancer: Я могла бы задать тебе тот же вопрос.

📩 PureSoul: Осень делает мою бессонницу ещё хуже.

Arithmancer: По-моему, осень делает всё красивее. Сегодня был удивительный день.

📩 PureSoul: Рад за тебя. Хотя я сам уже давно перестал видеть что-либо удивительное.

Гермиона нахмурилась.

Arithmancer: Это грустное признание.

📩 PureSoul: Грустное — нет. Просто… ещё один "интересный" факт обо мне. Ведь ты тут за этим?

Она чуть поёжилась под одеялом и решила проигнорировать вопрос.

Arithmancer: Жаль. Сегодня и правда было на что смотреть.

📩 PureSoul: И что, по-твоему, я должен был увидеть?

Arithmancer: Сегодня листья у озера были почти медные. И грозовое небо перед закатом — как будто кто-то пролил чернила в золото.

📩 PureSoul: Звучит подозрительно красиво для человека, который в прошлый раз был рад обсудить коричневые следы.

Arithmancer: Ты просто запомнил не самое лучшее.

📩 PureSoul: Возможно. Значит, мне стоит расширить выборку.

Arithmancer: Тогда давай сыграем в игру.

📩 PureSoul: Уже звучит подозрительно.

Arithmancer: Один вопрос — один честный ответ.

📩 PureSoul: Это какая-то унылая версия «правды или действия»?

Arithmancer: Без действий. Ты бы не справился с моими заданиями.

Она закусила губу, чувствуя, как по венам пробегает азарт. Пальцы быстро застучали по стеклу.

Arithmancer: Боишься?

📩 PureSoul: Скорее пытаюсь понять, почему я вообще на это соглашаюсь.

📩 PureSoul: Ладно. Тогда я начинаю. Почему ты 19 раз заходила на мой профиль? Тогда ещё, до того, как я тебе написал.

Arithmancer: Хмм, дай подумать.

Arithmancer: А, вспомнила. Собирала список придурков. Ты быстро выбился в лидеры.

📩 PureSoul: Эй. Мы же договорились про честные ответы.

Arithmancer: Я и отвечаю честно.

📩 PureSoul: Тогда у тебя очень странные критерии отбора.

Arithmancer: Моя очередь. Ты и в реальной жизни предпочитаешь оставаться в тени? Или же это твоё напускное амплуа?

📩 PureSoul: Я был рождён сиять. Ну, и если я уже в топ-3 придурков школы, это явный знак, что моя вера в себя работает безотказно.

📩 PureSoul: Моя очередь. Попробуем ещё раз. Зачем ты меня сталкерила?

Arithmancer: Ты мне показался… довольно интересным. Захотелось убедиться, ошибка ли это.

📩 PureSoul: И что, убедилась?

Arithmancer: Пока нет. Нужно собрать больше материалов.

📩 PureSoul: Значит, исследование продолжается?

Arithmancer: Похоже на то.

📩 PureSoul: Мне стоит беспокоиться?

Arithmancer: Только если тебе есть что скрывать...

📩 PureSoul: У каждого есть.

Arithmancer: Вот и посмотрим.

Arithmancer: Тогда моя очередь. Ты всегда так развлекаешься переписками по ночам, или мне просто повезло?

📩 PureSoul: Да, конечно. У меня в каждом чате по девушке.

📩 PureSoul: Ревнуешь?

Arithmancer: Скорее сочувствую твоему расписанию.

📩 PureSoul: Не переживай. Тебе я обычно уделяю минут на 10 больше, чем остальным.

Arithmancer: Как великодушно. Мне уже начинать чувствовать себя избранной?

📩 PureSoul: Эй, стоп. Сейчас моя очередь.

📩 PureSoul: Хэллоуин или Рождество?

Arithmancer: Рождество. Когда я была маленькой, родители украшали дом, а я только мешалась. Всё было в блёстках, гирлянды путались, я постоянно что-то роняла и плакала, а папа меня обнимал и успокаивал.

Arithmancer: Но потом мы пили горячий шоколад, и мама читала вслух мои любимые сказки. И это было прекрасно.

Arithmancer: А у тебя?

📩 PureSoul: Хэллоуин.

Arithmancer: Конечно.

📩 PureSoul: Темно, шумно, все притворяются кем-то другим. Плюс мрак, потусторонние силы и возможность не объяснять, что ты делаешь.

Arithmancer: Для тебя это просто ещё один повод быть собой.

📩 PureSoul: Приятно, что ты так быстро разобралась.

📩 PureSoul: Что ж, походу, это наши первые и единственные честные ответы. Игра с треском провалилась.

Она не дышала несколько секунд, мир сузился до крошечного экрана. Она не знала, что ответить, и он тоже ничего не писал. Через пару минут она всё же набрала:

Arithmancer: Спасибо, что написал... первым.

📩 PureSoul: Ты бы всё равно не уснула.

Планшет медленно погас в её руках, но слова ещё долго сияли где-то внутри.

Неделю назад

Я стараюсь идти медленно, на самом же деле вылетаю из библиотеки, оставляя Энни саму разбираться с этим всем. Уизли стоит напротив входа и подпирает собой стену, и, Салазар, это хорошо, потому что, если я сейчас взорвусь, то хотя бы одна каменная глыба уцелеет.

Возбуждение во мне борется со смехом, и последний отправляет любые крохи оставшейся похоти в нокаут. Я захожу за ближайший угол, и по телу прокатывается волна смеха, напористая и искренняя, все вокруг непонимающими взглядами таращятся на меня, но мне нет до них никакого дела. Не знаю, что их удивляет больше — моя искренняя улыбка или то, что мой настоящий смех совсем не звучит сухо или язвительно, но вот меня отпускает, и я снова становлюсь самим собой.

Я знал, что кто-то подошёл ещё пару минут назад и остервенело буравит взглядом мой затылок, мне просто было интересно продолжить это мини-представление. Я ожидал увидеть какого-то старшекурсника, заблудившегося среди столетних фолиантов и решившего, что грех не воспользоваться ситуацией, которая сама идёт в руки, — но никак не её.

Секунда, и на негнущихся ногах в нашу сторону плывёт Грейнджер на волнах своего ахуя. Её губы полуоткрылись в замешательстве, взгляд дикой белкой скачет на Энни, меня и обратно, на мои руки, даже, кажется, проделал дыру в таком красивом кружеве, так долго её взгляд задержался на одном месте.

Правильная гриффиндорка, линейкой вымеренная, по словарю сверенная... Она даже краснеет так, будто кто-то вывел два аккуратных алых круга циркулем. Сердце вторит хаотичной смене эмоций на лице: «тух-тудух», я слышу это даже отсюда.

На удивление, она не произносит ни звука. Из всех слов, кричащих в голове, о да, их эхо волнами отдаётся от её расширенных зрачков, не находится ни одного подходящего.

Хорошо, что Гермиона не знает, где неделю назад побывал ротик Энни, она бы больше никогда не смогла здороваться с ней вслух.

Она стоит напротив окна, её волосы на свету блестят и переливаются, как золото. Золотая девочка…

Забини как-то пошутил, что я с детства дразню Грейнджер, фигурально дёргаю её за косички. На самом же деле это как тыкать палкой в полудохлую собаку в ожидании узнать, есть ли в ней хоть что-то от человеческих пороков, живое.

Она — мой эксперимент, опыт в лабораторных условиях, я надеваю латексные перчатки и словесным скальпелем снимаю слой за слоем. Раньше одной удачно брошенной «грязнокровки» было достаточно, сейчас же она обзавелась более толстой бронёй, приходится копать глубже и глубже, и это единственная забава, которая приносит мне что-то похожее на азарт? ощущение игры? Я не знаю. Только режу и режу, сначала слегка касаясь, а потом глубже надавливая туда, где кровит.

Милая, нежная пай-девочка…

Нехуй. было. смотреть.

* * *

Я знаю этот коридор слишком хорошо. Он не отмечен ни на одной карте и не существует ни в одном официальном плане Хогвартса, но я нашёл его ещё в прошлом году (случайно, разумеется). Все важные вещи здесь находятся именно так, будто сам замок проверяет, кто достаточно внимателен, чтобы заметить лишнюю тень или неверный угол.

Каменные стены здесь темнее обычного, словно впитали больше влаги и меньше света. Факелы горят неровно, огонь дрожит, будто ему здесь неуютно, и мне это нравится. Когда не на что отвлекаться, проще думать.

Дверь в конце коридора почти не выделяется: утопленная в нишу, без резьбы и гербов, без намёка на назначение, просто камень и металл, слитые так, будто их никогда не разделяли. Она кажется старше самой школы, такие двери ставят не ради защиты, но для чего? Я стою перед ней уже третий вечер подряд.

Третий. И каждый раз знаю чуть больше, и одновременно меньше.

В первый раз мне казалось, что это простая проверка: стандартные чары, обычная ловушка для тех, кто полезет напролом, во второй — что всё дело в последовательности, в комбинации, в каком-то замысловатом порядке действий. Сейчас ясно только одно: дверь не ждёт, чтобы её открыли. Она ждёт, чтобы её поняли, а я не понимаю.

Это бесит сильнее всего.

Палочка лежит в руке правильно, под нужным углом, с привычным давлением большого пальца. Контроль — это иллюзия, но обычно полезная. Я вытаскиваю её скорее по привычке, чем с надеждой.

— Alohomora, — произношу тихо.

Заклинание касается поверхности двери и исчезает, не оставив ни вспышки, ни эха, как если бы я бросил слово в пустоту. Я пробую другое, потом третье, потом то, что не должно работать, но иногда срабатывает именно потому, что его не ждут. Замочные чары, вариации открывающих, тонкие подстройки, обходные формулы, даже неформальные, те, что не пишут в учебниках и передают шёпотом в семьях вроде нашей.

Ничего.

Дверь не сопротивляется, не реагирует, она просто существует вне времени, как факт. В какой-то момент я ловлю себя на том, что просто смотрю на неё, ничего не делая. Как будто если смотреть достаточно долго, она моргнёт и проиграет в гляделки. Ошибётся. Сдастся.

Сука, не сдаётся.

Мне хочется ударить её или себя, но я не делаю этого. Я давно понял: замок не терпит истерик, он либо впускает, либо нет, и если нет, значит, ты ещё недостаточно хорош. А «недостаточно» — слово, которое нельзя произносить даже мысленно.

Волан-де-Морт не сказал, как добыть ключ, только намекнул, что ключ существует. Существует, значит, моя задача не в том, чтобы его создать, а в том, чтобы не оказаться слишком тупым, чтобы до него добраться. Я тогда кивнул. Конечно, кивнул. Когда выбора нет, мы киваем. Сейчас же, стоя перед этой дверью, я впервые позволяю себе мысль, от которой внутри неприятно сжимается: а что, если я не справлюсь?

Мысль мелькает, и я тут же вдавливаю её поглубже. Такие вещи не имеют права на жизнь, они пахнут слабостью, а моя слабость — приговор.

Я ненадолго прислоняюсь лбом к холодному камню. Один медленный вдох, один выдох. Воздух пахнет сыростью и старой магией, вязкой, как застоявшаяся кровь. В голове всплывает его голос.

Ты справишься. Это не вера в меня, о, нет. Я отталкиваюсь от стены и делаю шаг назад, меняя перспективу. Иногда это помогает, сегодня — нет.

Ключ. Если он вообще физический, а не метафора, если его можно украсть, а не заслужить, если он не является частью самой двери. Я ненавижу такие задания, в них невозможно измерить прогресс, ты либо справился, либо нет. Всё, что "между", не существует.

Я достаю из кармана обломок старого замка, найденный здесь же, в нише, в первый вечер. Тогда он казался зацепкой, сейчас это просто напоминание о собственной самоуверенности. Я сжимаю металл в ладони, острые края впиваются в кожу, возвращая в реальность.

Думай.

Здесь нет ловушек, нет сигнализации, никто не следит. Это либо высшая степень защиты, либо насмешка, и я не уверен, что из этого хуже. Где-то вдалеке часы отбивают четверть. Скоро станет опасно задерживаться, замок замечает тех, кто слишком часто ходит одними и теми же маршрутами. Я очерчиваю полукруг вокруг двери, словно прощаясь. Пальцы скользят по холодному металлу, и на секунду мне кажется, что поверхность дрогнула. Или это я дрожу?

— В следующий раз, — говорю вслух.

Ответа нет. Я разворачиваюсь и ухожу, не оглядываясь, мои шаги глохнут, коридор глотает их звук. Моя злость не взрывается, она тянется следом, липкая и тяжёлая, оседая внутри, как металл в крови.

Три попытки, результата ноль. Пока? Пока... но если завтра будет так же, это станет проблемой, и хуже всего то, что у меня нет времени на ещё одно «так же». Прежде чем окончательно вернуться к школьной жизни, я чувствую, как внутри медленно, нехотя поднимается раздражение — вязкое и тёмное, ищущее выход, и я уже знаю: скоро у него появится повод.

* * *

Зельеварение всегда было хорошим местом для злости, здесь всё привычно: запахи резкие, тяжёлые, липкие, как мысли, от которых невозможно избавиться. Сырость, металл, горечь и что-то едва уловимо сладкое, котлы булькают, будто живые, и если что-то пойдёт не так — это будет видно сразу. Взрыв. Ожог. Провал. Ты лох. Без полутонов и вариантов.

В отличие от остальной жизни.

Я вхожу в класс уже напряжённым, словно внутри что-то скрутили слишком туго и забыли ослабить. Неудача с ключом всё ещё сидит под кожей, и как чесотка. Я прокручиваю её снова и снова: где замешкался, где выбрал не тот момент, где позволил себе лишнюю надежду. Нельзя было, надежда — роскошь.

Сажусь за стол, раскладываю ингредиенты с почти болезненной аккуратностью, когда руки заняты, голове есть на что отвлечься.

Снейп стоит у кафедры, как надгробие самому себе, его голос режет пространство без усилий. Рецепт я знаю наизусть лучше половины класса, возможно, даже лучше всех. Сегодняшнее зелье требует точности и терпения, и обычно с этим у меня нет проблем.

— Работаете группами, — Снейп лениво скользит взглядом по классу. — Ошибки на вашей совести.

Класс тут же оживает: смешки, шорохи, самодовольное копошение. Гриффиндорцы сбиваются в привычные конфигурации, я заставляю себя не смотреть в их сторону. Минут через десять, когда все уже явно подустали от монотонности происходящего, один особо умный индивид решает нарушить тишину:

— Эй, Рон! — раздаётся на весь класс. — Ты уверен, что не перепутаешь котёл с унитазом, или нам сразу отойти подальше?

Вижу нахальную улыбку Симуса Финнигана и слышу его тупой смех, который хочется стереть тряпкой со стен. Грейнджер продолжает что-то шептать Рону на ухо у их котла, впрочем, как всегда. Святая троица в своём привычном ритуале: один делает глупость, второй слушает, третий спасает.

— Может, Гермиона за тебя всё сделает? — Симус продолжает. — Она же у нас любит, когда без неё никто не справляется.

И именно это становится последней каплей. Меня накрывает то усталое, злое раздражение, которое приходит, когда слышишь одну и ту же глупость в сотый раз и вдруг понимаешь, что больше не обязан терпеть. Я поднимаю голову раньше, чем успеваю решить, хочу ли вообще быть частью этого разговора.

— Ты бы лучше следил за своим котлом, — тяну я неспешно. — Судя по запаху, у тебя там как обычно репетиция собственной смерти.

Класс замирает не сразу, будто прикидывает, стоит ли вмешиваться или лучше насладиться.

— А тебе-то какое дело, Малфой? — огрызается он. — Или ты переживаешь, что без папочки и его связей твой котёл внезапно окажется таким же бесполезным, как ты сам?

Я усмехаюсь, рыбка клюнула наживку.

— Нет, просто не люблю, когда очевидная тупость ещё привлекает моё внимание. Это портит атмосферу.

— Ты что, её защищаешь? — он кивает в сторону Грейнджер. — Их?

— Я защищаю себя от тебя, — я смотрю прямо на его баранье выражение лица. — Твоей непросветной тупости и неспособности вовремя заткнуться. Это, если что, называется "личные границы".

— Малфой... — начинает Грейнджер тихо.

— Заткнись, — шепчу одними губами, не глядя на неё.

Снейп поднимает голову и подходит ближе, заглядывает в котёл, морщится так, будто увидел там что-то неприличное.

— Минус десять баллов с Гриффиндора. И если ваше зелье взорвётся, мистер Финниган, я лично позабочусь о том, чтобы вы запомнили этот урок.

Финниган краснеет и отворачивается, я же только отворачиваюсь. Этим стенам не видать моего румянца, разве что в высокотемпературном бреду. Руки слегка дрожат от адреналина и от злости, от того, что я снова позволил себе сказать вслух именно то, что хотел.

Урок продолжается, и я чувствую на себе взгляд, её внимательный, разбирающий по косточкам взгляд. Не поворачиваюсь. Я заканчиваю зелье безупречно, фух, руки не подводят, даже когда всё остальное трещит. Снейп одобрительно кивает, проходя мимо.

После урока коридоры снова наполняются шумом. Я ухожу быстрее обычного, но не настолько, чтобы это выглядело бегством.

— Ты это сейчас серьёзно? — Забини догоняет меня у лестницы. — Ты только что… вступился?

— Я только что избавил класс от идиотских насмешек. Не путай.

Он усмехается и отстаёт, намереваясь найти Пэнси, тут я снова чувствую этот взгляд, который меня порядком утомил. Оборачиваюсь резко, Грейнджер остановилась у стены, прижимая к груди учебник, смотрит прямо мне в душу, будто кроме нас никого в помине нет.

— Малфой, — её голос звучит резковато для искренней благодарности за моё недавнее геройство.

— Получилось зелье? — спрашиваю, будто веду светскую беседу.

— Зачем ты это сделал?

— Ты правда думаешь, что мне есть до вас дело?

— Тогда почему?

Какой тупой вопрос. Почему все, кому не лень, заваливают меня вопросами?

— Хочу тишины. Терпеть не могу, когда люди несут чушь. Это мешает думать.

Она смотрит ещё секунду, потом, будто бы согласившись, кивает:

— Ясно.

И уходит первой. Это вовремя, если бы она осталась ещё на мгновение, я бы всё испортил.

— Хуясно, — шепчу я ей в спину. Я не герой, и никогда им не буду.

* * *

После урока злость не ушла, а просто сменила форму. Сначала была горячей, шумной, обжигающе острой на кончике языка, такой, которую можно было выплеснуть на Финнигана. Потом она остыла и стала тяжёлой, вязкой, как свинец под рёбрами.

Я шёл по коридору медленно, позволяя толпе обтекать меня, как вода обтекает камень. Я слышал своё имя, не в первый раз, не в последний. Это давно перестало что-то значить.

Значило другое. Ключ, я чувствовал его отсутствие почти физически, пустоту там, где должно было быть решение. Я всё сделал правильно, время было выбрано идеально, охранные чары изучены, маршрут проверен. И всё равно… что-то пошло не так.

Я ненавидел это чувство. Ненавидел себя за него.

Я зашёл в спальню, бросил сумку на кровать, сел, уставившись в стену. Нужно было думать, переигрывать план, искать другой вход или другой способ, но мысли снова и снова соскальзывали не туда. Я резко выдохнул, потёр лицо ладонями. Слабость, вот что это было, я весь пропах ничтожностью. Подойдя к окну, я посмотрел на тёмную чернь за ним. Отражение смотрело в ответ: привычное, отрешённое, таким я должен быть, и таким я обычно и был.

Я потянулся к рюкзаку раньше, чем успел себя остановить. Планшет оказался в руках почти автоматически, гладкий, слишком лёгкий для того, сколько места он занимал в голове.

Я включил его, экран вспыхнул, сайт загрузился мгновенно. Лента была полна новыми комментариями, догадками, попытками выглядеть умнее, чем ты есть на самом деле. Я пробежался глазами быстро и поверхностно. Обычно в этот момент я усмехался, иногда оставлял пару ядовитых замечаний или просто наблюдал, как всё это разрастается, но сегодня всё было иначе. Я хотел… написать.

Осознание было таким ясным и недвусмысленным, что стало почти противно. Я открыл список диалогов, ник Arithmancer всплыл сразу, без поиска.

Чёрт.

Я уставился на экран, чувствуя, как внутри поднимается злость. Это глупо. Это неуместно. Это опасно. У меня нет на это ни времени, ни сил. У меня нет на это права. Я закрыл планшет и тут же открыл снова. Я не знал, кто она, и всё же знал достаточно. Девчонка примерно моего возраста, умная и смешная, она не флиртовала, лишь искренне проявляла интерес и задавала вопросы, и это раздражало сильнее всего.

Я прокручивал в голове возможные варианты, как если бы это было ещё одно задание, ещё одна задача, которую можно решить логикой.

Когтевран? Возможно.

Гриффиндор? Сомнительно. Там любят говорить громко и о себе, а она будто бы прячется и только спрашивает, спрашивает, спрашивает. Нет.

Слизерин? Нет. Я бы почувствовал.

Хаффлпафф? Хм, возможно...

Я поймал себя на том, что анализирую её в ответ, попадая в ловушку любопытства с её стороны.

Блять, а то мне не хватает загадок.

Я откинулся на кровать, уставившись в потолок. Смешно, я должен думать о двери, чарах, сроках, о том, как справиться с задачей, а вместо этого думаю о том, кто по ту сторону экрана и почему её внимания не хочется отмахнуться, как от остальных. Почему с ней не получается говорить, как обычно? Почему мне не хочется быть грубым?

Я резко сел.

— Хватит, — сказал вслух.

Комната, разумеется, не ответила. Я выключил экран, убрал планшет обратно, глубже, чем раньше, словно можно было спрятать не устройство, а сам интерес. Лёг на спину, закрыл глаза, в голове снова возникла дверь. Вот что важно, вот что реально, а всё остальное — слабость, и если я позволю ей взять верх, мне этого не простят. Ни другие. Ни я сам.

Я знаю этот коридор слишком хорошо. Он не отмечен ни на одной карте и не существует ни в одном официальном плане Хогвартса, но я нашёл его ещё в прошлом году (случайно, разумеется). Все важные вещи здесь находятся именно так, будто сам замок проверяет, кто достаточно внимателен, чтобы заметить лишнюю тень или неверный угол.

Каменные стены здесь темнее обычного, словно впитали больше влаги и меньше света. Факелы горят неровно, огонь дрожит, будто ему здесь неуютно, и мне это нравится. Когда не на что отвлекаться, проще думать.

Дверь в конце коридора почти не выделяется: утопленная в нишу, без резьбы и гербов, без намёка на назначение, просто камень и металл, слитые так, будто их никогда не разделяли. Она кажется старше самой школы, такие двери ставят не ради защиты, но для чего? Я стою перед ней уже третий вечер подряд.

Третий. И каждый раз знаю чуть больше, и одновременно меньше.

В первый раз мне казалось, что это простая проверка: стандартные чары, обычная ловушка для тех, кто полезет напролом, во второй — что всё дело в последовательности, в комбинации, в каком-то замысловатом порядке действий. Сейчас ясно только одно: дверь не ждёт, чтобы её открыли. Она ждёт, чтобы её поняли, а я не понимаю.

Это бесит сильнее всего.

Палочка лежит в руке правильно, под нужным углом, с привычным давлением большого пальца. Контроль — это иллюзия, но обычно полезная. Я вытаскиваю её скорее по привычке, чем с надеждой.

— Alohomora, — произношу тихо.

Заклинание касается поверхности двери и исчезает, не оставив ни вспышки, ни эха, как если бы я бросил слово в пустоту. Я пробую другое, потом третье, потом то, что не должно работать, но иногда срабатывает именно потому, что его не ждут. Замочные чары, вариации открывающих, тонкие подстройки, обходные формулы, даже неформальные, те, что не пишут в учебниках и передают шёпотом в семьях вроде нашей.

Ничего.

Дверь не сопротивляется, не реагирует, она просто существует вне времени, как факт. В какой-то момент я ловлю себя на том, что просто смотрю на неё, ничего не делая. Как будто если смотреть достаточно долго, она моргнёт и проиграет в гляделки. Ошибётся. Сдастся.

Сука, не сдаётся.

Мне хочется ударить её или себя, но я не делаю этого. Я давно понял: замок не терпит истерик, он либо впускает, либо нет, и если нет, значит, ты ещё недостаточно хорош. А «недостаточно» — слово, которое нельзя произносить даже мысленно.

Волан-де-Морт не сказал, как добыть ключ, только намекнул, что ключ существует. Существует, значит, моя задача не в том, чтобы его создать, а в том, чтобы не оказаться слишком тупым, чтобы до него добраться. Я тогда кивнул. Конечно, кивнул. Когда выбора нет, мы киваем. Сейчас же, стоя перед этой дверью, я впервые позволяю себе мысль, от которой внутри неприятно сжимается: а что, если я не справлюсь?

Мысль мелькает, и я тут же вдавливаю её поглубже. Такие вещи не имеют права на жизнь, они пахнут слабостью, а моя слабость — приговор.

Я ненадолго прислоняюсь лбом к холодному камню. Один медленный вдох, один выдох. Воздух пахнет сыростью и старой магией, вязкой, как застоявшаяся кровь. В голове всплывает его голос.

Ты справишься. Это не вера в меня, о, нет. Я отталкиваюсь от стены и делаю шаг назад, меняя перспективу. Иногда это помогает, сегодня — нет.

Ключ. Если он вообще физический, а не метафора, если его можно украсть, а не заслужить, если он не является частью самой двери. Я ненавижу такие задания, в них невозможно измерить прогресс, ты либо справился, либо нет. Всё, что "между", не существует.

Я достаю из кармана обломок старого замка, найденный здесь же, в нише, в первый вечер. Тогда он казался зацепкой, сейчас это просто напоминание о собственной самоуверенности. Я сжимаю металл в ладони, острые края впиваются в кожу, возвращая в реальность.

Думай.

Здесь нет ловушек, нет сигнализации, никто не следит. Это либо высшая степень защиты, либо насмешка, и я не уверен, что из этого хуже. Где-то вдалеке часы отбивают четверть. Скоро станет опасно задерживаться, замок замечает тех, кто слишком часто ходит одними и теми же маршрутами. Я очерчиваю полукруг вокруг двери, словно прощаясь. Пальцы скользят по холодному металлу, и на секунду мне кажется, что поверхность дрогнула. Или это я дрожу?

— В следующий раз, — говорю вслух.

Ответа нет. Я разворачиваюсь и ухожу, не оглядываясь, мои шаги глохнут, коридор глотает их звук. Моя злость не взрывается, она тянется следом, липкая и тяжёлая, оседая внутри, как металл в крови.

Три попытки, результата ноль. Пока? Пока... но если завтра будет так же, это станет проблемой, и хуже всего то, что у меня нет времени на ещё одно «так же». Прежде чем окончательно вернуться к школьной жизни, я чувствую, как внутри медленно, нехотя поднимается раздражение — вязкое и тёмное, ищущее выход. Мне нужен был выход. И я уже знаю: скоро у него появится повод.

* * *

Зельеварение всегда было хорошим местом для злости, здесь всё привычно: запахи резкие, тяжёлые, липкие, как мысли, от которых невозможно избавиться. Сырость, металл, горечь и что-то едва уловимо сладкое, котлы булькают, будто живые, и если что-то пойдёт не так — это будет видно сразу. Взрыв. Ожог. Провал. Ты лох. Без полутонов и вариантов.

В отличие от остальной жизни.

Я вхожу в класс уже напряжённым, словно внутри что-то скрутили слишком туго и забыли ослабить. Неудача с ключом всё ещё сидит под кожей, и как чесотка. Я прокручиваю её снова и снова: где замешкался, где выбрал не тот момент, где позволил себе лишнюю надежду. Нельзя было, надежда — роскошь.

Сажусь за стол, раскладываю ингредиенты с почти болезненной аккуратностью, когда руки заняты, голове есть на что отвлечься.

Снейп стоит у кафедры, как надгробие самому себе, его голос режет пространство без усилий. Рецепт я знаю наизусть лучше половины класса, возможно, даже лучше всех. Сегодняшнее зелье требует точности и терпения, и обычно с этим у меня нет проблем.

— Работаете группами, — Снейп лениво скользит взглядом по классу. — Ошибки на вашей совести.

Класс тут же оживает: смешки, шорохи, самодовольное копошение. Гриффиндорцы сбиваются в привычные конфигурации, я заставляю себя не смотреть в их сторону. Минут через десять, когда все уже явно подустали от монотонности происходящего, один особо умный индивид решает нарушить тишину:

— Эй, Рон! — раздаётся на весь класс. — Ты уверен, что не перепутаешь котёл с унитазом, или нам сразу отойти подальше?

Вижу нахальную улыбку Симуса Финнигана и слышу его тупой смех, который хочется стереть тряпкой со стен. Грейнджер продолжает что-то шептать Рону на ухо у их котла, впрочем, как всегда. Святая троица в своём привычном ритуале: один делает глупость, второй слушает, третий спасает.

— Может, Гермиона за тебя всё сделает? — Симус продолжает. — Она же у нас любит, когда без неё никто не справляется.

И именно это становится последней каплей. Меня накрывает то усталое, злое раздражение, которое приходит, когда слышишь одну и ту же глупость в сотый раз и вдруг понимаешь, что больше не обязан терпеть. Я поднимаю голову раньше, чем успеваю решить, хочу ли вообще быть частью этого разговора.

— Ты бы лучше следил за своим котлом, — тяну я неспешно. — Судя по запаху, у тебя там как обычно репетиция собственной смерти.

Класс замирает не сразу, будто прикидывает, стоит ли вмешиваться или лучше насладиться.

— А тебе-то какое дело, Малфой? — огрызается он. — Или ты переживаешь, что без папочки и его связей твой котёл внезапно окажется таким же бесполезным, как ты сам?

Я усмехаюсь, рыбка клюнула наживку.

— Нет, просто не люблю, когда очевидная тупость ещё привлекает моё внимание. Это портит атмосферу.

— Ты что, её защищаешь? — он кивает в сторону Грейнджер. — Их?

— Я защищаю себя от тебя, — я смотрю прямо на его баранье выражение лица. — Твоей непросветной тупости и неспособности вовремя заткнуться. Это, если что, называется "личные границы".

— Малфой... — начинает Грейнджер тихо.

— Заткнись, — шепчу одними губами, не глядя на неё.

Снейп поднимает голову и подходит ближе, заглядывает в котёл, морщится так, будто увидел там что-то неприличное.

— Минус десять баллов с Гриффиндора. И если ваше зелье взорвётся, мистер Финниган, я лично позабочусь о том, чтобы вы запомнили этот урок.

Финниган краснеет и отворачивается, я же только отворачиваюсь. Этим стенам не видать моего румянца, разве что в высокотемпературном бреду. Руки слегка дрожат от адреналина и от злости, от того, что я снова позволил себе сказать вслух именно то, что хотел.

Урок продолжается, и я чувствую на себе взгляд, её внимательный, разбирающий по косточкам взгляд. Не поворачиваюсь. Я заканчиваю зелье безупречно, фух, руки не подводят, даже когда всё остальное трещит. Снейп одобрительно кивает, проходя мимо.

После урока коридоры снова наполняются шумом. Я ухожу быстрее обычного, но не настолько, чтобы это выглядело бегством.

— Ты это сейчас серьёзно? — Забини догоняет меня у лестницы. — Ты только что… вступился?

— Я только что избавил класс от идиотских насмешек. Не путай.

Он усмехается и отстаёт, намереваясь найти Пэнси, тут я снова чувствую этот взгляд, который меня порядком утомил. Оборачиваюсь резко, Грейнджер остановилась у стены, прижимая к груди учебник, смотрит прямо мне в душу, будто кроме нас никого в помине нет.

— Малфой, — её голос звучит резковато для искренней благодарности за моё недавнее геройство.

— Получилось зелье? — спрашиваю, будто веду светскую беседу.

— Зачем ты это сделал?

— Ты правда думаешь, что мне есть до вас дело?

— Тогда почему?

Какой тупой вопрос. Почему все, кому не лень, заваливают меня вопросами?

— Хочу тишины. Терпеть не могу, когда люди несут чушь. Это мешает думать.

Она смотрит ещё секунду, потом, будто бы согласившись, кивает:

— Ясно.

И уходит первой. Это вовремя, если бы она осталась ещё на мгновение, я бы всё испортил.

— Хуясно, — шепчу я ей в спину. Я не герой, и никогда им не буду.

* * *

После урока злость не ушла, а просто сменила форму. Сначала была горячей, шумной, обжигающе острой на кончике языка, такой, которую можно было выплеснуть на Финнигана. Потом она остыла и стала тяжёлой, вязкой, как свинец под рёбрами.

Я шёл по коридору медленно, позволяя толпе обтекать меня, как вода обтекает камень. Я слышал своё имя, не в первый раз, не в последний. Это давно перестало что-то значить.

Значило другое. Ключ, я чувствовал его отсутствие почти физически, пустоту там, где должно было быть решение. Я всё сделал правильно, время было выбрано идеально, охранные чары изучены, маршрут проверен. И всё равно… что-то пошло не так.

Я ненавидел это чувство. Ненавидел себя за него.

Я зашёл в спальню, бросил сумку на кровать, сел, уставившись в стену. Нужно было думать, переигрывать план, искать другой вход или другой способ, но мысли снова и снова соскальзывали не туда. Я резко выдохнул, потёр лицо ладонями. Слабость, вот что это было, я весь пропах ничтожностью. Подойдя к окну, я посмотрел на тёмную чернь за ним. Отражение смотрело в ответ: привычное, отрешённое, таким я должен быть, и таким я обычно и был.

Я потянулся к рюкзаку раньше, чем успел себя остановить. Планшет оказался в руках почти автоматически, гладкий, слишком лёгкий для того, сколько места он занимал в голове.

Я включил его, экран вспыхнул, сайт загрузился мгновенно. Лента была полна новыми комментариями, догадками, попытками выглядеть умнее, чем ты есть на самом деле. Я пробежался глазами быстро и поверхностно. Обычно в этот момент я усмехался, иногда оставлял пару ядовитых замечаний или просто наблюдал, как всё это разрастается, но сегодня всё было иначе. Я хотел… написать.

Осознание было таким ясным и недвусмысленным, что стало почти противно. Я открыл список диалогов, ник Arithmancer всплыл сразу, без поиска.

Чёрт.

Я уставился на экран, чувствуя, как внутри поднимается злость. Это глупо. Это неуместно. Это опасно. У меня нет на это ни времени, ни сил. У меня нет на это права. Я закрыл планшет и тут же открыл снова. Я не знал, кто она, и всё же знал достаточно. Девчонка примерно моего возраста, умная и смешная, она не флиртовала, лишь искренне проявляла интерес и задавала вопросы. И это раздражало сильнее всего.

Я прокручивал в голове возможные варианты, как если бы это было ещё одно задание, ещё одна задача, которую можно решить логикой.

Когтевран? Возможно.

Гриффиндор? Сомнительно. Там любят говорить громко и о себе, а она будто бы прячется и только спрашивает, спрашивает, спрашивает. Нет.

Слизерин? Нет. Я бы почувствовал.

Хаффлпафф? Хм, возможно...

Я поймал себя на том, что анализирую её в ответ, попадая в ловушку любопытства с её стороны.

Блять, а то мне не хватает загадок.

Я откинулся на кровать, уставившись в потолок. Смешно, я должен думать о двери, чарах, сроках, о том, как справиться с задачей, а вместо этого думаю о том, кто по ту сторону экрана и почему её внимания не хочется отмахнуться, как от остальных. Почему с ней не получается говорить, как обычно? Почему мне не хочется быть грубым?

Я резко сел.

— Хватит, — сказал вслух.

Комната, разумеется, не ответила. Я выключил экран, убрал планшет обратно, глубже, чем раньше, словно можно было спрятать не устройство, а сам интерес. Лёг на спину, закрыл глаза, в голове снова возникла дверь. Вот что важно, вот что реально, а всё остальное — слабость, и если я позволю ей взять верх, мне этого не простят. Ни другие. Ни я сам.

Гермиона открыла шкаф и зависла, это было… неожиданно сложно. Обычно одежда для неё была вопросом функциональности: тёплая, удобная, подходящая для погоды или вида активности, но сейчас она вдруг поймала себя на том, что перебирает вещи дольше обычного, вынимает, прикладывает к себе, снова убирает.

Слишком официально.

Слишком домашнее.

Это вообще для библиотеки.

Она раздражённо выдохнула.

— Я иду гулять, а не на приём у министра, — пробормотала она, глядя на отражение в зеркале.

В итоге выбор оказался почти случайным: тёплый свитер мягкого оттенка, не новый, но уютный; юбка, в которой удобно ходить; плотные колготки. Она расчесала волосы, но не стала собирать их, а просто позволила им лечь как хочется. Немного поколебавшись, заколола одну прядь сбоку, чтобы не лезла в глаза. Потом остановилась и внимательно посмотрела на себя в зеркало. Ей хотелось в этот раз выглядеть по-особенному хорошо для него, ведь это, прости Мерлин, свидание. В последнее время к мыслям об этом примешивалось горьковатое чувство с размытым послевкусием, которое всё вертелось на языке, неуловимое и раздражающее.

Она всмотрелась в своё отражение, будто надеялась увидеть там подсказку. Зеркало, как всегда, было честным и показывало девушку с чуть растрёпанными волосами, спокойными глазами и едва заметным напряжением в плечах. Ничего необычного, но внутри что-то скребло. Гермиона коснулась кончиками пальцев стекла, словно проверяя, действительно ли это она, та же самая, которая уверенно спорит с профессорами, разбирается в формулах древних чар и знает, как правильно поступить почти в любой ситуации. Почему же она чувствует себя растерянной сейчас, стоя посреди комнаты, в лёгком беспорядке от утренней возни?

Завтрак прошёл спокойно. Рон и Гарри ещё не спустились, видимо, отсыпались после тренировки. Джинни появилась через несколько минут, сонная, в свитере на размер больше, с гулькой на голове, кивнула Гермионе и взяла тост.

— Ты рано.

— Не спалось.

— Хм, — протянула Джинни, прищурившись. — Знакомо.

Гермиона притворилась, что слишком увлечена чаем.

— Ты сегодня куда-нибудь идёшь? — вопрос звучал как бы между прочим.

— Просто… погулять с Роном.

Джинни усмехнулась, но ничего не сказала, только кивнула так, будто всё и так ясно.

После завтрака Гермиона поднялась к себе, накинула пальто и вышла из башни. До встречи оставалось ещё немного времени, и она решила пройтись по коридорам, чтобы успокоиться. Она шла медленно, позволяя мыслям течь свободно, и мысли, конечно, текли к Рону. Ей хотелось быть с ним честной, по-настоящему и всегда, но честность — странная вещь. Иногда она требует признать то, к чему ты сама ещё не готова.

Она остановилась у высокой арки, выходящей во внутренний двор, где собирался мягкий свет, и недалеко, у стены, она заметила знакомую фигуру. Рон стоял, слегка ссутулившись, засунув руки в карманы куртки, и что-то рассматривал на земле, то ли камешек, то ли просто тень от ветки. Он выглядел… сосредоточенным и немного взволнованным. Она сделала шаг вперёд, потом ещё один, и ещё, сердце стучало чуть быстрее, чем обычно. Когда она подошла, Рон поднял голову почти сразу, будто почувствовал её присутствие.

— Эй, — его улыбка была такой искренней, что её сразу накрыло волной спокойствия. — Привет.

— Привет, — Гермиона невольно улыбнулась в ответ.

В этот момент все её странные мысли будто бы высосало пылесосом, оставив лишь приятную тишину в голове. Он протянул ей коробку с шоколадными лягушками.

— Это… ну, я подумал… ты же любишь их, да?

— Люблю. Особенно когда они не пытаются сбежать.

— Я отобрал самых спокойных, — с серьёзным видом кивнул Рон. — С ними можно договориться.

Он посмотрел куда-то в сторону, а потом бегло пробежался взглядом по её волосам и лицу.

— Ты… — Рон замялся, — ты такая красивая. Как всегда, — поспешно добавил он.

Гермиона почувствовала, как тепло поднимается к щекам.

— Спасибо. Ты тоже!

Он рассмеялся, неловко и искренне, и она зашлась смехом в ответ.

— Погода сегодня ещё ничего, можем погулять пару часов, пока не замерзнем. Если хочешь.

— Хочу, — ответила она без колебаний.

Рон сделал шаг ближе, их плечи почти соприкоснулись, и спустя секунду его рука осторожно коснулась её пальцев. Они пошли вниз по каменной тропинке, и мир вдруг сделался проще, каким всегда становился, когда он был рядом: без тревоги и вопросов, на которые пока не было ответа. Он действовал на неё как самый лучший антидепрессант без пяти страниц побочных эффектов, и в этот момент Гермиона поняла: что бы ни случилось дальше, сегодня она сделала правильный выбор. Да, не самый головокружительный, но правильный, за который не стыдно ни перед собой, ни перед будущим.

Наверное, именно так и должна была выглядеть любовь, если от неё отслоить всю книжную ложь.

— Как прошла тренировка?

— Нормально, — Рон небрежно отмахнулся. — Ну… нормально для меня. Я пару раз чуть не упал, но Джордж сказал, что это «мой стиль». Думаю, он просто издевается.

— Типичный Джордж. Но ты правда стал играть лучше.

Рон покосился на неё, как будто хотел убедиться, что она не шутит.

— Ты правда так думаешь?

— Правда.

Парень замолчал, но уголки губ поползли вверх, и он явно боролся с желанием улыбнуться шире. Они свернули к дальнему краю двора, туда, где почти не было людей. Ветер лениво шевелил ветви деревьев, и солнце пробивалось сквозь листву, оставляя на дорожке золотые пятна.

— Знаешь, Билл писал вчера. Они с Флёр опять куда-то собираются, вроде в Марсель. Или… нет, подожди, в Ниццу. Я путаюсь. Но он написал, что там море такое синее, что кажется нереальным.

— Ты скучаешь по нему?

— Да, та и по ней тоже. Она… странная, конечно, но когда смотришь на них, кажется, что мир может быть простым. Ну, не совсем простым, но… со всем можно справиться.

Гермиона кивнула.

— Мне кажется, Флёр делает Билла лучше. Он рядом с ней спокойнее.

— Ага, — Рон усмехнулся. — И счастливее. Мама говорит, что это видно сразу.

Он замолчал, потом добавил, чуть тише:

— Иногда я думаю, что тоже хотел бы вот так. Чтобы… ну, знать, куда идёшь. С кем. Чтобы было понятно.

Гермиона посмотрела на него внимательнее.

— Ты и так знаешь, — сказала она осторожно.

Он пожал плечами.

— Может быть. Просто иногда кажется, что у всех есть какой-то план, а я… я просто стараюсь не отставать.

Гермиона остановилась и он тоже, заметив это движение краем глаза.

— Рон, ты недооцениваешь себя. Ты не просто «не отстаёшь». Ты… ты очень много делаешь. И не потому, что должен, а потому что тебе не всё равно.

Он отвёл взгляд, явно смущённый.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это правда.

Он кивнул, потом вдруг неловко провёл рукой по волосам, привычный жест, который всегда выдавал его волнение.

— Знаешь, иногда я представляю, как всё будет потом. После школы.

— Да? — эхом отозвалась Гермиона.

— Ну… мы. Ты. Я. Может, дом. Не такой большой, как у моих родителей, но уютный. Чтобы шумно было только когда мы сами этого захотим. И чтобы… — он замялся, — чтобы мы были как Билл и Флёр.

— Это как?

— Они настоящие, — он пожал плечами. — Не идеальные, не как в книжках, но настоящие. И им хорошо вместе, даже когда они спорят или не согласны друг с другом.

Гермиона слушала его и вдруг с удивительной ясностью увидела всё это почти в деталях: светлую кухню, чашки на столе, его любимые сладости "Ведьмин Батончик", книги, забытые на подоконнике, Рона в кресле-качалке, смех детей. Это было хорошо, по-настоящему хорошо, так хорошо, что у неё на секунду сжалось сердце, потому что именно такую жизнь и следовало бы хотеть...

— Мне кажется, они просто умеют быть честными друг с другом.

— Я хочу так же, — признание прозвучало очень тихо. — Чтобы можно было не притворяться. Не быть всё время… кем-то получше.

Он посмотрел на неё, и в этом взгляде было столько уязвимости, что у неё перехватило дыхание.

— Мне нужен именно ты, такой, какой есть. А самой лучшей у нас в семье буду я! — хохотнула Гермиона, представляя, как мало конкурентов у неё в этой борьбе.

— Знаешь, — почему-то Рона последняя реплика никак не развеселила, — иногда мне кажется, что ты слишком много берёшь на себя. Будто если ты перестанешь думать за всех, миру конец.

Она улыбнулась, но не возразила.

— Может. Но… мне трудно иначе.

Он чуть сжал её пальцы.

— Тогда, может, иногда я буду думать за тебя? Хотя бы чуть-чуть.

Она рассмеялась и представила Рона в роли Сизифа.

— Ты правда хочешь взять на себя такую ответственность?

— Ну… — он сделал вид, что обдумывает, — если ты обещаешь иногда просто отдыхать рядом со мной.

Она посмотрела на него внимательнее.

— Обещаю.

Рон улыбнулся шире и поднял руку, чтобы осторожно убрать прядь волос с её лица. Его пальцы мягко коснулись её щеки, Гермиона затаила дыхание. Он наклонился чуть ближе и, когда его губы коснулись её, это было почти невесомо, осторожно, словно задавал вопрос. Она ответила, позволив себе на секунду забыть обо всём, кроме этого момента искренности.

Они пошли дальше, и разговор стал легче: о еде, о том, как Джордж подменил конфеты на день рождения Перси, о том, как Джинни однажды перепутала заклинания и вызвала рой бабочек в общей гостиной. Гермиона смеялась и пыталась представить себе маленькую Джинни.

Они дошли до края поля, где начинались трибуны. Отсюда открывался вид на стадион, пока ещё пустой, но как всегда живой, словно затаившийся зверь перед прыжком.

Скоро здесь будет шумно.

* * *

Стадион бесновался ещё до того, как команды вышли на поле. Воздух был плотным, насыщенным криками, заклинаниями усиления голоса и запахом холодного металла от мётел. Ветер шевелил флаги факультетов, и красное с зелёным сталкивались, будто уже враждовали, ещё до первого свистка.

Гермиона стояла рядом с Роном, чувствуя, как его плечи едва заметно напряжены под формой. Он почти не говорил, был крайне собранным и сосредоточенным. Его взгляд был направлен вперёд — туда, где игроки Слизерина уже выстраивались в линию.

Гермиона крепко сжала его ладонь. Он не повернулся к ней, но пальцы ответили тем же.

— Всё будет хорошо.

Рон кивнул.

— Ага. Просто… хочу сыграть нормально.

— У тебя всё получится!

Он хмыкнул, будто не до конца веря, но больше ничего не сказал. Через мгновение капитан позвал его, и Рон, бросив ей короткий взгляд, побежал к команде.

Гермиона устроилась на скамье, кутаясь в мантию. Джинни где-то рядом спорила с кем-то из четверокурсников, но её голос терялся в общем шуме. Внимание Гермионы вдруг переключилось на нарастающий гул.

Планшеты учеников зажигались один за другим. Звук уведомлений прокатился волной (короткие сигналы, писк, вибрация), и за секунду превратился в единый фон, похожий на стрёкот насекомых перед бурей.

Гермиона замерла.

— О нет… — прошептала девушка, чувствуя, как холод скользит по позвоночнику.

Она даже не хотела смотреть, но знала: уже поздно, все уже читают какую-то новую сплетню. Кто-то ахнул:

— Ты об этом знала?

— Да ладно… прямо сейчас?

— Вот это жесть…

Гермиона медленно достала планшет, пальцы слегка дрожали, но не от вечернего холода, а от холода внутри. Экран засветился.

💔 Полевые заметки

Сегодня кое-кто выйдет на поле с грузом тяжелее бладжера, ведь самые опасные удары судьба наносит не на поле.

Говорят, что одна из звёзд сегодняшнего матча играет особенно хорошо, когда верит, что её любят и ждут.

Интересно, что будет, если надежда сменится разочарованием?

К слову… мило смотрятся вместе, не так ли?

XOXO, Gossip Witch

Под текстом — движущееся фото, немного размытое, снятое издалека, но узнаваемое. Рейвенкловская гостинная, парень с тёмными волосами сидит на диване, а его рука — слишком уверенно расположилась на талии девушки. Они смеются, наклоняются друг к другу и целуются.

Гермиона почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Боже... Она сразу поняла, о ком речь. Ариадна Флинт. Лучшая охотница Слизерина, хладнокровная, точная, почти безупречный игрок, та, на кого делали ставку. О ней говорили, что она играет не ради славы, а ради победы. И, конечно, её парень — старшекурсник с Рейвенкло, постоянно мелькающий рядом с ней, держащийся так, будто она — его личная награда. Или была наградой, пока он не нашёл что-то получше.

Гермиона покрутила головой, стараясь в оживлённой толпе найти нужное лицо. Ариадна стояла неподвижно и смотрела прямо перед собой, будто пыталась удержать равновесие, потом медленно выдохнула, и это был звук человека, у которого выбили воздух из груди.

— О, Мерлин… — прошептала Джинни.

По толпе прокатилась волна шёпота. Кто-то уже тыкал пальцем, кто-то хихикал, а кто-то просто смотрел с сочувствием.

— На позиции! — Ариадна бросила резкий клич своей команде. Её голос был ровным и, казалось, не выдавал никаких эмоций.

Новая сплетня была не просто жестокой, это было холодный расчёт. Гермиона смотрела на поле, где игроки уже поднимались на мётлы, воздух начинал гудеть от магии и напряжения, и секунды до свистка тянулись слишком долго.

Матч начался, и вместе с ним — цепная реакция, которую уже невозможно было остановить. Первые минуты прошли стремительно. Слизерин пошёл в атаку, резко и агрессивно. Ариадна летела быстро, слишком быстро, как будто хотела перегнать собственные мысли. Она перехватила квоффл, уверенно рванула вперёд, и вдруг резко свернула, пропустив удар.

Мяч ушёл мимо.

— Что она делает?! — крикнул кто-то с трибун.

Гермиона сжала край скамьи. Она заметила: это была не ошибка в технике, а простая человеческая дрожь.

Ариадна снова поднялась, стиснула зубы, но теперь каждое её движение было ещё более резким, лишённым плавности. Её взгляд метнулся туда, где стоял тот самый парень, и на долю секунды она потеряла концентрацию. Этого хватило.

— ГОЛ! — взревели гриффиндорцы.

Гермиона почувствовала, как у неё сжимается горло. Радость была, но не чистая — в ней мешались жалость и злость.

Игра шла дальше, но перевес уже чувствовался. Слизерин терял ритм, Ариадна ошибалась снова и снова, и каждый раз трибуны шумели громче. Когда Гарри поймал снитч, гул трибун взорвался, красное море вскочило на ноги, и только зелёный сектор будто осел, потускнел.

Гермиона встала вместе со всеми, но радость не поднималась в груди так, как должна была. Празднование друзей было громким, шумным, почти оглушающим. Рон подхватил Гермиону, закружил, смеясь, и она засмеялась вместе с ним по-настоящему, потому что он был счастлив, и это было заразительно.

— Мы сделали это! Ты видела?!

— Видела! Ты был великолепен!

Он сиял. Его радость была искренней, и Гермиона позволила себе разделить её на мгновение, но где-то на краю сознания оставалась другая сцена: тёмные глаза, сжатые губы, одиночество среди сотен людей.

Позже, когда шум немного стих, а игроки разошлись, Гермиона незаметно отстала. Она увидела Ариадну у выхода со стадиона, та стояла, опершись лбом о холодный камень, и казалась ниже и меньше, чем раньше. Гермиона подошла ближе, не зная, зачем.

— Ты… — начала она и тут же осеклась.

Ариадна обернулась.

— Поздравляю. Вы заслужили.

— Это было нечестно, — тихо возразила Гермиона.

Та усмехнулась и просверлила её глазами.

— Мир редко бывает честным, Грейнджер. Особенно когда кто-то решает поиграть в бога.

* * *

Гостиная Гриффиндора сияла, как стопка дров, в которую только что бросили искру. Шум, смех, гул голосов, звон стаканов и чей-то восторженный крик, всё смешалось в один живой, пульсирующий поток. Воздух был густым от тепла, адреналина и победы.

Гриффиндор выиграл!

Гермиона стояла у стены, держа в руках кружку с чем-то тёплым (она так и не поняла, что это было, кто-то подсунул её в суматохе), и смотрела, как все празднуют. Джинни где-то в центре уже подпрыгивала вместе с Алисией и Кэти, Лаванда крутила шарф над головой, Дин громко распевал школьный гимн, путая слова.

Рон и Гарри были в самом эпицентре. Рон стоял среди друзей, его хлопали по плечам, тянули за рукав, Фред обнял его так крепко, что он едва устоял на ногах. Он смеялся так, как смеются только те, кто по-настоящему счастлив и не боится этого показать.

Гермиона вдруг поняла, что смотрит только на него. Не на праздник или вспышки магических огоньков под потолком, не на летающие конфетти, только на Рона — раскрасневшегося, взлохмаченного, с искренней, почти детской радостью на лице. И это было… чертовски приятно. И больно одновременно, ведь Ариадна не выходила у неё из головы.

Рон наконец заметил её взгляд, их глаза встретились, и что-то изменилось в его выражении. Он пробрался сквозь толпу людей, извинился перед кем-то, наступил кому-то на ногу, пробормотал что-то вроде «ой, прости», и наконец оказался рядом.

— Ты всё видела? — Рон был всё ещё на адреналине. — Видела, как я отбил 5 мячей подряд?

— Видела, ты был великолепен.

Парень залился краской.

— Ну… не без везения.

— Не скромничай, — Гермиона качнула головой. — Ты заслужил этот вечер!

Рон посмотрел на неё чуть дольше обычного, будто проверяя, можно ли сказать что-то ещё.

— Пойдём? Тут… шумно.

Гермиона кивнула, и они выбрались из гостиной почти украдкой, скользнули в полутёмный коридор, где шум остался позади, будто дверь закрыла за ними другой мир. Здесь было прохладнее и тише, лишь где-то вдалеке слышались приглушённые голоса, но они уже не касались их.

Рон прислонился к стене и выдохнул, словно только сейчас позволил себе вернуться в реальность.

— Я счастлив, — сказал он вдруг, без предисловий.

Гермиона посмотрела на него и широко улыбнулась.

— Это… хорошо.

— Нет, правда, — его взгляд был серьёзным. — Не только из-за победы, а вообще, потому что… — он запнулся, — потому что ты здесь, со мной.

— Рон…

— Подожди, — Рон поднял руку, будто боялся, что она его перебьёт. — Я знаю, я иногда несу чушь. И я не всегда понимаю, как правильно сказать, ведь я совсем не оратор. Но я хочу, чтобы ты знала… — он вдохнул поглубже. — Я люблю тебя.

— Ты тоже умеешь красиво говорить, когда хочешь.

— Я серьёзно, — он шагнул ближе. — Я никогда раньше не чувствовал себя так. Не так, как с Лавандой или кем-то ещё. Это… другое.

Гермиона молчала, и он продолжил, будто дешёвый сидр, которым они с командой уже успели отметить победу, помог ему набраться смелости:

— Ты знаешь, что я не самый умный. И не самый… красивый. Но я стараюсь, правда. Я просто… — он вздохнул, — я хочу быть тем, с кем тебе хорошо. С кем ты можешь отключить голову.

Гермиона почувствовала, как тепло и тяжесть одновременно разливаются внутри. Он говорил искренне, и в этом не было ни капли сомнений.

— Я счастлив, Гермиона, но иногда мне кажется, что ты… что ты не совсем здесь. Будто ты со мной, но часть тебя всё равно где-то далеко. И я боюсь, что однажды ты просто уйдёшь туда полностью.

Рон говорил тихо, почти шёпотом, будто признавался в первую очередь самому себе.

— Я не прошу тебя быть другой, — поспешно добавил он. — Просто… иногда мне хочется, чтобы ты была со мной вся. Целиком.

Гермиона закрыла глаза на секунду.

— Я… — начала она, но он мягко перебил:

— Это не претензия, дай мне договорить. Просто… если ты когда-нибудь почувствуешь, что я для тебя — просто остановка по пути… — он слегка вздрогнул, будто от сквозняка, — скажи. Я переживу. Наверное.

Гермиона сделала шаг вперёд и обняла его, Рон в ответ прижал её к себе так крепко, как будто боялся, что она исчезнет.

— Я здесь, — она уткнулась носом в его ключицу. — Я правда здесь.

— Хорошо.

Он улыбнулся — облегчённо, почти счастливо — и, будто решившись, наклонился ближе. Его ладони мягко легли ей на талию, Гермиона почувствовала тепло его рук сквозь ткань свитера и непроизвольно затаила дыхание. Он поцеловал её, и это было приятно и знакомо, но потом что-то изменилось. Рон сделал шаг ближе, и она ощутила, как пространство между ними исчезло окончательно. Его поцелуй стал настойчивее, нетерпеливее, таким, в котором уже было ожидание чего-то большего. Его рука скользнула выше по её животу по направлению к груди, и Гермиона вдруг ясно осознала: это происходит слишком быстро. Не то, чтобы она об этом никогда не думала, но… не здесь. Не сейчас.

Гермиона мягко, но решительно отстранилась.

— Рон… — девушка отступила на шаг назад.

Он замер. Удивление сквозило во взметнувшихся вверх рыжих бровях.

— Прости, я… — Рон растерянно потянулся к ней, но тут же одёрнул себя. — Я просто… подумал…

— Нет, ты ничего плохого не сделал, — быстро сказала Гермиона, чтобы он не начал корить себя. — Просто… сейчас не то время. И не то место.

Рон смотрел на неё внимательно, пытаясь понять, где именно свернул не туда.

— Я не хотел тебя торопить, — пробормотал он.

Гермиона сделала шаг ближе и осторожно коснулась его руки, теперь уже сама.

— Я знаю. Правда знаю. И мне тоже хорошо с тобой. Просто… не сейчас.

Он кивнул, медленно переваривая её слова.

— Как скажешь.

Повисла пауза.

— Прости, если я тебя смутил, — наконец расстроенно добавил Рон.

— Не смутил. Ты был искренним. Это… ценно.

Где-то вдалеке снова раздался смех, хлопки, чей-то радостный крик, праздник продолжался. Гермиона чувствовала странную смесь облегчения и грусти. Она не оттолкнула его, но и не позволила зайти дальше, и в этом было больше честности, чем она могла себе признаться.

Гермиона проснулась от ощущения… тяжести, чего-то вязкого, давящего бетонной плитой на грудь, будто вчерашний вечер не закончился, а просто затаился под кожей. Она лежала, глядя в потолок, и впервые за долгое время не хотела вставать с кровати. Мысли возвращались к одному и тому же — к Рону, к тому, как он смотрел, как говорил, как остановился, когда она попросила.

И к тому, как потом старательно улыбался весь вечер, будто ничего не произошло.

«Я не сделала ничего неправильного», — повторила она про себя, но мысль не приносила облегчения, потому что дело было не в правильности.

Она оделась медленно, чисто механически, будто каждое движение требовало отдельного разрешения. В зеркале её отражение выглядело слишком спокойно для человека, у которого внутри не утихал тихий, неловкий гул. Она завязала волосы, взяла сумку и вышла из спальни.

В гостиной Гриффиндора было непривычно тихо для утра после победы. Большинство, видимо, либо отсыпались, либо уже уползли на завтрак. У камина сидели несколько второкурсников, лениво споря о вчерашнем матче. Гермиона прошла мимо, почти не слыша слов.

Рон тоже был там. Он сидел у дальнего стола, с кружкой в руках, смотрел в неё так, будто надеялся найти на дне ответы на сложные жизненные вопросы. Гарри сидел напротив, что-то говорил, но Рон явно слышал лишь половину.

Гермиона замедлила шаг, сердце неприятно дёрнулось. Рон поднял голову, услышав её шаги, и их взгляды встретились. На секунду — только на секунду — между ними мелькнуло что-то, будто разряд, но Рон отвёл глаза первым.

— Утро.

— Доброе, — ответила Гермиона, подходя ближе.

Она села рядом, оставив между ними небольшое расстояние. Гарри посмотрел с друга на подругу и, кажется, мгновенно всё понял.

— Я… э-э… пойду принесу..., — пробормотал он и исчез, явно не планируя возвращаться в ближайшие минуты.

Наступила пауза. Рон покрутил кружку в руках, потом поставил её на стол и поднял на неё взгляд.

— Как ты?

— Нормально. А ты?

— Тоже, — он кивнул, потом добавил честно: — Немного голова болит.

Гермиона усмехнулась.

— Кто-то вчера выпил больше, чем следовало.

— Это да, — легко признал Рон. — Но не настолько, чтобы ничего не помнить.

Эта фраза повисла между ними тяжёлым облаком. Гермиона медленно вдохнула, собирая мысли в кучу.

— Слушай…

— Подожди, — он перебил её заранее заготовленную речь с ноткой раздражения. — Я не хочу, чтобы ты думала, будто я… злюсь. Или обижаюсь. Я просто сбит с толку.

— Тогда давай не будем делать вид, что ничего не произошло, — тихо сказала девушка. — Я не хочу, чтобы между нами была какая-то недосказанность.

Рон кивнул и уставился обратно на кружку, ставшую для него центром вселенной в данную минуту.

— Я вчера выпил и перегнул. Мне показалось, что если я не скажу всего сейчас, то потом струшу. А когда ты отстранилась… я понял, что, наверное, хотел большего, чем ты готова дать.

— Это не потому, что я не хочу быть с тобой, — боже, как тяжело правильно донести свою мысль. — Просто… мне нужно время, чтобы понять себя. Это не значит, что ты для меня не важен.

Рон усмехнулся, но в его голубых глазах была грусть и ни капли веселья. В этот момент он был так красив и печален, что слёзы невольно подступили к её горлу.

— Я знаю. Просто тяжело не думать, что, может, ты всегда будешь где-то чуть дальше, чем я могу дотянуться.

— Рон, — её голос охрип в попытках перебороть желание разреветься в ту же секунду, — я тоже люблю тебя. Где бы я ни находилась и о чём бы ни думала.

Он вздохнул.

— Я постараюсь это помнить. Правда.

Они посидели в тишине ещё немного. В ней уже не было неловкости, лишь усталость после странных выяснений отношений. Потом Рон вдруг посмотрел на неё чуть внимательнее.

— Ты сегодня куда?

— В библиотеку. Потом, наверное, прогуляюсь. Нужно проветрить голову.

— Понял. Если… если захочешь позже поговорить — я буду в башне. Или на поле.

Гермиона натянуто улыбнулась.

— Хорошо.

Они поднялись почти одновременно, и когда она уже собиралась уйти, Рон вдруг тихо добавил:

— Я правда рад, что ты рядом. Даже если не всегда понимаю, как именно.

— Я тоже.

Гермиона резко развернулась и вышла из комнаты в коридор, одна слеза предательски успела сорваться и упать на её кофту. Ей нужна была Джинни, и как можно скорее.

* * *

💋 Эксклюзив недели

Кто-то срезал в оранжерее профессора Спраут три стебля лунной вербены — цветка, который цветёт раз в год и, по поверью, признаётся в чувствах вместо своего владельца — и оставил целый букет в гостиной Пуффендуя. Нарушитель неизвестен, но Ханна Аббот подозрительно довольна жизнью последние три дня.

Совпадение? Возможно. Романтично? Безусловно. Ах, да что уж там, я тоже так хочу!

XOXO, Gossip Witch

* * *

Гермиона нашла Джинни в её спальне ближе к полудню. Та сидела на кровати, поджав ноги, и теребила старую заколку. С виду она не думала ни о чём серьёзном, но Гермиона знала это выражение лица: мысли подруги витали где-то далеко за пределами Хогвартса.

— Можно? — Гермиона неуверенно остановилась в дверях.

Джинни подняла голову и улыбнулась.

— Конечно. Я всегда тебе рада, иди сюда!

Гермиона опустилась на край её кровати и долго сидела молча, прежде чем заговорить. Джинни не торопила её, просто была рядом, иногда слегка покачиваясь на пружинах, будто задавая ритм тишине.

— Я задам тебе… немного глупый вопрос.

— Самые важные вопросы обычно такими и кажутся, — Джинни пожала плечами. — Давай.

Гермиона помолчала ещё секунду, собираясь с мыслями.

— Как ты… поняла, что готова? Ну… с Гарри.

Джинни отложила заколку, села ровнее и посмотрела на Гермиону без присущей ей смешинки в глазах.

— Ты сейчас про «это» или вообще? — уточнила она мягко.

— Про… всё. Про то, как понять, что уже пора.

Подруга кивнула, словно была готова к этому разговору.

— Знаешь, я долго думала, что должна почувствовать что-то грандиозное, будто весь мир остановился, но всё было не так.

Она ненадолго замолчала, подбирая слова.

— Это было… естественно. Просто уверенность, что я рядом с человеком, с которым могу позволить себе любую вольность. Которому можно сказать «стоп», и он остановится. Которому можно сказать «я боюсь», и он не посмеётся.

Гермиона слушала, не перебивая.

— Гарри не делал ничего особенного, — продолжила Джинни. — Мы ночевали вместе в моей комнате, целовались долго-долго, и я вдруг поняла, что хочу большего. И мы, не сговариваясь, просто позволили этому случиться.

Она улыбнулась, и её щеки слегка окрасились румянцем.

— Но это не значит, что так должно быть у всех. У каждого свой темп.

Гермиона медленно кивнула.

— А если… если этой уверенности нет? — с обидой в голосе спросила она. — Если есть тепло, близость, но внутри всё равно что-то напряжено?

Джинни задумалась.

— Тогда, может, ты просто ещё не готова, — девушка мягко коснулась щеки Гермионы, убирая выбившийся локон ей за ухо. — Или он просто не твой человек. Это не ошибка, Гермиона, тут нельзя ошибиться. Самое плохое, что можно сделать — это заставить себя, потому что «так надо».

— Но я ведь правда его люблю... — Гермиона опустила глаза и начала теребить край одеяла.

Джинни тепло улыбнулась, и Гермиона снова почувствовала подступающие к горлу слёзы.

— Я… — начала она и тут же остановилась. — Я всё время думаю, что со мной что-то не так.

— Почему?

Гермиона нервно усмехнулась.

— Я чувствую слишком много разных чувств сразу, и это мешает. Когда он рядом, мне хорошо. Правда. Мне спокойно, надёжно, я смеюсь, мне хочется быть с ним. Но… — она замялась, не зная, стоит ли продолжать. — Когда он хочет большего, я словно… закрываюсь. Как будто внутри есть дверь, которую я не могу открыть, даже если очень стараюсь.

Она сглотнула.

— И мне стыдно. Потому что он не делает ничего плохого. Он настоящий, а я будто… не до конца с ним.

Джинни замерла, боясь спугнуть желание Гермионы выговориться.

— Я ловлю себя на том, что всё время думаю, — продолжила девушка, — правильно ли я поступаю, не раню ли его, не обманываю ли. И от этих мыслей становится только хуже. Я начинаю чувствовать вину за то, чего ещё даже не сделала.

Она посмотрела на Джинни почти беспомощно.

— Иногда мне кажется, что я сломана. Что со мной что-то не так, раз я не могу просто… позволить себе быть счастливой.

Джинни медленно покачала головой.

— Уж кто-то, а ты точно не сломана. Ты просто слишком много рефлексируешь. И иногда это мешает тебе просто жить.

Гермиона сжала губы уголками вниз.

— Он смотрит на меня так, будто я для него — весь мир. А я… я в этот момент переживаю о тысяче вещей. О том, что будет дальше. О том, не пожалеем ли мы. О том, что я могу всё испортить.

Она замолчала, а потом добавила тише:

— И ещё я боюсь, что если позволю себе пойти дальше, то потеряю что-то важное внутри себя. Как будто перестану быть… собой.

Джинни подвинулась ближе.

— Ты не обязана жертвовать собой, чтобы быть с кем-то. Гермиона, что за упаднические настроения?!

Гермиона подняла на неё взгляд.

— А если я просто боюсь? — спросила она почти шёпотом. — Если я не уверена, что умею любить так, как он?

Подруга на секунду замерла.

— Всё ты умеешь! Госспади. У нас когда-то был разговор по душам с мамой, когда я страдала от неразделённых чувств к Гарри. Она помогла мне очень многое понять. — Джинни на секунду закрыла глаза, погружаясь в прошлое. — Любовь совершенно нерациональна, возможно, поэтому тебе так сложно. Да и бояться — это нормально.

Она чуть улыбнулась:

— Ты думаешь, я не боялась переспать с Гарри? Меня от одной мысли об этом била дрожь. Мне казалось, что если сделаю этот шаг, то он потеряет ко мне интерес. Но это случилось только потому, что я этого хотела. «Так надо», пф-ф, какой бред.

Гермиона нервно крутила на пальце локон, который снова выбился из-за уха.

— Я, наверное, ещё не дошла до этой точки.

— И это нормально, — твёрдо сказала Джинни тоном, не терпящим никаких возражений.

Гермиона почувствовала, как напряжение, сжимавшее грудь железными тисками, начинает понемногу ослабевать.

— Спасибо. Мне правда нужно было это услышать.

— Всегда пожалуйста. И ещё… — Джинни легко сжала её руку. — Если вдруг ты однажды поймёшь, что хочешь большего — ты будешь в этом уверена. На все сто процентов.

Гермиона легла на кровать и уставилась в потолок, чувствуя, как усталость медленно накрывает её ватным одеялом. Мир не требовал от неё решений прямо сейчас, и это было, пожалуй, самым важным открытием за весь день.

— Знаешь, — вдруг заговорщицким шёпотом сказала Джинни. — Кажется, нам отчаянно нужен день без мальчиков.

— Что? — Гермиона моргнула.

— День. Без. Мальчиков, — чётко повторила Джинни. — Никаких Ронов, Гарри, Невиллов, комментариев, взглядов и неловких пауз. Только мы: ты, я и Луна. И полное право делать что угодно.

— Это звучит… круто, — в уголках губ Гермионы уже пряталась улыбка.

— Отлично, значит, ты согласна. У тебя десять минут, я пока пойду найду Луну. И надень что-нибудь удобное! Мы не собираемся вести себя прилично.

Через полчаса девочки вышли из замка и направились к дальнему берегу озера. Было прохладно, но солнечно, и дорога была пустой, будто сам Хогвартс решил оставить их в покое.

— Итак, — Джинни расстелила разноцветную подстилку на пожухлой траве. — Сегодня никаких разговоров о мальчиках. Ну… почти никаких.

— Что за оговорки? — фыркнула Гермиона. — Ты сама это предложила!

— Я сказала «день без мальчиков», а не «день без мыслей о них». Это разные вещи.

Луна кивнула:

— Мы можем говорить о них так, будто они — погодные явления. Иногда солнечно, иногда ветрено. Не наша вина.

Гермиона рассмеялась и приобняла Луну за плечи. Девушки достали тыквенные пирожки, яблоки и горячий чай в термосе, ели сидя на пледе, болтали о мелочах: о странных портретах в коридорах, о том, как Пивз снова устроил переполох, и о том, что профессор Флитвик, кажется, начал петь во сне.

— А ещё, — сказала Джинни, щурясь на солнце, — я заметила, что когда мы собираемся втроём, мир как будто становится приятнее. Вам не кажется?

— Это потому, что мы сами приятные, — с иронией отметила Гермиона.

— Нет, — возразила Луна. — Просто мир показывает нам то, что мы сами готовы увидеть.

— Знаете, — призналась Гермиона спустя мгновение, — я всё время чувствую, что должна быть собранной. Понимать, что делать, как правильно, что будет дальше. А рядом с вами… будто можно дать слабину.

— Давай уже, доставай свою слабину, — Джинни легла на спину, подставив лицо осенним мягким лучам. — Мы же не экзамен сдаём.

— Ты можешь быть умной и растерянной одновременно. Это не противоречие, — добавила Луна.

Гермиона улыбнулась.

— Ты чертовски права, — сказала она тихо.

К Джинни присоединились и остальные девочки. Они прилегли рядом с ней на подстилку — сначала неуклюже, стараясь не задеть друг друга, а потом всё ближе, пока локти и плечи не начали соприкасаться сами собой. Джинни закинула руку за голову, а второй машинально потянула край шарфа Гермионы, подтягивая его выше к шее подруги.

— Вижу, тебе прохладно, — пояснила она, не открывая глаз от неба.

Облака медленно плыли, принимая странные формы, и Луна рассказывала, на что они похожи: одно напоминало спящего жука, другое — перевёрнутый чайник.

Гермиона приподнялась на локте:

— Ещё... мне кажется, что слишком много анализирую всё вокруг, но в итоге этого анализа всё равно недостаточно, чтобы понять саму себя.

— Это потому, что ты привыкла заботиться обо всех сразу, прямо как моя мама, — Джинни закатила глаза. — Даже когда никто не просил.

— Но сегодня, — добавила Луна, наливая подруге чай, — ты здесь. И это значит, что ты заботишься и о себе тоже.

— О! — Джинни вдруг оживилась, роясь в сумке. — Я чуть не забыла. Вы видели сегодняшнее?

— Если это снова про то, как кто-то якобы держит боггарта в шкафу, то нет, спасибо, — с осторожностью отозвалась Гермиона.

— Смотря как посмотреть, — Джинни ухмыльнулась Джинни и достала планшет. — Слушайте.

Она прочистила горло и нарочито таинственным голосом прочитала: «Кто-то срезал в оранжерее профессора Спраут три стебля лунной вербены…»

— О нет, — Гермиона страдальчески простонала, закрывая лицо ладонью. — Это редчайшее растение!

— Подожди, дальше интереснее, — Джинни отмахнулась и продолжила. — «…и оставил целый букет в гостиной Пуффендуя… Ханна Аббот подозрительно довольна жизнью последние три дня…»

Луна задумчиво наклонила голову:

— Лунная вербена действительно иногда усиливает искренние чувства. Если верить старым травникам...

— Если верить старым травникам, половина школы уже давно должна была признаться кому-нибудь в любви с помощью кабачков, — Гермиона залилась краской от возмущения. — И вообще, это вандализм!!!

— Это романтично! — возразила Джинни. — Представь: тайный поклонник, редкий цветок, никакого неловкого «привет».

— И дисциплинарное взыскание от профессора Спраут, — сухо добавила Гермиона.

— Это уже детали.

Луна мягко протянула:

— Ох, эти мальчишки...

Гермиона на мгновение замолчала, глядя на гладь озера.

— Всё равно это неправильно, — сказала она уже тише. — Нельзя просто брать то, что тебе не принадлежит. Даже ради… такого.

— Но ты ведь понимаешь, почему это сделали? — осторожно уточнила Джинни.

Гермиона вздохнула.

— Да. К сожалению, понимаю.

Джинни победно ухмыльнулась и откинулась на плед:

— Отлично. Значит, если вдруг завтра в Гриффиндоре появится букет, ты не будешь слишком злиться?

— Я буду в ярости, — но в уголках её губ затаилась улыбка, которую Гермиона не смогла сдержать.

Луна перевела взгляд с одной на другую и тихо добавила:

— А мне кажется, цветы — это чудесный способ сказать «я думаю о тебе», когда слова кажутся слишком громкими.

Они провели так почти весь день: обсуждали последние сплетни, гуляли, смеялись, болтали, придумывали глупые истории и даже спорили, кто из преподавателей тайно влюблён в Снейпа. Впервые за долгое время Гермиона не думала о том, что будет дальше.

Когда солнце начало клониться к закату, они медленно пошли обратно к замку.

— Спасибо вам, — сказала Гермиона искренне. — За сегодня.

— Всегда пожалуйста, — Джинни вглядывалась в лицо подруги, пытаясь найти там хоть каплю былой грусти. — Ты же знаешь, мы рядом.

— Даже если ты вдруг решишь, что хочешь сбежать от всего мира, — добавила Луна. — Мы просто пойдём с тобой. Или поможем сбежать тебе одной, если понадобится.

После прогулки и разговоров у озера девочки вернулись в башню с ощущением лёгкой усталости, которая бывает только после по-настоящему хорошего дня.

— Нам срочно нужно что-нибудь тёплое и сладкое, — объявила Джинни, снимая шарф. — Иначе я начну жаловаться на жизнь.

— Это угроза? — с улыбкой уточнила Гермиона.

— Это обещание. А ты знаешь, что я их всегда сдерживаю.

Луна, исчезнувшая на минуту, вернулась с тремя бутылками сливочного пива, прижимая их к груди, как величайшую драгоценность.

— Я договорилась с Эммой с кухни, — сказала она с лёгким оттенком гордости. — Она сказала, что сегодня можно.

Девушки устроились прямо на ковре у камина. Джинни первой села, поджав под себя ноги, и тут же потянула Гермиону за рукав вниз рядом с собой. Луна устроилась с другой стороны, мягко прислонившись плечом к Гермионе. Пламя тихо потрескивало, создавая ощущение уюта, будто за пределами башни не существовало ни уроков, ни матчей, ни тревог.

— О-о, — протянула Джинни. — Сегодня пиво особенно хорошее.

— Возможно, это потому, что мы его заслужили, — отозвалась Гермиона.

— Или потому, что хорошим людям — хорошее пиво, — добавила Луна с полной серьёзностью.

Они громко рассмеялись.

Через какое-то время разговор стал рассыпаться на кусочки, мысли потекли мягче и свободнее. Джинни рассказывала, как однажды случайно подменила отвар для полировки мётел на средство для чистки котлов и потом неделю извинялась перед капитаном. Луна утверждала, что мётлы, между прочим, стали летать счастливее.

— Я почему-то уверена, что ты это придумала, — Гермиона попыталась представить эту картину.

— Возможно, — пожала плечами Луна. — Но ты ведь не можешь доказать обратное.

После второй бутылки Джинни вдруг вскочила.

— Всё. Нам срочно нужно что-то сделать. Не знаю что, но обязательно глупое.

— Мы уже пьём сливочное пиво на полу, — заметила Гермиона. — План выполнен.

— Нет-нет, нужно что-то… визуальное.

Она метнулась в свою комнату и вернулась с коробочкой.

— О нет, — простонала Гермиона. — Только не это.

— О да! — радостно поправила её Джинни. — Мои магические краски для лица. Они смываются. Почти сразу. Ну… почти.

Луна заинтересованно наклонилась вперёд.

— Можно я нарисую у тебя на щеке луну?

— Что-то мне совсем не хочется никаких рисунков на лице... — Гермиона скептически поджала губы.

— Если не понравится, всегда можно стереть, — возразила та.

Гермиона вздохнула, но сдалась. Она села на подушки, скрестив ноги, и невольно провела ладонью по волосам, пытаясь пригладить их.

— Не двигайся, — Луна легко перехватила её запястье, заставив подругу перестать суетиться.

Она осторожно коснулась её щеки, придерживая подбородок, чтобы линия получилась ровной. Пальцы Луны были прохладными, и это приятно контрастировало с теплом от камина. Почувствовав мягкие прикосновения к коже, Гермиона решила просто довериться процессу и закрыла глаза.

Джинни тем временем начала рисовать себе на щеке что-то, напоминающее молнию, потом фыркнула:

— Ой, я похожа на злого ежа.

— На очень красивого злого ежа, — Луна мечтательно улыбнулась, осматривая успехи подруги.

Когда Луна закончила, она протянула ей маленькое зеркальце. На щеке Гермионы сиял аккуратный полумесяц: серебристая линия плавно расширялась к центру и снова сужалась к острым кончикам, идеально повторяя очертания молодой луны.

— Это символ перехода, — голос девушки плавно заполнял собой пространство у камина. — Когда ты уже не там, но ещё не здесь.

Гермиона замерла.

— Это… правда красиво.

— Как и ты сама.

Джинни вдруг плюхнулась рядом и обняла их обеих разом.

— Я люблю вас! — объявила она не слишком чётко, прижимаясь щекой к виску Гермионы. — И если кто-то скажет, что девичьи вечера — это глупо, я запущу в него подушкой.

— Угроза принята, — хмыкнула Гермиона.

Они ещё долго сидели так: то смеясь и болтая о пустяках, то просто молча греясь у огня. Сливочное пиво закончилось, но лёгкость осталась. Когда наконец стало совсем поздно и огонь в камине начал угасать, Гермиона поняла, что этот день — с его странными разговорами, признаниями и смехом — был именно тем, чего ей так не хватало.

Гермиона проснулась в 7:30, без тревоги и без того сна, который хотелось бы удержать хотя бы на мгновение. В комнате было прохладно, серый утренний свет пробирался сквозь занавески, и всё выглядело так, будто день ожидается невероятно унылый и скучный.

Она завязала волосы и проверила сумку: разные мелочи, перо, палочка, книги, планшет. На последнем она задержала взгляд на секунду дольше, чем следовало, но тут же убрала его внутрь.

В гостиной Гриффиндора Джинни что-то эмоционально рассказывала Лаванде, размахивая руками. Гермиона прошла мимо, кивнув всем сразу и никому конкретно. Сегодня она просто не хотела быть втянутой ни во что.

Рон сидел у камина, наклонившись вперёд, и что-то читал, хмурясь так, будто текст его лично оскорблял. Он поднял голову, когда она проходила мимо.

— Доброе утро.

— Доброе, — Гермиона мельком пробежалась глазами по его лицу.

И на этом всё, ни расспросов о том, как прошёл вчерашний день, ни попытки продолжить разговор. Он лишь снова опустил взгляд в книгу, а она пошла дальше, чувствуя странное облегчение и одновременно лёгкую тяжесть от того, что никто не тянет её за рукав.

В Большом зале она села рядом с Гарри, но почти не участвовала в разговоре. Когда пришёл Рон и начал что-то рассказывать про тренировку или очередную выходку Джорджа, она ловила себя на том, что слышит слова, но не смысл. Они проносились мимо, не задерживаясь в голове.

— У тебя всё нормально? — спросил Гарри между делом.

— Голова болит, — это было правдой, хоть и не единственной.

Он кивнул и больше не спрашивал, и Гермиона была благодарна за это.

Занятия тянулись одно за другим, как страницы книги, которую ты уже читал. На трансфигурации она отвечала безупречно, Макгонагалл даже одобрительно кивнула, и это должно было принести удовлетворение… но не принесло. На зельеварении она работала сосредоточенно, избегая смотреть в сторону слизеринских столов.

Между уроками она старалась не задерживаться в коридорах. Если видела знакомые лица, то ускоряла шаг, если слышала своё имя — делала вид, что не расслышала. Это не было намеренным бегством, скорее, инстинктом, как будто любое лишнее слово могло зацепить что-то внутри, к чему она пока не была готова.

Рон держался удивительно корректно, и это было… непривычно. Обычно он либо волновался и лез с вопросами, либо, наоборот, обижался и замыкался, сейчас же он просто был где-то рядом, иногда бросал задумчивый взгляд в её сторону, убеждался, что она здесь, и возвращался к своим делам. Это делало всё ещё сложнее.

В библиотеке она просидела дольше обычного, но читала рассеянно, глаза скользили по строкам, не улавливая сути, и в конце концов она раздражённо захлопнула учебник.

Разговор с Джинни и бесконечные монологи внутри, казалось, ни к чему не привели, а мысли упрямо возвращались к одному и тому же ощущению: будто она подвела кого-то, сама не зная как. Не сделала ничего неправильного, но всё равно чувствовала вину, разлитую внутри, как слабый соляной раствор.

После обеда она отказалась идти с Джинни гулять, сославшись на усталость. Та прищурилась, но не настаивала. Гермиона вернулась в спальню, села на кровать, прислонившись к изголовью, и долго смотрела в одну точку на стене.

Она не плакала. Ещё чего, плакать? Она хоть и девчонка, но не плакса. Гермиона ухмыльнулась и тут же поймала себя на том, что улыбка быстро сошла на нет. Мерлин, неделя обещала быть невероятно долгой.

Планшет лежал рядом. Она не открывала его почти неделю, но… нахер. К чёрту уныние.

Arithmancer: У тебя случайно нет зелья от боли в голове?

📩 PureSoul: Зелья нет, но могу прописать «Аваду», гарантирую: проблемы с головой исчезнут навсегда.

Гермиона фыркнула, и пальцы застучали по стеклу.

Arithmancer: Хм. А побочные эффекты?

📩 PureSoul: Небольшие. Отсутствие мыслей. Отсутствие обязанностей. Отсутствие тебя как физического объекта.

Arithmancer: Звучит заманчиво, но я пока не готова к такому радикальному подходу.

📩 PureSoul: Жаль. Всё не так плохо?

Arithmancer: Просто голова гудит. Такое ощущение, будто я думаю за троих.

📩 PureSoul: А остальные двое хоть благодарны?

Arithmancer: Сомневаюсь, что они вообще заметили.

📩 PureSoul: Классика.

Гермиона отвлеклась на шум в коридоре, но новое уведомление быстро привлекло обратно её внимание.

📩 PureSoul: Хочешь совет? Непрофессиональный, зато бесплатный.

Arithmancer: Если он не связан с отрыванием головы и запрещёнными заклятиями — да.

📩 PureSoul: Я иногда представляю, что у меня в голове есть кнопка «Выкл». Не работает, но сам процесс представления немного помогает.

Arithmancer: Я бы нажала её с такой силой, что сломала бы механизм.

📩 PureSoul: Занимаешься спортом? Моё уважение.

Arithmancer: Сомнительный комплимент.

📩 PureSoul: Я вообще мастер сомнительных комплиментов.

Гермиона замерла, не зная, что ответить. Внутренние часы отсчитали пару минут, и пауза начала затягиваться.

Arithmancer: Знаешь, иногда от меня ждут какой-то реакции или решения, а у меня внутри — каша.

📩 PureSoul: Каша — это нормально, хуже, когда внутри идеальный порядок. Обычно это значит, что кто-то врёт. Себе, чаще всего.

Arithmancer: У меня обычно идеальный порядок…

📩 PureSoul: К сожалению, у меня тоже.

Она перевернулась на спину, глядя в потолок.

Arithmancer: А ты… ты всегда такой спокойный в переписке. На всё есть своё мнение, хоть в рамочку вешай. В жизни ты тоже такой?

Долгая пауза. Очень долгая.

📩 PureSoul: Нет. В жизни я гораздо хуже.

Arithmancer: Как именно?

📩 PureSoul: Резче. Злее. И намного реже говорю то, что на самом деле думаю. В жизни я бы тебе не понравился.

Почему-то это вызвало у Гермионы улыбку.

📩 PureSoul: Уверен, ты бы мне тоже.

Arithmancer: О да, в этом я не сомневаюсь. Тогда переписка выигрывает.

📩 PureSoul: Определённо. Здесь хотя бы можно сделать вид, что я нормальный.

Arithmancer: Мне кажется, ты и так нормальный. Ну… насколько вообще можно быть нормальным.

📩 PureSoul: Это лучший отзыв, который я получал за последнее время.

Arithmancer: Спасибо, что помогаешь мне отвлечься. Голова всё ещё на месте, но гудит меньше.

📩 PureSoul: Всегда рад быть альтернативой зельям. Побочных эффектов меньше.

Arithmancer: Сомневаюсь.

📩 PureSoul: Ладно, один есть. Привыкание.

Она тихо рассмеялась и, прежде чем успела передумать, написала:

Arithmancer: Тогда, наверное, до завтра. Если я не решу оторвать себе голову.

📩 PureSoul: Если что — я рядом. С плохими советами и сомнительным юмором.

* * *

💋 Джентльмены удачи

Блейз Забини был замечен с колодой карт и двумя однокурсниками.

Азартные игры в подземельях — классика жанра. Интересно, кто на этот раз остался без дорогущих трусов?

XOXO, Gossip Witch

* * *

Гермиона лежала на кровати и вдруг поймала себя на том, что улыбается. Она уткнулась носом в подушку, пытаясь спрятать эту улыбку, но без особого успеха. В этот момент в комнату почти вбежала Джинни и, заметив, что Гермиона уже не спит, без приглашения плюхнулась к ней на кровать.

— Гермиона Грейнджер! — протянула она, прищурившись. — Либо ты выспалась, либо произошло что-то крайне подозрительное.

— У меня прошла голова, — пожала плечами Гермиона, подтягивая одеяло и делая вид, что именно в этом всё дело.

— Ну неужели! — хмыкнула Джинни. — Тогда вставай быстрее и пошли завтракать, потому что я сейчас съем слона. Целиком.

С этими словами она решительно направилась к шкафу Гермионы, явно с намерением ускорить процесс.

— Джинни! — попыталась возразить Гермиона, но без особого напора.

Через несколько минут они уже спускались в Большой зал. Рон и Гарри сидели за столом и, заметив их, приветливо махнули рукой.

— Гермиона, — окликнул Рон.

Она остановилась у его скамьи.

— Слушай… мне это надоело. Я соскучился, — в его голосе не было упрёка, только усталость и искренность, от которых внутри у неё что-то сразу смягчилось.

— Я тоже.

Рон выдохнул так, словно всё это время держал воздух в лёгких, не решаясь его отпустить.

— Тогда… мы в порядке?

Гермиона кивнула, не раздумывая.

— В порядке.

И в этот момент внутри неё действительно танцевала неприкрытая эйфория. Рон улыбнулся, поднялся и тут же обнял её, утыкаясь носом в её не до конца уложенные волосы. Гермиона ответила, позволив себе задержаться в этом объятии чуть дольше обычного. Ей было важно почувствовать его рядом, физически, убедиться, что он здесь, что они здесь, рядом, вместе.

Друзья, конечно, всё заметили, и начались шёпоты, улыбки, поддразнивания. «Милые бранятся» быстро стало шуткой утра, и Гермиона даже поймала себя на том, что улыбается вместе со всеми.

Она подумала, что, наверное, так и выглядят первые кризисы: неловкие, без громких слов и драм. Просто момент, когда что-то не совпало. Маленькая ссора. Трудность. А у кого их не бывает?

Когда они шли по коридору позже, Рон поймал её руку и сжал пальцы чуть крепче, чем обычно. Этот жест был таким привычным и одновременно таким нужным, что у неё внутри разлилось облегчение. Ей было приятно снова идти рядом с ним, слышать его шаги, его сбивчивые комментарии о занятиях, о том, как Джордж с Фредом наверняка опять что-то замышляют.

Это был просто эпизод, сказала она себе. Ничего больше. Они прошли его.

День прошёл по плану, точнее, выверенно, как часы. Рон был рядом, но не навязчиво: то оборачивался к ней на уроках, то шептал что-то глупое в коридоре, то просто шёл рядом, не отпуская её руку. И в этом было что-то успокаивающее, такое привычно-тёплое.

Вечером, когда гостиная опустела, а свет от камина стал мягче и теплее, Гарри с Джинни куда-то тактично исчезли, будто по негласному соглашению. Рон и Гермиона остались наедине.

— Пойдём ко мне в комнату? — предложил он. — Нам бы… поговорить. Спокойно.

Она замерла всего на мгновение. Мысли хаотично перебрали варианты, но ни один не сложился во что-то ясное.

— Кажется, у меня под вечер опять голова болит, — сказала Гермиона, не глядя на него. — Скорее всего, у меня мигрень. Давай… завтра?

Рон кивнул сразу, без вопросов.

— Конечно. Отдыхай.

Гермиона поднялась по лестнице, чувствуя странную тяжесть внутри, словно она снова что-то отложила в дальний ящик. В спальне никого не было, и рука сама потянулась сами-знаете-куда (нет, ну без пошлостей).

Arithmancer: Все твердят, что я сегодня подозрительно в хорошем настроении.

📩 PureSoul: Это опасно? Обычно за этим следует катастрофа?

Arithmancer: Если что — обвиню тебя.

📩 PureSoul: Как скажешь. Мне не привыкать быть причиной.

Переписка потекла легко, ни о чём и обо всём сразу. О глупостях, о мелочах, о том, как иногда достаточно просто быть услышанным.

Часы пролетели незаметно, и когда она наконец отложила планшет, было уже далеко за полночь.

— Чёрт, — подумала Гермиона. — Чёрт, чёрт, чёрт.

— Блять, — думаю я. — Блять, блять, блять.

Редко когда мысль приходит в голову в таком виде и оказывается при этом идеально точной. Обычно я предпочитаю говорить и формулировать аккуратнее, с иронией, но сейчас — не тот случай.

Я лежу на спине и смотрю в потолок спальни Слизерина, где трещины на камне складываются в узоры, которые я знаю наизусть. Этот — похож на трезубец. Этот — на змею, если прищуриться. Этот — просто трещина, и ничего больше, как и всё остальное, если перестать искать смысл.

Я не должен был писать, это первое правило, самое простое и самое очевидное, второе — не продолжать, если уже начал, третье — не вовлекаться.

Я нарушил все три. Планшет лежит рядом, экран тёмный, но я всё ещё чувствую его присутствие, как чувствуют взгляд, даже когда никто не смотрит.

«Если что — я рядом».

Я не только полез не туда, куда не следовало, но ещё и оставил дверь приоткрытой. Я перевожу взгляд на стену и резко выдыхаю. В спальне тихо: Блейз, как обычно, где-то шляется, Тео, кажется, уснул над книгой, не поворачивая головы я слышу его ровное дыхание. Никто не видит моего лица, и это, пожалуй, единственная причина, по которой я ещё не вскочил и не начал крушить мебель.

Меня выбесило не то, что она написала, скорее, как легко ей это удается. Никаких игр или попыток произвести впечатление, она просто отправила сообщение — глупо и невзначай, как будто мы знакомы в реальной жизни, как будто это нормально — писать кому-то и рассказывать о своих переживаниях.

Какого хера иногда в ней я вижу себя? Я знаю это чувство, когда голова гудит от ответственности, когда все ждут, что ты скажешь что-то правильное, сделаешь что-то точное, а внутри — пусто. Когда ты уже давно живёшь не для себя, но ещё не стал тем, кем тебя хотят видеть.

Ненавижу, когда узнаю себя в других.

Я поворачиваюсь на бок, упираясь лбом в холодную подушку. Камень под кроватью отдаёт сыростью, от которой вечно мёрзнут ноги, даже если ты делаешь вид, что тебе всё равно. Я делаю вид почти всю жизнь. Обычно получается.

Она писала, а между строк читалось: «со мной что-то не так?», и я… я ответил честно. Я резко сажусь на кровати и провожу рукой по лицу, но мысль упрямо вертится в голове: от этого короткого диалога мне стало легче. Ненадолго, но достаточно, чтобы это было ощутимо. Я не помню, когда в последний раз чувствовал что-то подобное без последствий. Обычно за облегчением следует расплата, здесь я просто ещё не знаю, какая.

Я встаю, подхожу к окну, за стеклом — тёмная вода Чёрного озера, неподвижная, как зеркало, в котором не хочется видеть отражение. Где-то далеко, на другом этаже замка, кто-то смеётся, но звук глохнет, не долетая до нас, слизеринцев, словно нам не положено быть частью этого.

И всё же.

Я думаю о том, как она написала про «идеальный порядок», о том, как это было сказано, будто между делом. Думаю о том, что именно такие люди чаще всего ломаются первыми.

— Не твоя проблема, — шепчу я себе.

Я не знаю, кто она, и знать не хочу, именно поэтому наше общение безопасно. Безопасно? Ну типа.

Я возвращаюсь к кровати, беру планшет, включаю экран, чтобы убедиться, что ничего не написал лишнего. Диалог молчит, последнее сообщение — моё.

Я блокирую экран и откладываю планшет подальше, как будто расстояние может что-то исправить. Ложусь обратно, закрываю глаза. Завтра будет обычный день, я снова буду тем, кем должен, а это — просто трёп. Просто иллюзия близости.

И всё же, прежде чем окончательно уснуть, я ловлю себя на мысли, от которой хочется снова выругаться: если она напишет ещё раз, я отвечу.

— Блять, — думаю я.

* * *

— Блять, — думаю я ещё раз, уже утром, когда выходной встречает меня тяжёлым, липким ощущением усталости.

Выходные в Хогвартсе — это странная штука. Формально я свободен, фактически — у меня появляется слишком много времени, чтобы думать, а это роскошь, которую я себе позволить не могу.

Я просыпаюсь поздно, но не потому, что выспался, просто тело решило, что дальше сопротивляться бессмысленно. В спальне тихо, в гостиной тоже, ведь Слизерин на выходных вымирает выборочно, остаются либо те, кто слишком устал, либо те, кому некуда идти.

Я поднимаюсь, привожу себя в порядок, но внутри что-то тянет, будто незакрытая скобка в формуле. Стараюсь ни о чём не думать.

Я всё-таки беру планшет в руки, но не чтобы кому-то написать, нет. Просто проверить. Диалог молчит, и это… правильно. Ну здорово же! Так и должно быть. Я убираю его обратно, чуть резче, чем нужно.

В Большой зал я не иду, вместо этого беру завтрак у домовых эльфов, это быстро и не требует разговоров. Они смотрят слишком внимательно, как будто видят больше, чем положено. Не люблю, когда на меня так смотрят. Я огрызаюсь и заставляю их аппарировать.

Я почти успеваю убедить себя, что день будет обычным, когда это происходит. Сначала — странное ощущение под кожей, лёгкое давление, будто воздух вокруг становится плотнее, потом знакомое тепло у запястья.

Метка. Она не жжёт, просто напоминает о себе, и я замираю. Сердце бьётся ровно. Я оглядываюсь — глупо, конечно, — и направляюсь вглубь коридора, туда, где меньше шансов встретить кого-то случайного.

Контакт приходит не сразу, сначала лишь ощущение присутствия, а уже потом — голос в моей голове.

— Почему так долго?

Я сжимаю пальцы.

— Я в школе, — отвечаю мысленно. — Ты это знаешь.

— Я знаю, где ты. Меня интересует не это. Как продвигается дело?

Вот оно. Я прислоняюсь к холодной стене, позволяя камню забрать часть напряжения.

— Я работаю, это не быстрый процесс.

Короткая пауза.

— Меня не интересует скорость, — говорит мне Волан-де-Морт. — Только результат.

Конечно.

— Время не на твоей стороне, Драко, и не на стороне твоей семьи.

Вот тут внутри что-то неприятно сжимается. Меня тянет блевать.

— Я понимаю. Я не подведу.

— Уж надеюсь. Ты умный мальчик. Не заставляй в тебе сомневаться.

Связь обрывается резко, без прощаний. Давление исчезает, и мир возвращается в привычные очертания: камень снова просто камень, коридор — просто коридор, а я — просто ученик со слишком бледным лицом для выходного утра.

Я медленно выдыхаю. Вот теперь день точно начался. Я не злюсь и не паникую (эти эмоции давно сгорели), осталось только тяжёлое, вязкое осознание: времени действительно меньше, чем я думал.

Я возвращаюсь в спальню, закрываю дверь, сажусь на кровать. Руки слегка дрожат, и я ненавижу себя за это. Дрожь проходит через минуту, как всегда. Выходной заканчивается, не успев начаться. Я снова думаю о двери, о ключе, о том, что нужно быть быстрее, и всё же где-то на краю сознания сидит тихое, раздражающее осознание: вчера ночью мне было легче, а сегодня — снова нет.

— Блять, — думаю я в третий раз за сутки.

У меня закончился словарный запас. Это диагноз.

🎼 Soundtrack — We Were Promised Jetpacks — Quiet Little Voices

____________________________________________________

Это случилось почти случайно. Они сидели в гостиной после ужина, Гарри что-то рассказывал Джинни вполголоса, с той особой интонацией, которая у него появлялась только с ней. Рон лениво листал «Ежедневный пророк», явно не читая, а Гермиона делала вид, что проверяет записи по трансфигурации, хотя на самом деле просто наблюдала за ними.

— Кстати, — выпалила вдруг Гермиона, раньше, чем успела передумать.

Все трое посмотрели на неё.

— В субботу можно пойти в Хогсмид, — продолжила она, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — Все вместе. В смысле… — она махнула рукой, — мы с Роном, вы с Джинни. Просто погулять.

Рон медленно опустил газету.

— Серьёзно?

— Почему нет? Погода вроде обещает быть нормальной. И… давно никуда не выбирались.

Гарри переглянулся с Джинни. Та улыбнулась с лёгким кивком.

— Мне нравится эта идея! Мы давно не были «Трёх Мётлах».

— И в «Сладком королевстве», — добавил Гарри. — Я, между прочим, всё ещё считаю, что у них лучшие ириски.

Рон тоже улыбался.

— Тогда договорились? — он глядел на Гермиону так, будто ещё не до конца был уверен.

— Договорились, — кивнула она.

Рон перестал листать газету, отложил её на подлокотник кресла и втянулся в разговор, перебивая Гарри, смеясь громче обычного, время от времени бросая на Гермиону короткие взгляды.

Гостиная постепенно наполнялась людьми. Кто-то принёс настольные игры, и Джинни, не долго думая, предложила «Крокодила». Игра была глупая, шумная, с нарушением всех возможных правил, но именно это и делало её идеальной для вечера. Рон изображал «мантикору», размахивая руками так, что едва не сбил вазу с камина, Гарри пытался показать «экзамен по зельям» и выглядел так, будто его медленно душат невидимые силы, а Джинни хохотала, запрокинув голову, и громко комментировала каждую попытку.

Гермиона смеялась вместе с ними. Рон несколько раз ловил её за талию, когда она пыталась объяснить слово слишком активно, и каждый раз делал это будто случайно, но не отпускал сразу.

Когда стало поздно и большинство разошлось, Джинни догнала её у лестницы в спальни.

— Кстати, — сказала она тихо, понизив голос. — Я рада, что ты это предложила.

— Что именно? — не сразу поняла Гермиона.

— Хогсмид. Всё это, — Джинни кивнула в сторону гостиной. — Я вижу, что у вас с Роном… ну, осталось напряжение. Но я не хочу вмешиваться.

Гермиона улыбнулась чуть виновато.

— Всё хорошо, Джинни.

Подруга подмигнула и ушла в свою спальню.

Гермиона уже почти уснула, когда в дверь тихо постучали, будто стучащий был готов развернуться и уйти, если не ответят. Она открыла и увидела Рона.

— Я… — он выглядел так, будто ему внезапно пришла гениальная идея. — Не спишь?

— Нет, — улыбнулась девушка. — Что-то случилось?

— Да. То есть… нет. В смысле… — он запутался, выдохнул и сказал проще: — Пойдёшь со мной?

Они шли по почти пустым коридорам, стараясь не шуметь. Рон вёл уверенно, как будто давно знал маршрут и нагуливал по нему шаги каждый день уже который год подряд. Кое-где не было света, но это никак не помешало его уверенности.

В аудитории Астрономической башни было темно и тихо. Дверь за ними закрылась почти беззвучно, и Гермиона вдруг остро осознала, насколько они выглядят… неправильно для учебной аудитории: двое студентов в пижамах, сбежавшие из своих комнат посреди ночи, как будто правила на пару часов перестали существовать.

Рон был в старой, явно пережившей не одну стирку футболке и мягких штанах, которые были ему чуть коротковаты. Он сразу направился к телескопу, немного слишком уверенно для человека, который на самом деле волновался. Будто именно ради этого они и пришли. Будто всё остальное было просто предлогом.

— Так, — сказал он с видом знатока, — сейчас я покажу тебе кое-что действительно впечатляющее.

Гермиона устроилась на краю стола, подтянув ноги под себя, и наблюдала, как он возится с настройками. Его волосы были растрёпаны сильнее обычного, на щеке едва заметный след от подушки. В пижаме он выглядел моложе, по-домашнему уютно, почти беззащитно. Не тот Рон, который отбивает голы на тренировках или спорит с ребятами, а просто Рон.

— Ты уверен, что знаешь, что делаешь? — она с трудом сдерживала улыбку.

— Абсолютно, — взгляд Рона не отрывался от телескопа. — Ну… почти. Я просто проверяю угол. Это очень важно. Астрономия — штука тонкая!

— Разумеется, — Гермиона кивнула с серьёзным видом. — Особенно когда телескоп смотрит в потолок.

Рон замер, посмотрел на прибор, потом на неё, и искренне расхохотался.

— Ладно, может, не потолок. Но ты же понимаешь… я создаю интригу.

Он наконец отступил в сторону.

— Давай. Смотри.

Гермиона наклонилась к окуляру, и в тот же момент почувствовала, как Рон подошёл слишком близко. Его плечо коснулось её спины, в тонкой ткани пижамы это ощущалось особенно отчётливо. Он наклонился тоже, почти нависая, и она поймала себя на том, что не отстраняется. Даже не думает об этом.

— Это… Юпитер? — сказала она, вглядываясь.

— Да! — оживился он. — Ну… почти точно. Видишь эти точки? Это спутники. Их, кажется, четыре. Или пять. Или… ладно, не суть.

Она рассмеялась в ответ и выпрямилась.

— Ты только что описал половину небесных тел.

— Главное — уверенность, — пожал он плечами. — Остальное приложится.

Они менялись местами, неловко задевая друг друга локтями и коленями, путаясь в рукавах пижам, шепча и смеясь чуть громче, чем следовало. В какой-то момент Рон попытался объяснить созвездия, водя пальцем по воздуху.

— Вот это… эээ… тот самый. С рогами.

— Очень научно.

— Я практик, — честно признался он. — Теория — это твоя территория.

Он стянул с себя толстовку (явно прихваченную по пути) и постелил её на пол.

— Садись, — сказал он. — Так лучше видно.

Они устроились рядом, плечо к плечу, глядя в окно, где звёзды медленно скользили по чёрному небу. Гермиона подтянула колени, Рон чуть сдвинулся ближе, и их руки соприкоснулись. Его ладонь была такой тёплой, что захотелось подвинуться ещё ближе.

Он помолчал, потом вдруг сказал, не глядя на неё:

— Ты мой лучший друг, Гермиона.

Она чуть вздрогнула, но не перебила.

— Ты и Гарри, — добавил он быстро, будто боялся, что она поймёт неправильно. — У меня правда нет никого ближе. Ну… кроме семьи, но это другое. Ты понимаешь.

Он усмехнулся криво.

— С вами у меня весь мир как будто на месте. Всё понятно. Я знаю, кто я, где я и зачем вообще всё это.

Рон наконец повернулся к ней.

— И когда ты вдруг… отстраняешься, когда я чувствую, что ты где-то не здесь… у меня внутри всё сыпется. Я не понимаю, что делать без тебя рядом.

Он сглотнул.

— Я не умею по-другому. Я не умею быть спокойным, когда мой лучший друг вдруг становится… далёким. И я боюсь, что это из-за меня. Или что я что-то упустил.

Он замолчал, явно не уверенный в том, стоит ли продолжать.

— Я не хочу, чтобы ты думала, что я тебя держу или давлю, — добавил он поспешно. — Я просто… хотел, чтобы ты знала. Для меня это важно. Ты важна.

Гермиона медленно придвинулась ближе и положила голову на его плечо.

— Я никуда не исчезаю. Я здесь.

Она повернула голову и посмотрела на него. В мягком свете звёзд он выглядел спокойным и каким-то особенно красивым. Его рыжие волосы тихо переливались в лунном свете, выигрывая на контрасте с тенью аудитории. Гермиона потянулась к нему и поцеловала, он ответил, скользнул языком по её губам, и поцелуй стал горячее, но всё ещё оставался нежным, немного неловким, как всё между ними в эту ночь.

— Если нас поймают, — прошептал он, — я скажу, что это был эксперимент.

— Какой? — она улыбнулась.

— Влияние пижам и поцелуев на астрономические наблюдения. Чистая наука.

Она рассмеялась и уткнулась лбом ему в плечо. Время текло незаметно, и в этой ночи не было ни загадок, ни тревоги, только тишина, звёзды и ощущение, что здесь и сейчас — хорошо. И именно поэтому Гермионе так хотелось верить, что этого достаточно.

* * *

💋 Шкандаль

Захариас Смит публично заявил, что квиддич — «переоценённый вид спорта». Это произошло в Большом зале в присутствии трёх капитанов команд.

Земля ему пухом.

XOXO, Gossip Witch

* * *

В субботу Хогсмид встретил их неожиданно солнечно, что бывает только в самом начале декабря, когда зима ещё не успела надоесть. Снег, выпавший пару дней назад, уже начал таять, превращаясь у обочин в мокрую, серую кашу, но крыши домов всё ещё держали белые шапки, а воздух был прозрачным и колким. От дыхания вырывались маленькие облачка, и холод ощущался как напоминание: год подходит к концу, но впереди ещё есть время.

Они шли от ворот вчетвером: Гарри и Джинни чуть впереди, Рон и Гермиона сзади. Рон держал её за руку и улыбался с самой их встречи, пытаясь поймать каждый её взгляд и увидеть в нём тот же градус удовольствия от происходящего.

— Куда сначала? — Гарри обернулся к ним через плечо.

— В «Три метлы», — тут же отозвалась Джинни. — Пока туда не набежали все.

— Согласен, — Рон кивнул. — А потом можно в «Сладкое королевство».

— Ты ждёшь не дождёшься, когда сможешь опустошить половину прилавков, — поддела его Гермиона.

— А вдруг завтра конец света?

Она усмехнулась, и он посмотрел на неё так, будто именно этой реакции и ждал. В «Трёх Метлах» было шумно и тепло. Они заняли столик у окна, заказали горячий шоколад и сливочное пиво, спорили о том, чей напиток лучше, перебивали друг друга и смеялись громче, чем следовало. Всё было легко, как будто напряжение последних недель действительно осталось где-то позади, растворилось в морозном воздухе.

Потом было «Сладкое королевство». Они вышли оттуда с пакетами в руках, с липкими от сахара пальцами и смехом, который не хотелось сдерживать.

— Я официально заявляю, — Гарри с упоением жевал свои любимые ириски, — что если после школы всё пойдёт плохо, я открою лавку сладостей.

— Ты даже считать нормально не любишь, — фыркнула Джинни.

— А вот и неправда! Я отлично считаю до десяти. Иногда до двадцати.

— Великие амбиции, — заметила Гермиона с улыбкой.

Рон хмыкнул.

— А что? Между прочим, не самый плохой план. Людям всегда нужны сладости, даже во время войны.

— Особенно во время войны, — Джинни вмиг посерьёзнела.

Повисла пауза. Они свернули к небольшой площади, где можно было просто постоять, не мешая прохожим. Гарри присел на низкое ограждение, Джинни устроилась рядом, закинув ногу на ногу.

— Ладно, — Гарри обвёл друзей взглядом, — раз уж такое дело… Кем бы вы хотели стать? Ну, по-настоящему, если без «надо» и «должен».

Рон задумался, нахмурившись, было заметно, что вопрос застал его врасплох.

— Не знаю. Я раньше думал, что всё само как-то решится. Типа… закончим школу, и станет понятно.

— А сейчас? — Гермионе правда было интересно услышать его ответ.

Он пожал плечами.

— Сейчас я думаю, что хочу делать что-то полезное, чтобы не сидеть и не ждать, пока всё решится без меня. Может, аврор. Или… — он смутился, — или что-то связанное с командой. С квиддичем.

— Ты был бы хорошим тренером, — Гермиона потянулась поправить его шапку. — Ты умеешь поддерживать и очень злишься, когда кто-то сдаётся раньше времени.

— Это да, — усмехнулась Джинни. — Он ужасен в своём нетерпении.

— Спасибо, — буркнул Рон, но улыбнулся. — А ты? — Он повернулся к Гермионе. — Только не говори: «что угодно, лишь бы было полезно».

Она задумалась.

— Я хочу заниматься исследованиями: магическое право или этика. Вещи, которые никто не любит трогать, потому что они слишком сложные. Я хочу… — девушка запнулась, — менять систему, а не просто устранять последствия.

— Звучит масштабно, — присвистнул Гарри.

— Она всегда так, — Рон с гордостью выпрямился. — Сразу на самый сложный уровень.

— А ты, Джин? — спросил Гарри.

Та ответила не сразу, глядя поверх голов прохожих.

— Я хочу свободы, — сказала она наконец. — Хочу делать то, что выберу сама. Может, квиддич. Может, что-то совсем другое. Главное — не быть чьей-то тенью.

После площади они зашли в маленькое кафе на краю Хогсмида, не самое популярное, с запотевшими окнами и скрипучими стульями, где всегда пахло корицей и чем-то подгоревшим. Здесь было тише, и разговор сам собой стал медленнее, более тягучим. Гарри снял шарф и сел напротив Джинни, заботливо пододвинув её кружку ближе к ней.

— Знаете, — сказал он, размешивая сахар в своём чае, — мы вообще-то недавно обсуждали с Джинни…

Гермиона подняла взгляд.

— Что именно?

Они переглянулись между собой.

— Мы хотим поступать в один университет, — Джинни задумчиво посмотрела в окно. — В Лондонский магический. Там сильная программа по прикладной магии и спортивным чарам.

— И там хорошая команда по квиддичу, Джинни уже узнавала.

— Вы уже всё решили? — удивлённо спросил Рон.

— Не «всё», — пожал плечами Гарри, — но направление, в котором будем двигаться, — да.

Гермиона почувствовала, как внутри что-то слегка кольнуло.

— Как здорово, — это прозвучало искренне. — Вы правда планируете так далеко.

— А вы нет? — Джинни перевела взгляд с неё на Рона.

Вопрос прозвучал легко, без подвоха, но между ними всё равно возникла пауза. Рон первым отвёл глаза.

— Ну… мы как-то не обсуждали, — уточнил он неловко. — Типа… ещё полно времени.

Гермиона кивнула.

— Да. Мы ещё не говорили об этом.

Это было правдой, и странно, что раньше она этого не замечала.

— Это не значит, что надо всё решать сейчас, — поспешно добавил Гарри. — Просто… иногда полезно хотя бы представлять.

— Представлять-то я умею, — буркнул Рон без раздражения. — Просто не всегда понимаю, что именно.

Джинни пытливо посмотрела на Гермиону.

— А ты? Ты ведь уже знаешь, чего хочешь.

— В общем смысле — да, но в деталях... Я никогда не думала об этом в связке… с кем-то.

Рон кивнул, будто думал то же самое.

— Мы никуда не спешим. Главное, что мы сейчас вместе.

Они сидели в кафе дольше, чем собирались. За окнами сгущались сумерки, стекло покрывалось узорами от тепла и дыхания, и внешний мир казался всё менее важным. Джинни крутила погнутую ложку в пальцах.

— Вообще-то, — сказала она вдруг, — у меня есть одна мысль. Даже не мысль… мечта.

Гарри улыбнулся.

— Мне уже стоит начинать волноваться?

— Возможно, — фыркнула она.

Джинни посмотрела на Гермиону, потом на Рона.

— Я иногда представляю, что когда мы вырастем… по-настоящему вырастем… будем жить рядом.

— В одном районе? — уточнил Рон.

— В одном доме. Две квартиры. Мы с Гарри в одной, вы — в другой.

Она говорила так, будто бы пересказывала сюжет до боли знакомого фильма.

— И будем ходить друг к другу в гости. Просто так, потому что хочется. Я буду печь пироги, — продолжила Джинни. — По маминым рецептам. Такие, от которых вся кухня пахнет корицей и яблоками.

— Это жестоко, — Рон погрузился в воспоминания о маминых пирогах. — Я бы поселился у вас.

— Нет, — отрезала она. — Ты будешь приходить и каждый раз обещать, что «в следующий раз точно что-нибудь принесёшь».

— Клевета. Я буду приносить самое главное — себя.

— Вот именно.

Гарри смеялся, глядя на неё так, будто видел эту картину вместе с ней.

— А по воскресеньям будем ходить на бранчи, — добавила Джинни. — В дурацкие кафе, где дорого и мало еды, но красиво.

— Я ненавижу такие места, — Рон поёжился.

— Ты будешь ненавидеть их молча, — парировала она. — Потому что Гермионе понравится.

Все взгляды повернулись к ней.

— А ты будешь читать нам вслух свои любимые книги.

— Я не уверена, что кто-то захочет это слушать, — смущённо сказала Гермиона.

— Захочет! — Джинни была готова стукнуть каждого, кто добровольно отказался бы от этого удовольствия. — Ты читаешь так, что даже самое скучное становится интересным.

— Это правда, — Рону совершенно не хотелось спорить с сестрой. — Она даже инструкции читает как драму Шекспира.

Гермиона рассмеялась.

— Ты правда это видишь? Нас… вот так?

— Ага, — ответила та без колебаний, — потому что других вариантов просто не существует.

Она посмотрела на Гарри.

— И потому что я не хочу, чтобы жизнь растащила нас по разным углам, как будто всё это было просто этапом.

В кафе стало тише.

— Это… звучит хорошо, — сказал Рон наконец. — Немного слишком детализировано, но хорошо.

— Я просто знаю, чего хочу, — Джинни самодовольно отхлебнула напиток.

Гермиона молчала дольше всех. Она представляла это не картинкой, а ощущением внутри: Лондон, близость, запахи, голоса, возможность просто зайти в гости без лишних объяснений.

— Я бы тоже хотела этого, — сказала она тихо.

Рон посмотрел на неё с щемящей нежностью.

— Тогда, может, это и есть наше будущее?

Она улыбнулась.

— Может быть.

Очень хотелось верить, что такие мечты не ломаются о реальность и что если произнести их вслух, они хотя бы ненадолго станут настоящими.

После ужина в гостинной всегда становилось чуть теснее, чем днём: кто-то подтягивал кресла ближе к камину, кто-то раскладывал конспекты прямо на полу, кто-то спорил о домашнем задании так громко, будто от этого зависел исход войны. Огонь потрескивал ровно и лениво, от него шёл тот особенный запах тёплого камня и старого дерева, который со временем перестаёшь замечать.

Гермиона сидела за длинным столом у окна, разложив перед собой книгу по трансфигурации, пергамент и перо. Чернила уже успели подсохнуть на кончике, потому что она в третий раз перечитывала один и тот же абзац и всё равно не могла сосредоточиться. Буквы расплывались, смысл ускользал, а мысли возвращались к совсем другим вещам.

Она вздохнула, аккуратно закрыла книгу и потёрла переносицу. Голова ныла глухо, не сильно, но достаточно, чтобы раздражать.

— Я сейчас, — пробормотала она скорее самой себе, чем кому-то вокруг, и поднялась.

Дорога до ванной комнаты была привычной до автоматизма. Холодный каменный пол под тонкой подошвой, приглушённые голоса из гостиной за спиной, запах мыла, который всегда казался чуть слишком резким. Она включила воду, подождала, пока та станет тёплой, и, глядя в зеркало, машинально собрала волосы, чтобы не лезли в лицо.

Она начала умывать лицо водой, вода стекала по запястью, и на несколько минут всё стало предельно простым: вдох, выдох, механические движения, тишина. Именно в такие моменты мозг обычно наконец замолкал. Она прополоскала рот, вытерла губы полотенцем и задержалась на секунду, глядя на своё отражение. Ничего особенного: чуть уставшие глаза, растрёпанные пряди, привычное напряжение в плечах.

— Соберись, — тихо сказала она себе и выключила свет.

Когда Гермиона вышла обратно в коридор, шум из гостиной изменился. Он стал ниже, глуше, будто кто-то накрыл разговоры плотной тканью. Внутри звучал тот самый шёпот, который возникает только тогда, когда обсуждают что-то слишком интересное, чтобы говорить вслух.

Она сделала несколько шагов и замедлилась. Почти одновременно по комнате прокатилась короткая волна вибраций — знакомый, уже въевшийся в повседневность звук. Планшеты.

Кто-то тихо выдохнул:

— О, Мерлин…

Гермиона вошла в гостиную и на секунду остановилась у порога. Лаванда стояла у камина, держа планшет обеими руками, как будто тот мог вырваться или обжечь. Падма наклонилась к ней через плечо, волосы упали ей на лицо, но она даже не попыталась их убрать.

— Ты видела? — прошептала Лаванда.

— Уже весь Слизерин на ушах, — ответила Падма так же тихо, но с явным интересом.

По комнате прошёл шорох, тот самый, когда несколько десятков человек одновременно делают одно и то же. Гермиона почувствовала, как под рёбрами неприятно похолодело, хотя она ещё даже не знала, что именно там написано. Это ощущение стало почти рефлексом: новый пост, напряжение старое. Она медленно подошла к столу, где оставила свои вещи, и взяла планшет. Экран загорелся сразу. Уведомление было коротким, почти безобидным.

Gossip Witch

Она на секунду задержала палец над экраном, будто могла отложить неизбежное, и всё же открыла. Текст был лаконичным.

«Некоторые отношения в школе держатся только потому,

что одному из партнёров удобно.»

Ни имён, ни факультетов, только чуть ниже ещё одна строчка, добавленная как будто между делом:

«Иногда проще делать вид, что всё в порядке,

чем признать, что ты давно уже где-то в другом месте.»

— Это про них?

— Да ну, не может быть…

— Слизеринская охотница же…

— Видели вчера, с кем он был?

Шёпот расползался по комнате, как чернила по воде: медленно, но неотвратимо. Кто-то уже строил версии, кто-то спорил, кто-то нервно смеялся, делая вид, что это всё ерунда.

Гермиона смотрела на экран ещё секунду дольше, чем нужно, потом медленно заблокировала его. Ей было неприятно, не из-за самой сплетни — к подобным формулировкам все уже почти привыкли, как привыкают к сквозняку в старом замке. Неприятно было другое.

Удобно. Оно застряло где-то внутри, как мелкая заноза, которую вроде бы и не видно, но от которой невозможно перестать думать.

Рон появился рядом неожиданно, выглянул у неё из-за спины и будто бы пытался угадать её реакцию.

— Видела? — спросил он.

— Да, — коротко ответила она.

Он фыркнул.

— Мерзость.

— Эти посты это всегда мерзость, — спокойно сказала Гермиона.

— Нет, я не про него, — отрезал он. — Я про ситуацию.

Она подняла глаза.

— Какую именно?

— Вот эту, — он кивнул куда-то в сторону. — Когда один делает вид, что всё нормально, а второй просто пользуется.

— Мы не знаем, что там на самом деле, — мягко сказала Гермиона.

— Да ладно, — резко ответил он. — Всё предельно просто. Если ты с кем-то, значит ты с ним. А не «мне удобно».

— Иногда всё сложнее, чем кажется со стороны, — тихо сказала она.

Рон посмотрел на неё, будто бы не понимая смысла её слов.

— Что тут может быть сложного?

— Люди могут… запутаться, — осторожно сказала Гермиона. — Им может быть нужно время. Пространство.

— Пространство? — переспросил он. — Это теперь так называется?

— Рон...

— Нет, правда, — перебил он. — Если кому-то с человеком плохо, то пусть он просто уходит. Не держи его рядом просто потому, что удобно.

Она почувствовала, как внутри поднимается раздражение.

— А если человеку просто нужно больше воздуха? — сказала Гермиона уже более раздраженно.

— Больше воздуха, — повторил Рон, как попугай. — Интересно.

— Что? — не поняла она.

— Ничего, — ответил слишком быстро. — Забей. — развернулся и вышел из комнаты.

Гермиона поднялась в спальню раньше остальных. Она села на кровать, сняла ботинки, устало провела рукой по лицу. День тянулся странно, как будто всё время что-то давило с краю сознания.

Может, у меня самая настоящая мигрень?

Она взяла планшет, экран загорелся мягким светом. Одно непрочитанное сообщение одиноко ждало её внимания.

📩 PureSoul: Если все сплетни Gossip Witch будут крутиться вокруг розовых соплей, я окончательно разочаруюсь в этом мире.

Гермиона невольно улыбнулась. Напряжение, которое сжимало плечи последние полчаса, чуть ослабло, будто кто-то приоткрыл окно в душной комнате.

Она откинулась на подушки, подтянула одеяло к животу и несколько секунд просто смотрела на экран, позволяя себе не отвечать сразу. Это уже стало привычкой, сначала прочитать, потом подумать, потом решить, что можно сказать без лишнего. Пальцы всё же коснулись стекла.

Arithmancer: Розовые сопли — это, между прочим, важная часть человеческой драмы.

📩 PureSoul: Тогда я официально не человек.

Arithmancer: Внизу сейчас все обсуждают новый пост.

📩 PureSoul: Я в курсе. Половина школы внезапно стала экспертами по отношениям.

Особенно те, кто максимум держались за руку на третьем курсе.

Пока Гермиона думала, что ответить, пришло новое сообщение.

📩 PureSoul: Ладно. У меня, кажется, впервые за всю жизнь меланхоличное настроение.

Arithmancer: Ого. Впервые!

📩 PureSoul: Ага. Даже хочется подумать о чём-нибудь высоком.

Гермиона усмехнулась, уткнувшись подбородком в колени.

Arithmancer: Только не увлекайся.

📩 PureSoul: Чую, ты маленького роста, поэтому идея, что я буду думать о «высоком» тебя не вдохновляет.

Arithmancer: Ага, я просто карлик, держусь поближе к земле. Люблю контролируемые риски.

📩 PureSoul: Это оксюморон.

Гермионе хотелось ответить что-то такое же резкое и по сути, пальцы то печатали какой-то текст, то стирали. Спустя минут 10 тщетных попыток сформулировать мысль она увидела +1 во входящих.

📩 PureSoul: Вообще… я, наверное, из тех, кто не умеет наполовину.

Arithmancer: В каком смысле?

Сообщение печаталось долго. Исчезало. Появлялось снова.

📩 PureSoul: Если бы у меня когда-нибудь был «мой» человек, я бы хотел, чтобы это было полностью.

Гермиона нахмурилась, не понимая, почему эти слова отдавались эхом в груди.

📩 PureSoul: Не «посмотрим», не «пока удобно». А чтобы он был со мной на сто процентов.

Пауза.

📩 PureSoul: И чтобы я тоже был только его. Без запасных вариантов.

Она закусила губу.

Arithmancer: Ты не надорвёшься от таких ожиданий?

Она попыталась перевести все в шутку, но ответ был чересчур искренний.

📩 PureSoul: Не думаю. Во мне, кажется, хватит любви на целую вселенную.

Она, кажется, задержала дыхание, боясь испортить момент.

📩 PureSoul: И если уж отдавать — то всё. Это был бы мой самый ценный подарок. Стать чьим-то полностью и знать, что он — мой.

Arithmancer: Это очень красиво звучит. И немного страшно.

📩 PureSoul: Самые хорошие вещи обычно такие.

📩 PureSoul: Хотя… нет. Самые хорошие вещи точно не стали бы делать больно.

Гермиона нахмурилась, перечитывая. И почти следом:

📩 PureSoul: Забей. Иногда мне, видимо, нравится говорить слишком много тем, кто не имеет к этому никакого отношения.

Гермиона ещё несколько секунд смотрела на последнее сообщение, будто слова могли измениться, если дать им время. Текст оставался тем же, ровный, чуть отстранённый, как будто человек по ту сторону экрана только что закрыл дверь и сделал вид, что ничего особенного не произошло.

Почти сразу под строкой появилось короткое уведомление: PureSoul вышел из сети.

Экран потускнел, отражая её собственное сбитое с толку лицо. Она медленно опустила планшет на колени, но не убрала руки, словно разговор всё ещё продолжался где-то на фоне.

Фраза «тем, кто не имеет к этому никакого отношения» застряла в голове неприятно и упрямо. Сказано было без злости, почти буднично, но именно это и задевало сильнее, чем откровенная грубость.

Он, в сущности, был прав. Она действительно была для него никем, просто ник на экране, случайный собеседник, с которым удобно переброситься парой фраз перед сном. Между ними не было ни истории, ни общих воспоминаний, ни даже уверенности, что завтра они снова напишут друг другу.

И всё же внутри осталось лёгкое, но отчётливое ощущение, будто её аккуратно отодвинули в сторону, обозначив границу, о существовании которой она и так прекрасно знала.

Это было странно.

Обычно её совсем не трогало, что думают или говорят незнакомые люди. Она умела быстро отделять чужие эмоции от собственных, раскладывать их по полочкам и не возвращаться к ним без необходимости. Сейчас же мысль упрямо не отпускала.

Гермиона легла на спину, уставившись в тёмный потолок. Комната была тихой, только где-то внизу ещё доносился приглушённый смех из гостиной.

Почему ей вообще было до этого дело? Она не знала, кто он. Не знала, как он выглядит, как говорит, какой у него голос. Он мог быть кем угодно: старшекурсником, первокурсником, кем-то с другого факультета, человеком, с которым в реальной жизни они бы даже не поздоровались. И всё же внутри оставалось ощущение незаконченного разговора, как будто фразу оборвали на середине и оставили висеть в воздухе.

Она перевернулась на бок, подтянула одеяло ближе к плечу и закрыла глаза, пытаясь убедить себя, что это не имеет значения. Он прав — она для него никто. Только почему это так неприятно?

Гермиона узнала о симпозиуме за неделю до него. МакГонагалл сообщила об этом между делом, тем самым спокойным, почти будничным тоном, которым обычно объявляют о переносе занятия или смене аудитории.

— Мисс Грейнджер, вас включили в делегацию Хогвартса. Межшкольный интеллектуальный симпозиум. Один день, закрытые обсуждения, практические задания. Выезд не потребуется, всё пройдёт в Восточном крыле.

Она кивнула сразу. Только позже, уже в спальне, когда вокруг стало тише, она поймала себя на том, что держит письмо с приглашением слишком долго. Перечитывает заголовок, список тем, имена кураторов из других школ. Пальцы скользили по пергаменту медленно, как будто от этого текст становился реальнее.

Это было не то волнение, от которого дрожат руки. Скорее, ощущение внутренней готовности, как перед сложным экзаменом, когда ты точно знаешь: готовилась не зря. Гермиона сидела на кровати, поджав ноги, и мысленно перебирала возможные форматы обсуждений, представляла, какие аргументы могут прозвучать, какие вопросы окажутся самыми неудобными. Её радовало не столько само признание (хотя и оно грело), сколько направление. Это был шаг вперёд, не по школьной лестнице достижений, а куда-то дальше, в пространство, где её знания и упорство могли стать чем-то большим, чем просто отличными оценками.

В следующие дни симпозиум стал её тихой внутренней опорой. Она не говорила о нём много, почти не возвращалась к теме в разговорах. Джинни знала, Гарри тоже, а Рон отреагировал привычно просто:

— Ну, это же ты, — сказал он, пожав плечами. — Кто, если не ты?

И всё же для самой Гермионы это было чем-то более личным, чем очередное «ты справишься». Она ловила себя на том, что задерживается в библиотеке не потому, что нужно, а потому что хочется. Хотелось снова почувствовать удовольствие от процесса учебы, без оглядки на чужие ожидания, без ощущения, что знания нужны лишь для того, чтобы кого-то спасать или что-то чинить.

Она готовилась по интуиции, отдавшись внутреннему зову. Перечитывала старые конспекты по древним рунам, возвращалась к пометкам на полях учебников, которые когда-то делала наспех. Доставала книги, стоявшие на полке «на потом», и вдруг понимала, что это «потом» наступило. Делала записи без привычной аккуратности, иногда спорила с автором вслух и сама же себе возражала. В эти часы Gossip Witch казалась далёким шумом, а переписка с PureSoul — чем-то померещившимся ей в полузабытом сне. Симпозиум постепенно занял всё пространство её мыслей.

Это было похоже на то, как перестаёшь слышать ход часов, когда погружаешься в работу. Мир вокруг продолжал двигаться, но она существовала в собственном ритме. И это было прекрасно.

Утро симпозиума выдалось серым и прохладным. Гермиона проснулась раньше будильника и несколько секунд просто лежала, прислушиваясь к дыханию спальни. В голове не было тревожной суеты, она точно знала, что делать.

В Большом зале уже собирались студенты из других школ. Манеры держаться, акценты, оттенки мантий, всё это сразу создавало ощущение масштаба. День начинался иначе, чем обычный учебный. Когда МакГонагалл позвала участников, Гермиона почувствовала предвкушение, которое только нарастало с утра.

Восточное крыло было преобразовано для работы. Столы стояли группами, на стенах висели магические схемы и зачарованные диаграммы, в воздухе звучал негромкий, сосредоточенный гул. Задания оказались сложными и требовали не только знаний, но и гибкости ума и остроты мышления. Гермиона говорила больше, чем обычно. Мысли выстраивались чётко, формулировки находили форму без лишних усилий. Вопросы не сбивали её, а, наоборот, помогали углубить аргумент. В какой-то момент она осознала, что получает настоящее удовольствие, почти физическое, от того, как идея развивается прямо в разговоре, как спор не разрушает, а проясняет. Здесь не было фона из тревоги. Не было ожидания катастрофы. Не нужно было никого спасать. Только мысль, доведённая до конца.

К концу дня у неё слегка гудела голова и дрожали пальцы от усталости, но это была та самая усталость, после которой остаётся удовлетворение, как от тяжелой тренировки в спортзале. МакГонагалл обменялась с ней коротким взглядом и едва заметно кивнула. Чувство внутреннего триумфа приятно растекалось по телу сладкими волнами. Когда всё завершилось, к ней подходили с вопросами и комментариями. Куратор из Дурмстранга уточнил детали её аргумента. Ведьма из Бобатона назвала её подход «неожиданно элегантным». Эти слова подтверждали, что она действительно была услышана.

Гермиона шла по коридору Восточного крыла вместе с остальными участниками, и разговоры вокруг звучали быстро, оживлённо, перебивая друг друга. Кто-то спорил о последнем задании, кто-то уже договаривался о переписке. Она улыбалась почти постоянно. Её выступление получилось именно таким, каким она его представляла. Мысли не подвели.

Её окликали по имени, спрашивали мнение, благодарили за идею. Она отвечала, смеялась, обещала продолжить разговор позже. У лестницы она попрощалась с группой, всё ещё находясь на подъёме. В голове уже складывались формулировки, которые хотелось записать, мысли, которые не хотелось потерять. Ей хотелось подняться в спальню, достать пергамент и сохранить этот день, чтобы не расплескать.

Она открыла дверь, и улыбка начала медленно сходить с её лица. Рон сидел на её кровати с планшетом в руках.

— Ты рано, — сказала Гермиона, чтобы чем-то заполнить тишину, повисшую в воздухе.

— А ты поздно, — ответил он. Голос был ровный, но под ним чувствовалось напряжение. Она закрыла дверь и сделала пару шагов внутрь.

— Всё прошло хорошо, — начала она, всё ещё надеясь удержать это состояние. — Правда, очень хорошо. Я...

— С кем ты переписываешься по ночам? — тихо перебил он.

— Что?

— Я спросил, с кем ты переписываешься, — повторил он. — Потому что, судя по всему, это происходит не первый вечер.

— Ты… — она медленно выдохнула. — Ты рылся в моих вещах?

— Я искал тебя, — резко сказал он. — А нашёл это.

Он поднял планшет чуть выше, словно это было доказательство. Гермиона почувствовала, как остатки её эйфории рассыпаются, как стекло под ногами.

— Там нет ничего, — сказала она, стараясь говорить спокойно. — Ничего такого.

— Я видел, — ответил он. — И именно это меня и бесит. Там ничего такого, но ты пишешь кому-то ночью. А мне говоришь, что у тебя болит голова.

— Рон, — она сжала пальцы. — Это просто разговоры.

— С кем?! — он повысил голос. — С каким-то человеком, которого ты даже не знаешь!

— Я знаю достаточно, — резко ответила она, и тут же поняла, что сказала лишнее.

Он замолчал на секунду, будто переваривая это.

— Вот именно, — тихо сказал он. — Ты знаешь достаточно. А я, выходит, нет.

Гермиона почувствовала, как внутри поднимается раздражение.

— Ты меня не понимаешь, — сказала она. — И сейчас даже не пытаешься.

— А ты пытаешься понять меня? — он встал. — Ты живёшь в своей голове, Гермиона. В своих мыслях, своих разговорах, своих проектах. А когда тебе хорошо — ты там. Не со мной.

— Потому что мне нужен воздух! — сорвалось у неё. — Потому что я не могу всё время быть чьим-то ожиданием. Я не могу каждый раз выбирать между тем, что важно для меня, и тем, чтобы кому-то было спокойно.

— Я не прошу тебя выбирать, — сказал он глухо. — Я просто хочу быть рядом. А ты будто постоянно где-то ещё.

Повисла тишина, тяжёлая и вязкая. Гермиона вдруг ясно поняла: симпозиум дал ей крылья, а этот разговор будто проверял, позволено ли ей вообще взлетать.

— Я не делаю ничего плохого, — сказала она тише. — Но мне нужно пространство. И если ты этого не видишь… значит, мы сейчас смотрим в разные стороны.

Рон сжал челюсть, потом опустил взгляд.

— Отлично, — сказал он наконец. — Тогда, видимо, я просто лишний в твоём идеальном мире.

Он положил планшет на кровать и вышел, не хлопнув дверью (что было гораздо хуже). Гермиона осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как день, начавшийся так высоко, обрывается.

Она ещё несколько секунд не двигалась, будто не совсем верила, что разговор действительно закончился. Внутри всё ещё глухим эхом звучали его слова. Медленно она опустилась на край кровати. Матрас чуть пружинил под весом, планшет лежал рядом — его чёрная поверхность отражала её лицо, бледнее обычного, с напряжённой линией губ.

Ещё совсем недавно она шла сюда с ощущением, что мир наконец становится шире. Что её голос имеет вес. Что впереди — возможности. Теперь пространство комнаты казалось тесным.

Она провела ладонью по лицу, пытаясь выровнять дыхание. Первой пришла злость. Он рылся в её вещах. Он взял её планшет, нашёл переписку, читал. Будто имел право.

Гермиона сжала пальцы в кулак, ощущая, как внутри поднимается жёсткая, колючая обида. Это было вторжение в её личную жизнь, в её мысли, в её... чувства?

Она взяла планшет и разблокировала экран. Переписка с PureSoul открылась автоматически, будто ждала её возвращения. Сообщения выглядели почти безобидно. Никаких откровений, которые нельзя объяснить шуткой. Никаких фраз, за которые можно было бы обвинить. И всё же, перечитывая их сейчас, она чувствовала, как под кожей разливается неприятное тепло.

Потому что это было не «ничего». Если всё это абсолютно невинно, зачем тогда скрывать?

Злость начала смещаться, уступая место более тяжёлому ощущению — вине. Она не переходила границ, не делала ничего запрещённого, но она не рассказывала. И не рассказывала именно потому, что знала — ему это не понравится. Знала заранее.

Она провела рукой по волосам и откинулась к стене. Внутри было ощущение двойного предательства: он нарушил её личное пространство, а она — его доверие.

Она перечитала последние сообщения.

«Во мне хватит любви на целую вселенную».

«Стать чьим-то полностью».

Эти фразы казались слишком большими для экрана планшета. Слишком личными для случайного диалога. Её задело, что он потом отмахнулся — резко, почти холодно. Но сейчас больнее было другое.

Рон имел к этому отношение. Её обижало, что он не доверяет. Злило, что он проверяет. Ранило, что он считает себя лишним. И одновременно, где-то глубоко, но не так глубоко, как хотелось бы, ей было стыдно. Стыдно не за саму переписку, а за то, что в ней было больше честности, чем она позволяла себе в разговорах с ним. Стыдно за то, что с незнакомцем она могла обсуждать крайности, страхи, абсолюты — а с Роном выбирала аккуратные, сглаженные формулировки.

Она подтянула ноги к груди и уставилась в стену.

Если бы он просто спросил.

Если бы она просто рассказала.

Всё могло бы быть иначе.

Обида и вина существовали рядом, не отменяя друг друга. Она не чувствовала себя ни полностью правой, ни полностью виноватой. Только растерянной. И впервые всё время ей стало по-настоящему тяжело от того, что она не знает, как быть честной сразу в двух направлениях.

Это ощущение накрыло её, как бетонная плита. Тяжесть произошедшего опустилась резко и глухо, придавив к месту. Гермиона даже с какой-то странной благодарностью отметила, что уже сидит, иначе ноги наверняка подвели бы её. Она не знала, сколько времени пролежала на кровати, глядя в потолок. Минуты тянулись вязко, будто растекались по комнате вместе с вечерним гулом из гостиной. Когда веки начали тяжелеть, а мысли расплываться, раздался тихий звук входящего сообщения. Сон сняло как рукой.

📩 PureSoul: Хей, ты там жива?

Arithmancer: Да. А что?

📩 PureSoul: Давненько не выходишь на связь. Подумал, может, что-то случилось.

Arithmancer: Все впорядке, не стоило переживать.

📩 PureSoul: Слышала последнюю сплетню? Вот умора. Кто-то пустил слух, что в библиотеке «секретные свидания» проходят чаще, чем занятия. Бедная Пинс, ей теперь приписывают личную жизнь.

Гермиона начала печатать ответ, но стерла его. Ей совершенно не хотелось обсуждать чужие драмы. В голове было пусто и тяжело.

📩 PureSoul: Если я тебя обидел в прошлый раз, извини. Не воспринимай это на свой счет

Arithmancer: Не буду.

📩 PureSoul: Ты сегодня какая-то немногословная. Что-то случилось?

Гермиона долго смотрела на этот вопрос. В горле стоял ком, глаза жгло, и ей вдруг стало невыносимо держать всё внутри.

Arithmancer: Я сделала больно одному очень дорогому человеку.

📩 PureSoul: Намеренно?

Arithmancer: Нет. И от этого хуже.

Пауза.

Arithmancer: Я не соврала, но и не сказала правду. И, кажется, это одно и то же.

📩 PureSoul: Возможно, ты запуталась?

Arithmancer: Да. И злюсь на него. И злюсь на себя. И не понимаю, что из этого сильнее.

📩 PureSoul: Ты боишься потерять его? Этого человека.

Arithmancer: Боюсь. Кажется, я чудовище.

📩 PureSoul: Чудовища не переживают, что сделали больно.

Arithmancer: Значит, я просто эгоистка.

📩 PureSoul: Тогда ты была бы счастлива, а не сидела посреди ночи и не писала мне это.

Arithmancer: Ты — единственный человек, которому я сейчас могу это сказать.

📩 PureSoul: Я не должен быть этим человеком для тебя.

Arithmancer: А кто должен?

📩 PureSoul: По всей видимости, тот, кому ты сделала больно.

Arithmancer: Я не знаю, как с ним теперь говорить.

📩 PureSoul: Но тебе всё равно придется. Рано или поздно.

Она долго смотрела на эти слова. Внезапно к ней пришла идея, и сердце бешенной скоростью застучало в груди.

Arithmancer: Можно с тобой встретиться?

Сообщение висело с пометкой «печатает…» так долго, что ладони успели похолодеть.

📩 PureSoul: Нет.

Arithmancer: Почему?

📩 PureSoul: Потому что ты сейчас хочешь спрятаться, а я — плохое место для побега.

Её дыхание стало неровным.

📩 PureSoul: И потому что если мы встретимся, это ничем хорошим не закончится.

Arithmancer: Ты боишься увидеть меня? Узнать, кто я?

📩 PureSoul: Да. И не без причины.

Через минут пять появилось ещё одно сообщение.

📩 PureSoul: Ты — одна из немногих радостей в этой школе. И я не хочу испортить это.

Arithmancer: Но почему испортить? Я просто хочу узнать, с кем говорю.

📩 PureSoul: Поверь, в реальной жизни мы никогда бы не стали друзьями. Кем бы ты ни была. Так что если тебе не наскучил наш диалог, выброси эту идею из своей головы раз и навсегда.

Декабрьский воздух — это почти лекарство. Он кусает щёки, сушит губы, заставляет дышать глубже, и от каждого вдоха будто становится легче держать лицо. Холод не спрашивает, что у тебя внутри. Он просто делает своё дело: отрезает лишнее, вычищает туман, оставляет только то, что не получается игнорировать.

Я выхожу из замка на пару минут раньше, чем нужно. Формально — потому что мне надо пройтись, на деле — потому что в подземельях слишком много сырости, и от неё мысли становятся вязкими, как старая кровь на камне.

Снег выпал недавно, но уже успел испортиться: белое по краям дорожек, серое — там, где ходят часто. Ветер гоняет мелкую крупу по двору, и она шуршит о мантию, будто кто-то шепчет у самого плеча. Я застёгиваю воротник выше. У Малфоев не должно быть причин выглядеть неидеально, даже если причина — погода.

Я иду вдоль стены, где меньше людей. В декабре Хогвартс становится особенно шумным: все одновременно устали, всем одновременно не хватает света, и у каждого в голове своя маленькая катастрофа, которая кажется самой важной на свете. Смешно. Если бы они знали, на что по-настоящему стоит тратить страх.

Я почти успеваю поверить, что эти пять минут тишины у меня получится украсть без последствий. Конечно же, нет. Голоса ударяют в спину, как будто я случайно открыл дверь в комнату, где спорили слишком громко. Два — один ниже, другой резче. Первый я узнаю сразу: Поттер. Он всегда говорит так, будто пытается не занимать слишком много места. Даже когда должен занимать. Второй — Уизли, и он, наоборот, звучит так, будто мир обязан его слышать.

Я сбавляю шаг автоматически, не потому что мне интересно (разумеется, нет), а потому что это инстинкт. Ничего не пропускать. Всегда знать, где ты и кто рядом. Они стоят недалеко, у дорожки, ведущей к теплицам. Вокруг ходят студенты, но в этот момент будто никто не существует, кроме этих двоих: рыжий размахивает руками, Поттер стоит напротив, спрятав ладони в карманы, и слушает. Слушает так, как слушают люди, которые уже тысячу раз слышали одну и ту же жалобу, но всё равно слушают, потому что это их друг.

Я бы прошёл мимо. Я действительно собираюсь пройти мимо, пока не слышу слово, от которого мир на секунду становится слишком чётким.

— …и я увидел, Гарри, — говорит Уизли, и злость у него в голосе такая настоящая, что даже смешно. — Не «мне показалось», не «я думаю». Я увидел переписку с каким-то… — он делает паузу, как будто само слово ему противно, — с каким-то Puresoul.

Я не останавливаюсь резко. Я вообще не останавливаюсь, я просто продолжаю идти, как шёл, только внутри что-то щёлкает, и я чувствую это щёлканье так же ясно, как и мороз на коже.

Puresoul. Это слово, которое никогда не должно было прозвучать вслух. Вообще. Не здесь. Не рядом с этим рыжим придурком. Не в воздухе Хогвартса, который и так забит чужими разговорами.

Секунда, и я осознаю, что все-таки остановился.

— Ты уверен? — осторожно спрашивает Поттер. Он звучит так, будто выбирает слова, чтобы не подлить масла в огонь.

— Да я что, слепой? — Уизли почти срывается. — Он ей пишет ночью. Она ему отвечает. И она мне… — он резко выдыхает, — она мне говорит «у меня голова болит», «давай завтра», «мне надо в спальню». А потом сидит там и печатает ему чёрт знает что. И знаешь, что самое мерзкое?

Поттер молчит. Это его фирменный способ не сказать лишнего и всё равно быть рядом.

— Там даже ничего такого нет! — продолжает Уизли, словно это должно было его успокоить, но не успокаивает, а только бесит сильнее. — Понимаешь? Никаких… — он заминается, — ну, ты понял. Просто разговоры, но она выбирает их вместо меня.

Поттер что-то отвечает тихо, я не разбираю, но Уизли снова взрывается:

— И она ещё… она на меня смотрела так, будто это я виноват! Будто я что-то испортил! Я, Гарри! Я просто… я просто хотел понять, что происходит. Я знал, что что-то не так, я это чувствовал. А теперь она говорит, что ей нужен воздух. Воздух! — он почти смеётся от бессилия. — Как будто я ей клетка.

Я заставляю себя сделать шаг и ещё один, удерживая лицо в привычной маске. Плечи расслаблены. Взгляд вперёд. Темп спокойный. Но всё же я слышу, как Уизли произносит:

— Я не понимаю… почему она вообще с ним говорит. Она же даже не знает, кто это.

Я сжимаю зубы так, что это почти больно. Конечно. Грейнджер поссорилась со своим рыжим мучеником, нашла случайного собеседника, выговорилась, а потом решила, что, возможно, стоит познакомиться с этим собеседником лично.

Логика безупречна.

Я должен бы рассмеяться, правда. Это же идеальная картина: гриффиндорская мораль, гриффиндорская драма, гриффиндорское «мне нужно пространство», а потом — ночные переписки под одеялом, как будто слова в темноте не оставляют следов. Проблема в том, что следы оставляют. И вот один из них только что прозвучал вслух.

Я продолжаю идти, но теперь каждый шаг, как счёт. Как отсчёт времени. В голове один за другим складываются куски, которые раньше казались отдельными:

Её «я сделала больно одному очень дорогому человеку».

Её «я не сказала правду».

Её «можно с тобой встретиться?».

И моё «нет», которое тогда казалось правильным не потому, что я благородный, а потому, что я трус. Потому что я прекрасно знал: если мы встретимся, это действительно ничем хорошим не закончится. И вот теперь — ещё один кусок, самый мерзкий в своей простоте:

Уизли. Это был Уизли.

Она писала мне ночью, потому что поссорилась с ним. Она хотела встречи, потому что ей было плохо от ссоры с ним. Она называла меня единственным человеком, которому может это сказать, потому что не могла сказать это ему. Это должно было сделать меня довольным. Польщённым. Важным. Вместо этого у меня внутри поднимается холодное, злое раздражение. На неё — за наивность. На себя — за то, что вообще ответил. На мир — за то, что он всегда превращает любую человеческую слабость в повод разорвать тебя на части. И ещё — на Уизли, потому что я не понимаю, как вообще можно с ним иметь дело.

Я дохожу до поворота, где можно свернуть к замку, и делаю это резко, почти слишком резко для моего обычного темпа. Никто не обращает внимания. Всем плевать. Всем всегда плевать, пока их не касается.

Внутри замка теплее, но это тепло раздражает. Оно липкое, мягкое, неуместное. Я поднимаюсь по лестнице так быстро, как могу позволить себе без подозрений, и в первый же пустой коридор достаю планшет. Экран загорается, и на секунду я вижу там нашу переписку, как будто в ней есть хоть что-то реальное.

Конечно, есть. Именно поэтому она должна закончиться.

Я открываю чат. Пальцы двигаются уверенно, я умею быть спокойным, когда принимаю решения, от которых потом будет тошнить.

Пишу:

📩 PureSoul: Знаешь, пожалуй, мне первому это всё наскучило. Всего хорошего.

Секунду смотрю на строку, как будто она может измениться, если я посмотрю дольше. Не меняется. Отправляю и почти сразу же блокирую контакт. Малфои не просят прощения за то, что спасают себя.

Экран становится пустым. Спустя пару вдохов приходит то, что обычно приходит всегда: запоздалая, неприятная ясность. Она не сделала ничего плохого, она просто была… человеком. Запутавшимся, уставшим, ищущим, куда положить свою боль, чтобы она не разорвала её изнутри. И я, идиот, позволил себе на секунду стать местом, куда эту боль можно положить.

Я — Малфой. И всё, к чему я прикасаюсь, в итоге становится либо оружием, либо проблемой.

Я убираю планшет обратно, глубже, чем обычно. Как будто глубина может защитить. Иду дальше по коридору, позволяя холодному воздуху из приоткрытого окна ударить в лицо. В груди что-то неприятно тянет, но я не даю этому имени. Я уже почти дохожу до поворота, когда ловлю себя на одной-единственной мысли, от которой хочется выругаться так же грязно, как Уизли, и так же бессмысленно: она ведь прочитает. Она увидит и, скорее всего, ей снова будет больно. Но только что я сделал так, чтобы это стало не моей проблемой. Правильно. Только почему тогда в голове всё равно звучит её фраза — самая дурацкая, самая опасная из всех: «Ты — единственный человек, которому я сейчас могу это сказать.»

Я ускоряю шаг, холодный воздух — это почти лекарство. Но, как и все лекарства, оно работает не для всех. И не всегда.

* * *

Я лежу на спине, глядя в темноту. Гойл уже давно сопит где-то справа, тяжело и ровно, как старый паровоз. Крэбб иногда переворачивается, скрипит кроватью и снова затихает. Они умеют спать так, будто мир закончился и больше ничего не может их побеспокоить. Завидная способность.

Я закрываю глаза, открываю, поворачиваюсь на бок, потом на другой, резко выдыхаю и сажусь. Кровать тихо скрипит. На секунду я замираю, прислушиваясь, но ни Гойл, ни Крэбб не реагируют. Отлично.

Я тянусь к рюкзаку у кровати, вытаскиваю футляр. Планшет остаётся внутри, он мне сейчас не нужен. Вместо него я достаю тонкую пачку сигарет. Маггловские, серые, дешёвые на вид, ничего общего с тем, что курят чистокровные аристократы на скучных приёмах. Именно поэтому они мне нравятся.

Я накидываю свитер и выхожу в коридор, знаю одно место, куда обычно никто не заглядывает. Старый кабинет ближе к восточному крылу, где окна выходят на двор. Там можно открыть створку, и ветер уносит дым быстрее, чем его успевают заметить. Идеально.

Я открываю дверь почти на ощупь, комната темна, только слабый свет из окна делает предметы чуть заметными: стол, пару стульев, шкаф с книгами. И силуэт на подоконнике. Я замираю. Он тоже неподвижен. Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга через полумрак, и в этой паузе есть что-то почти комичное. Как будто два человека одновременно поняли, что пришли сюда за одним и тем же, и теперь не знают, кто должен уйти первым.

Я делаю шаг ближе, свет падает чуть иначе, и только тогда я понимаю. Грейнджер. Она сидит на подоконнике, подтянув колени, плечи чуть сгорблены, волосы растрёпаны сильнее обычного. Лицо почти не видно, но даже в темноте ясно: она плакала. Глаза блестят, щёки влажные. На секунду мне хочется просто развернуться, но это было бы слишком… я не поддаюсь соблазну.

— Что, в раю проблемы? — спрашиваю я.

Голос звучит лениво, как будто меня это развлекает. Гермиона ничего не отвечает, только смотрит на меня тем самым взглядом, который мне иногда удается поймать. Как будто пытается прочитать не только слова, но и всё, что стоит за ними.

Я отвожу глаза первым. Не потому что проиграл в гляделки, мне надо открыть окно. Створка скрипит тихо, когда я толкаю её наружу. Ночной воздух врывается в комнату сразу. Я достаю сигарету, зажигалку, щёлкаю колёсиком, огонёк вспыхивает на секунду, освещая пальцы.

Я делаю первую затяжку и выпускаю дым в окно. Тишина между нами странная. Как будто мы оба знаем, что говорить что-то сейчас бессмысленно. Я почти успеваю решить, что так даже лучше, когда она вдруг говорит:

— Дай мне.

Я поворачиваю голову.

— Что?

— Сигарету.

На секунду я уверен, что ослышался. Грейнджер — отличница, любимица профессоров, ходячий учебник по правилам — сидит на подоконнике посреди ночи, с опухшими от слёз глазами, и просит у меня сигарету. Я смотрю на неё чуть дольше, чем нужно, и вдруг чувствую, как уголок рта начинает подниматься, потом второй.

Улыбка просачивается сквозь лицо прежде, чем я успеваю её остановить. Это… слишком абсурдно.

— Грейнджер, — говорю я тихо, протягивая сигарету, — если МакГонагалл узнает, что я снабжаю тебя маггловскими пороками, меня, боюсь, исключат.

Она берёт её молча, пальцы у неё холодные. Я подношу зажигалку, и на секунду наши лица оказываются рядом в маленьком круге света. Она делает осторожную затяжку и через секунду начинает кашлять.

Я всё-таки смеюсь, тихо, почти беззвучно.

— Великолепно, — говорю я. — Прямо образец морального падения.

Она вытирает глаза тыльной стороной ладони, всё ещё кашляя, и вдруг смотрит на меня.

— Мне не до твоих комментариев, Малфой.

Я поднимаю руки в жесте капитуляции и снова выпускаю дым в окно.

— Как скажешь.

Мы молчим. Снег за окном медленно кружится в жёлтом свете фонаря. Дым растворяется в морозном воздухе, и на секунду кажется, что весь мир сжался до этой маленькой комнаты. Я делаю ещё одну затяжку и думаю о том, что если бы кто-нибудь рассказал мне утром, чем закончится этот день, я бы, наверное, рассмеялся. Потому что происходящее действительно абсурдно.

Она всё ещё держит сигарету так, будто это какой-то сложный магический инструмент, а не кусок бумаги с табаком. Осторожно. Неловко. Как будто боится сделать что-то неправильно. Я прислоняюсь плечом к стене рядом с окном и смотрю на неё чуть внимательнее, чем стоило бы. Глаза у неё красные, не просто влажные, а опухшие, как после долгих слёз. Пряди волос прилипли к щекам, нона даже не пытается их убрать. Сердце неприятно сжимается где-то под рёбрами.

Я делаю вид, что этого не происходит.

— Осторожнее, Грейнджер, — говорю я, кивая на сигарету. — Это не перо.

Она снова делает затяжку, на этот раз осторожнее. Кашель всё равно возвращается, но слабее.

— Это… ужасно, — хрипло говорит она.

— А я предупреждал, что маггловские привычки опасны для отличниц.

Она бросает на меня короткий взгляд, на секунду в нём мелькает что-то похожее на тень улыбки. Я выпускаю дым в окно и смотрю на двор. Снег падает лениво, крупными хлопьями, которые сразу исчезают в темноте.

— Итак, — говорю я наконец, как будто мы обсуждаем что-то будничное. — Позволь угадать.

Она молчит.

— Уизли сказал какую-нибудь особенно блестящую глупость?

Никакой реакции.

— Или ты сказала её первой?

Тишина. Я поворачиваю голову и смотрю на неё.

— Ничего, — добавляю я. — Рыжие обычно быстро отходят. Через пару дней будете снова сидеть за одним столом и обсуждать, как победить зло силой дружбы.

Она резко выдыхает дым.

— Не надо делать вид, что ты всё знаешь, Малфой.

Голос тихий, но в нём появляется сталь. Я поднимаю бровь.

— Я никогда не делаю вид. Я действительно знаю.

— Нет, — она качает головой. — Ты не знаешь.

Она смотрит на сигарету в пальцах, как будто впервые замечает её.

— И я… — она замолкает на секунду, — я грущу совершенно не из-за Рона.

Слова повисают в воздухе. На секунду всё становится слишком тихим: снег за окном падает так же медленно, сигарета тлеет между пальцами, и дым тонкой струйкой уходит в мороз. Но внутри у меня что-то с новой силой неприятно сжимается, как будто холодный воздух вдруг оказался не снаружи, а под рёбрами.

Чёрт.

Я отвожу взгляд к окну и делаю ещё одну затяжку, чуть глубже, чем нужно. Дым царапает горло. Хорошо. Это помогает выиграть пару секунд.

— Тогда, — говорю я наконец, стараясь, чтобы голос звучал так же лениво, как всегда, — это ещё хуже.

Она смотрит на меня.

— Почему?

Я пожимаю плечами, будто это ничего не значит.

— Потому что если ты плачешь не из-за Уизли… значит, повод действительно серьёзный.

Секунду она молчит. Потом её губы чуть кривятся в удивлении.

— Ты правда думаешь, что всё в моём мире крутится вокруг Рона?

— Учитывая, сколько времени ты проводишь рядом с ним, — отвечаю я сухо, — гипотеза не самая безумная.

— Ты всегда всё превращаешь в шутку? — тихо спрашивает она.

— Это экономит время.

Она опускает взгляд на сигарету в своей руке. Пепел уже длинный, почти падает.

— Скажи мне одну вещь, Малфой.

— Опасная формулировка.

Она игнорирует это.

— Ты когда-нибудь… — она на секунду запинается, будто слово само по себе неудобное, — любил?

Вопрос звучит неожиданно прямо. Я коротко усмехаюсь.

— Грейнджер, это звучит так, будто ты берёшь у меня интервью для школьной газеты.

— Я серьёзно.

Она поднимает голову, и в её глазах нет ни насмешки, ни вызова, только усталость.

— Ты вообще знаешь, как это? — тихо продолжает она. — Когда человек становится… центром всего. Когда ты не можешь просто выключить это, как свет.

Я выпускаю дым в окно.

— Это звучит крайне неудобно.

Она качает головой.

— Конечно.

Пауза. Потом она тихо добавляет:

— Иногда я думаю, что тебе повезло.

Я поворачиваюсь к ней.

— Повезло?

— Да.

Она смотрит куда-то мимо меня, в тёмное окно.

— Ты так спокойно от всего отстраняешься. Как будто ничего не может тебя по-настоящему задеть.

Она чуть пожимает плечами.

— Мне хотелось бы быть такой же.

Я смотрю на Гермиону целую вечность, и впервые за долгое время мне не приходит в голову ни одного по-настоящему хорошего ответа. Я тихо усмехаюсь и забираю у неё сигарету, стряхивая пепел в окно.

— Грейнджер, любовь переоценена. Она отвратительно мешает здравому смыслу.

Она смотрит на меня, как будто пытается понять, шучу я или нет, потом тихо говорит:

— Тогда я рада, что ты никогда её не испытывал.

Пауза. В комнате становится ещё холоднее. Я уже собираюсь что-нибудь ответить, что-нибудь привычно язвительное, что-нибудь, что снова сделает всё простым и понятным. Но она добавляет:

— Потому что я бы не пожелала этого даже тебе.

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга. Я отворачиваюсь к окну, делаю затяжку и выпускаю дым в мороз.

— Сурово, — говорю я наконец.

Она чуть пожимает плечами.

— Это правда.

Я краем глаза смотрю на неё. Мне хочется спровоцировать её на откровенность, и я не знаю, с какой стороны подступиться.

— Значит, — говорю я после паузы, — всё-таки Уизли.

Она закатывает глаза.

— Ты вообще умеешь слушать?

— Периодически.

— Я же сказала, не из-за него.

— Тогда из-за кого?

— Тебе правда интересно?

— Нет, но иногда я делаю вид.

Она молчит. Потом тихо говорит:

— Просто… из-за одного идиота.

Я фыркаю.

— Список кандидатов огромный. Уточни.

Она смотрит на меня секунду, и в её взгляде появляется что-то усталое.

— Мы переписывались.

Я делаю ещё одну затяжку.

— Поздравляю.

— Малфой.

— Что?

— Не надо.

Она говорит это без злости.

— Он просто… — она запинается, подбирая слово, — интересный.

Я усмехаюсь.

— Впечатляющая характеристика.

— И иногда он говорит вещи, которые… — она запинается, — Ладно, не важно.

Я молчу. Она продолжает, глядя в окно:

— А потом сегодня он написал, что разговор ему надоел.

Сигарета между пальцами становится горячее.

— Бывает, — говорю я.

Она пожимает плечами.

— Да. Бывает.

— Грейнджер, — говорю я, стараясь вернуть голосу привычную отстраненность, — ты же понимаешь, что половина людей в этой школе исчезла бы из разговоров через пять минут, если бы им пришлось говорить с тобой о чём-то умном.

— Он не был тупым.

— Тогда это действительно трагедия.

Она наконец слезает с подоконника и еще раз буравит меня насквозь.

— Ты сегодня... удивительно терпимый.

— А ты удивительно глупо проводишь эту ночь. Плакать из-за какого-то придурка.

— В этом у вас есть что-то общее.

— Уже уходишь?

— Мне завтра рано вставать.

Она делает пару шагов к двери, потом останавливается.

— И… спасибо за сигарету.

— Не распространяйся.

Она кивает и выходит, дверь тихо закрывается. Я остаюсь у окна и несколько секунд просто смотрю на снег во дворе, потом решаю вернуться в комнату.

Достаю планшет, экран загорается холодным светом. Диалог пуст. Я открываю настройки, контакт всё ещё в списке блокированных. Несколько секунд смотрю на него.

Потом тихо выдыхаю и нажимаю: разблокировать.

Диалог возвращается. Минут пять я смотрю на пустое поле сообщения, потом печатаю.

📩 PureSoul: Кажется, луна в стрельце помутнила мой рассудок.

Я смотрю на текст, морщусь и добавляю ещё одну строку.

📩 PureSoul: Давай вернем все как было.

Сообщение уходит. Я убираю планшет в карман и снова открываю окно в спальне. Морозный воздух ударяет в лицо, и на этот раз он действительно немного помогает.

— Он сделал ЧТО? — Джинни нахаживала круги по комнате, снося все криво стоящие предметы на своём пути.

— Джин, не кричи, пожалуйста, у меня жутко болит голова, — простонала Гермиона и снова упала на подушку.

Вчерашняя ночь в слезах не могла не оставить последствий. Мало того, что глаза Гермионы выглядели так, будто их искусали тысячи пчёл, так эти же пчёлы, по ощущениям, теперь сверлили ей голову изнутри, методично и с каким-то личным удовольствием.

— Как он вообще посмел рыться в твоих вещах?! — возмущению Джинни, казалось, не было предела. — Это уже не “я волнуюсь”, это “я потерял остатки здравого смысла”!

Она развернулась так резко, что локтем задела стопку книг на тумбочке. Те опасно качнулись, но каким-то чудом устояли. Гермиона приоткрыла один глаз.

— Ты сейчас разрушишь мою комнату раньше, чем я успею окончательно разрушить свою жизнь.

— Не драматизируй, — отрезала Джинни. — Хотя нет, драматизируй. Тут есть что драматизировать. Он взял твой планшет. Без спроса. Прочитал личную переписку. А потом ещё и устроил тебе сцену?

Гермиона застонала и сильнее натянула одеяло на лоб, будто ткань могла защитить её от света, звуков, мыслей и, желательно, от всей мужской части Хогвартса разом.

— Я не хочу сейчас обсуждать, кто из нас прав, — сказала Гермиона глухо, не показывая лица. — И кто был виноватым, а кто жертвой, тоже не хочу. У меня просто нет сил.

Джинни остановилась. На секунду в комнате стало тихо, если не считать скрипа половиц под её ногами и приглушённого шума гостиной этажом ниже. Там кто-то смеялся и явно спорил о каком-то домашнем задании, и от этой обычности у Гермионы внутри неприятно сжималось. Мир не имел права звучать так нормально, когда у неё внутри всё было перекошено.

— Ладно, — уже тише сказала Джинни. — Не будем обсуждать, кто прав.

Она подошла ближе и села на край кровати. Пружины жалобно скрипнули.

— Но я всё равно считаю, что это было отвратительно.

Гермиона медленно опустила одеяло и уставилась в потолок. Белая штукатурка над ней была в тонких трещинках, похожих на линии карты дорог.

— Я тоже, — призналась она после паузы. — Просто проблема в том, что… — она запнулась, потому что даже сейчас не хотела произносить это вслух, — проблема в том, что он не совсем ошибался в том, почему это его ранило.

Джинни нахмурилась.

— Это не даёт ему права лезть туда, куда его не звали.

— Я знаю.

— Тогда почему ты говоришь так, будто защищаешь его?

Гермиона закрыла глаза. Внутри неё уже несколько дней жило мерзкое ощущение двойной неправоты: Рон вторгся в то, что ему не принадлежало, но и она сама слишком долго прятала то, что уже нельзя было честно называть “просто перепиской”. Легче всего было бы обвинить только его, но это было бы не до конца правдой.

— Потому что всё это… слишком грязно внутри, — тихо сказала она. — Не так, чтобы “вот здесь виноват он, а вот здесь — я”. А как будто кто-то взял клубок ниток, хорошенько его встряхнул, а потом ещё и намочил.

Джинни фыркнула.

— Отвратительная метафора.

— Зато точная.

Они помолчали. Гермиона осторожно села, прислонившись спиной к изголовью. Голова тут же недовольно запульсировала, и она поморщилась. Джинни заметила это и без слов протянула ей стакан воды, стоявший на тумбочке.

— Спасибо, — пробормотала Гермиона.

Вода была прохладной и немного отдавала металлическим привкусом кубка. Сейчас это казалось чуть ли не роскошью.

— Он хоть… — Джинни замялась, что для неё было почти подвигом. — Он хоть что-то сказал потом? Ну, не в стиле “ты плохая, я страдаю”, а по-человечески?

Гермиона опустила взгляд на собственные пальцы, обхватившие стакан.

— Он сказал, что чувствует себя лишним в моём мире, — тихо ответила она. — И что я всё время где-то ещё, даже когда рядом с ним.

Джинни тяжело выдохнула через нос и закатила глаза к потолку, будто просила у вселенной терпения именно на эту семью, на этот замок и на этих конкретных двух идиотов.

— Ну, это очень по-роновски, — сказала она наконец. — Сказать что-то ужасно точное так, будто сам не понимаешь, насколько это больно.

Гермиона невесело усмехнулась.

— Да.

— И что ты ему ответила?

Гермиона несколько секунд молчала. Воспоминание о вчерашнем разговоре было не резким, а вязким, как будто всё происходило под водой. Лицо Рона. Его руки. Планшет у него в пальцах.

— Что мне нужен воздух, — сказала она наконец и закрыла руками лицо, чтоб хотя бы на секунду не видеть эту комнату.

Джинни посмотрела на неё долго и внимательно.

— А он тебе правда нужен?

Гермиона сжала губы. Вот оно, самый честный вопрос из всех. Не “любит ли она Рона”. Не “нравится ли ей этот таинственный собеседник”. Не “кто виноват”. Просто — нужен ли ей воздух. Она думала, что знает ответ, но в последнее время все ответы почему-то стали ощущаться как вещи, которых касаешься в темноте: вроде понимаешь форму, но не можешь быть уверена.

— Да, — сказала она чуть слышно. — Но проблема в том, что когда ты просишь воздух у человека, который любит тебя, это почти всегда звучит как приговор.

Джинни нахмурилась, но не спорила.

— А этот… — она покрутила пальцами в воздухе, будто пытаясь поймать нужное слово, — этот твой ночной философ хотя бы стоит всего этого?

Гермиона резко подняла взгляд, слово “стоит” резануло по ушам. Потому что речь была уже не о нём как о человеке и не о Роне как о партнёре. Речь шла о цене. О том, что одно чувство вдруг начинает измеряться другим, а она не хотела так думать. Не хотела ставить ценник на каждого из участников ее личной драмы.

— Я не знаю, — честно сказала она. — И, наверное, в этом всё самое плохое.

В комнате снова повисла тишина. За дверью кто-то пробежал по коридору, затем раздался звонкий смех Лаванды. Мир продолжал жить, как будто ничего важного не случилось.

— Что ты сейчас хочешь сделать? — спросила Джинни мягче.

Гермиона уставилась в окно. По стеклу медленно ползла тонкая струйка дождя.

— Исчезнуть дня на два.

— Это не вариант.

— Знаю.

— Тогда второй вопрос, — Джинни чуть подтянула колени к груди. — Ты хочешь с ним поговорить?

Гермиона не стала уточнять, с кем именно. С Роном? С PureSoul? С самой собой? Все варианты звучали одинаково изматывающе.

— Не сейчас, — сказала она после долгой паузы.

И, произнеся это, вдруг поняла, насколько это правда, потому что если она откроет рот до того, как поймёт хоть что-то внутри себя, оттуда снова выйдут только обломки.

Джинни медленно кивнула, будто приняла этот ответ как временное перемирие.

— Тогда сегодня ты никуда не идёшь одна, — заявила она. — И не запираешься здесь до вечера с видом трагической героини. Я тебе этого не позволю.

— Очень благородно, — пробормотала Гермиона.

— Я серьёзно.

— Я вижу.

— И ещё, — Джинни прищурилась, — если Рон попытается сейчас строить из себя вселенскую жертву, я его укушу.

— Джинни…

— Не сильно. Но чувствительно.

Несмотря ни на что, Гермиона фыркнула. Смех вышел слабым, но настоящим. Джинни тут же победно ткнула в неё пальцем:

— Вот. Уже лучше.

— Ничего не лучше, — возразила Гермиона, но без прежней тяжести.

— Конечно, нет. Всё ужасно, ты разбита, мужчины — катастрофа, мир трещит по швам, — согласилась Джинни. — Но ты хотя бы выпила воды. Это уже прогресс.

Гермиона покачала головой и впервые за это утро почувствовала не облегчение (до него было ещё далеко), а нечто более скромное. Как будто бетонная плита на груди не исчезла, но кто-то хотя бы подложил под неё руки.

За окном дождь всё ещё не решался стать настоящим. В комнате пахло мокрой шерстью, чернилами и чем-то сладким, наверное, Лаванда оставила на столе открытый пакет драже. Жизнь не стала легче. Ничего не прояснилось. Но, может быть, хотя бы сегодня от неё не требовалось ничего решать.

Гермиона откинулась на подушки, прикрыла глаза и тихо выдохнула.

— Не сейчас, — повторила она уже не для Джинни, а для себя.

* * *

Джинни ушла только через полчаса, и то после того, как заставила Гермиону съесть кусок тоста, выпить ещё воды и пообещать, что та хотя бы попытается выйти из комнаты до вечера.

Обещание было дано в слабой форме и без юридической силы, но Джинни, кажется, сочла это победой.

Когда дверь за ней закрылась, в спальне стало слишком тихо. Не уютно-тихо, а так, как бывает после долгого разговора, в котором из тебя вынули что-то важное и оставили лежать на виду. Гермиона ещё немного посидела на кровати, подтянув колени к груди, потом медленно встала.

Зеркало показало всё, что она и так знала: опухшие глаза, тусклую кожу, волосы, с которыми ночь явно воевала и, судя по результату, победила.

Она собрала их в низкий хвост, остановилась, распустила снова. Потом просто заправила прядь за ухо и уставилась на своё отражение с почти раздражённой прямотой. Она не могла пролежать здесь до вечера и надеяться, что всё само каким-то образом уложится в голове. Не уложится. Она знала это слишком хорошо. Мысли, которым не дали формы вовремя, начинали гнить изнутри. И тогда уже становилось не просто больно, а грязно.

Если бы она не поговорила сегодня, завтра было бы хуже, послезавтра — невыносимо. А потом это снова стало бы тем, чем уже почти стало: клубком недосказанности, в который оба только глубже зарывались бы пальцами, пытаясь распутать, и только сильнее затягивали узлы.

Гермиона надела теплый свитер, не потому что ей было холодно, а потому что без неё чувствовала себя слишком открытой. На лестнице вниз каждый шаг отдавался у неё в висках, но боль теперь была даже полезной — как напоминание, что тело ещё здесь, с ним можно иметь дело.

В гостиной было людно. Не критически, но достаточно, чтобы стало ясно: говорить здесь нельзя. Первокурсники спорили у камина из-за шахмат, Лаванда с Парвати устроились у окна с тетрадями и, судя по виду, не столько писали эссе, сколько обсуждали кого-то с шестого курса. Несколько парней у входа в спальни громко смеялись над чем-то, видимо, связанным с квиддичем.

Рона видно не было. Сначала Гермиона даже почувствовала короткий приступ малодушного облегчения, а потом тут же разозлилась на себя за него.

— Ищешь кого-то? — спросил Гарри, появившись рядом так тихо, что она вздрогнула.

Он держал в руках чашку с чаем и выглядел слишком понимающим для человека, который, вообще-то, ничего не должен был понимать настолько хорошо.

— Рона, — ответила она прямо.

Гарри понимающе кивнул.

— Он был у окна минут десять назад. Потом ушёл в сторону совятни. Или, может, на лестницу к башне. Я не очень следил.

Она коротко кивнула.

— Спасибо.

Гарри помолчал, потом осторожно сказал:

— Гермиона…

Она подняла глаза.

— Если хочешь, я могу… не знаю. Задержать кого-нибудь. Или сделать вид, что мне срочно нужен Рон. Или наоборот.

— Нет, — сказала она быстрее, чем следовало. Потом мягче добавила: — Спасибо, правда. Но я справлюсь.

Гарри кивнул снова, и в его лице было то редкое выражение, которое появлялось у него только в моменты, когда он понимал, что не может никого спасти, и потому хотя бы старался не мешать.

— Тогда удачи, — сказал он.

Гермиона криво усмехнулась:

— Звучит так, будто я иду на казнь.

— Я вообще-то хотел сказать “на трудный разговор”, — заметил Гарри. — Но, да, звучание примерно то же.

Она фыркнула, совсем коротко, и пошла к выходу.

В коридоре было прохладнее. Гермиона сначала действительно направилась к лестнице на башню, потом свернула, увидев впереди знакомую рыжую фигуру. Рон стоял у длинного окна в нише, прислонившись плечом к стене, и смотрел наружу. Просто стоял так, будто не знал, куда деть руки, если не сунуть их в карманы. За стеклом моросил тот же самый нерешительный дождь, и двор Хогвартса выглядел размытым, как рисунок, по которому провели мокрой ладонью.

Он обернулся почти сразу, словно почувствовал её взгляд раньше, чем услышал шаги.

На секунду никто из них не заговорил.

— Привет, — сказала Гермиона.

Было странно, как обычные слова после некоторых ночей начинают звучать почти нелепо.

— Привет, — отозвался он.

Он выглядел усталым, будто не спал неделю, под глазами залегли тени, волосы были влажными на концах, видимо, он недавно умывался, пытаясь прийти в себя.

— Я искала тебя, — сказала она.

Рон коротко кивнул, как будто это и так было понятно.

— Ага.

Гермиона подошла ближе, но не слишком, оставив между ними расстояние в пару шагов.

— Нам нужно поговорить, — сказала она.

Уголок его рта дёрнулся в невесёлой тени улыбки.

— Обычно после этой фразы ничего хорошего не происходит.

— Да, — честно сказала она. — Боюсь, так и есть.

Он отвернулся к окну на секунду, потом снова посмотрел на неё.

— Ладно. Говори.

В голосе не было вызова, только готовность выдержать удар, если уж тот всё равно идёт.

Гермиона очень ясно ощутила, что ещё может отступить. Ещё может сказать что-нибудь безопасное: что ей просто нужно время, что они устали, что не надо принимать решений сгоряча, что все слишком остро реагируют после вчерашнего.

Все эти фразы уже стояли у неё на языке, ровные, мягкие, неправильные.

Но она не хотела больше быть ни мягкой, ни неправильной.

— Я не думаю, что мы должны продолжать быть вместе, — сказала она.

Слова прозвучали тише, чем она ожидала, будто она сама испугалась того, что говорит. Рон не моргнул. Только пальцы у него в карманах, видимо, сжались сильнее, потому что ткань на рукаве едва заметно натянулась.

— Вот так сразу? — спросил он.

Гермиона закрыла глаза на полсекунды.

— Не сразу, Рон. Именно в том и дело, что не сразу.

Он перевёл взгляд на стекло, будто размытый дождём двор был сейчас более понятным зрелищем, чем она.

— Это из-за вчерашнего? — спросил он после паузы.

— Не только.

— Но и из-за вчерашнего тоже.

— Да, — сказала она. — Но не потому, что ты меня обидел. То есть… — она выдохнула и раздражённо качнула головой, — обидел, конечно. Это было ужасно. Но если говорить честно, то дело не в одном вечере.

Он кивнул. Очень медленно.

— Тогда в чём?

Вот он. Тот вопрос, из-за которого она и не спала толком половину последних недель. Потому что не было одного красивого, правильного ответа. Было множество маленьких, неудобных правд, которые вместе складывались в нечто уже неотменяемое.

— В том, что ты хочешь от меня чего-то настоящего и полного, — сказала она, подбирая слова не ради красоты, а ради точности. — А я всё время чувствую, что не могу дать это тебе так, как ты заслуживаешь.

Он коротко, резко усмехнулся.

— Опять “заслуживаю”.

— Не передёргивай.

— А как не передёргивать, если ты говоришь так, будто увольняешь меня с должности собственного парня по этическим соображениям?

Гермиона вздрогнула от того, насколько в его голосе было усталого сарказма. И насколько он был заслуженным.

— Я пытаюсь не делать тебе ещё больнее, — тихо сказала она.

— Поздно, — ответил он.

Они помолчали. Где-то дальше по коридору хлопнула дверь, пробежали двое младших учеников, и снова стало тихо. Всё в Хогвартсе удивительным образом всегда умело продолжаться рядом с катастрофой, не замечая её.

— Я люблю тебя, — сказала Гермиона вдруг, почти с раздражением, потому что это было важно, а звучало слишком просто. — В этом же и проблема. Я люблю тебя и очень боюсь тебя потерять. И ты чертовски прав, что я… не до конца с тобой. Как будто часть меня всё время остаётся в стороне и живёт свою жизнь. И чем сильнее я чувствую, как тебе нужно, чтобы я была с тобой целиком и полностью, тем сильнее внутри меня что-то закрывается и отдаляется.

Она говорила быстро теперь, пока смелости внутри хватало продолжить этот бессвязный поток слов.

— Это не потому, что ты плохой. И не потому, что я хочу сделать тебе больно. И не потому, что мне с тобой плохо. Мне с тобой как раз очень хорошо, Рон. В этом и дело. Мне хорошо, тепло, спокойно, смешно, безопасно. Но я всё равно не чувствую… — она запнулась, потому что это слово было слишком жестоким, — полноты. И если я сделаю вид, что это просто этап, что это пройдёт, что ещё чуть-чуть — и я стану такой, какой тебе нужно, я буду врать тебе в лицо.

Рон слушал, не перебивая. Лицо у него стало очень неподвижным, и от этого Гермионе было ещё страшнее. Она почти физически чувствовала, как он пытается не пропустить ни одного слова, потому что это, возможно, единственный раз, когда она говорит всё до конца.

— А я не хочу тебе врать, — закончила она тихо.

Он долго ничего не говорил.

— И что, — спросил он наконец, — ты думаешь, это будет лучше? Вот так?

Она почти не выдержала его взгляда.

— Нет, — сказала честно. — Не лучше. Просто… правильнее.

— Для кого?

Вопрос прозвучал тихо, без нажима, и именно этим пробил её сильнее всего.

— Для нас обоих, — ответила она, но голос предательски дрогнул.

Рон посмотрел на неё ещё несколько секунд. Потом отвернулся и провёл рукой по лицу.

— Знаешь, что самое паршивое? — сказал он, и в его голосе вдруг не осталось ни злости, ни сарказма. Только усталость. — Я ведь всё это уже знал. Не словами, не вот так, но… знал. Чувствовал кожей, если это можно так назвать.

Он опёрся ладонью о подоконник.

— Просто я всё надеялся, что это я накручиваю. Что если быть рядом достаточно долго, если не давить, если подождать, если не лезть — то однажды ты просто… будешь моей. По-настоящему.

Гермиона сжала губы так, что стало больно.

— Прости, — прошептала она.

Он кивнул, не глядя на неё.

— Ага.

Потом он вдруг повернулся к ней снова.

— Скажи мне одну вещь честно, — сказал он. — Только один раз. Без того, чтобы беречь меня, ладно?

Она кивнула, уже почти не дыша.

— Если бы я не хотел от тебя так много… — он запнулся, но всё-таки договорил: — если бы мне хватало того, что ты можешь дать… ты бы всё равно ушла?

Гермиона почувствовала, как внутри что-то с треском ломается. И ответ на этот вопрос был ужасен именно тем, что в нём нельзя было солгать из милосердия. Потому что он всё равно услышал бы ложь.

— Я не знаю, — сказала она, и слёзы снова подступили мгновенно. — Правда не знаю. Но я не хочу, чтобы твоей любви становилось меньше только ради того, чтобы я могла рядом не чувствовать себя виноватой.

Рон смотрел на неё неподвижно.

— Хороший ответ, — сказал он. — Отвратительный, но хороший.

Он попытался усмехнуться, и именно это добило Гермиону окончательно. Слёзы сорвались сразу, без предупреждения. Она закрыла лицо рукой, чувствуя себя беспомощной, смешной, маленькой и совершенно неспособной сделать хоть что-то правильно.

— Чёрт, Гермиона… — тихо сказал Рон.

Он подошёл к ней в два шага и остановился совсем рядом, будто всё ещё спрашивал разрешения просто быть рядом с её болью. Она сама уткнулась лбом ему в плечо, и это было самым жестоким в мире утешением: привычное место, которое уже переставало быть её местом.

Рон обнял её, крепко и без изящества. Просто держал.

— Я не хочу, чтобы ты плакала из-за меня, — пробормотал он ей в волосы.

Гермиона всхлипнула и почти рассмеялась от этой нелепой, невозможной фразы.

— Слишком поздно, — сказала она сквозь слёзы.

Рон тоже всхлипнул. Они стояли так недолго, несколько секунд, хотя, может, и минут. Этого было достаточно, чтобы всё внутри стало ещё больнее и невыносимее. Рон отстранился первым. Осторожно. Как будто отлеплял от себя что-то родное.

— Ладно, — сказал он, выпрямляясь. — Ладно.

Гермиона вытерла лицо ладонью, беспомощно, по-детски.

— Ты, наверное, меня ненавидишь, — выдохнула она.

Он посмотрел на неё так уставше, что ей захотелось взять эти слова обратно.

— Нет, — сказал он. — Вот в этом и проблема. Я, к сожалению, тебя всё ещё очень люблю.

Новый ком слёз подступил так резко, что она только мотнула головой, не в силах выговорить ничего внятного.

— Рон… — она сглотнула. — Мы же… останемся друзьями?

Он не ответил сразу. Несколько секунд просто смотрел куда-то мимо неё, будто там, в пустом коридоре за её плечом, было проще найти правильные слова.

— Я не знаю, Гермиона, — сказал он наконец. — Не сегодня.

Он сделал шаг назад.

— Мне, наверное, лучше уйти сейчас, пока я не начал говорить какие-нибудь совсем идиотские вещи.

— Рон…

— Нет, правда, — он поднял руку, останавливая её. — Не надо. Мы уже сказали всё важное. Остальное только испортит.

Он попытался улыбнуться, но вышло ужасно.

— Увидимся, Гермиона.

— Увидимся, — ответила она почти неслышно.

Коридор вдруг показался ей слишком длинным, слишком пустым, слишком тихим для того, что только что произошло. Она стояла у окна, смотрела на дождь, который никак не мог решить, стать ли ему настоящим ливнем или так и остаться жалкой моросью, и чувствовала только одно: потерю. Медленную, тихую, взрослую потерю, у которой не было ни одной красивой стороны.

Когда Гермиона наконец сдвинулась с места, ноги держали её удивительно плохо. Не театрально, не настолько, чтобы рухнуть, а так, будто тело не успели предупредить, что теперь нужно жить в немного другом мире.

Наверх она поднималась медленно, держась рукой за холодный камень стены. В спальне по-прежнему никого не было, и это было почти милосердно.

Она закрыла за собой дверь, сняла мантию, не повесив, просто уронила на спинку стула и села на кровать. Потом легла поперёк покрывала, не разуваясь, уткнулась взглядом в потолок и вдруг с пугающей ясностью поняла: вот и всё.

Не “может быть, всё”.

Не “пока что всё”.

Не “на сегодня всё”.

А именно всё.

И от этой окончательности стало так пусто, что даже слёзы на секунду отступили, будто телу нужно было сначала осознать масштаб ампутации, прежде чем снова начать болеть.

За окном всё ещё шёл тот нелепый нерешительный дождь.

Гермиона повернулась на бок, подтянула к себе подушку и прижалась к ней лицом, будто та могла удержать хоть что-то на месте.

Ей казалось, что после честности должно стать легче, но, видимо, правда была просто ещё одной формой боли.

Она не сразу поняла, что именно ищет. Просто открыла тумбочку, потому что не могла лежать на месте, не могла больше смотреть в потолок, не могла ещё одну минуту существовать в этой комнате, где всё было слишком неподвижно и слишком знакомо. Пальцы машинально перебирали мелочи: запасное перо, старую заколку, свернутую ленточку, пузырёк засохших чернил, шоколадную обёртку, которую она почему-то так и не выбросила.

Нащупав что-то прохладное и гладкое, она замерла.

Браслет.

Тонкая серебристая цепочка с маленькой подвеской в виде морской раковины, совсем крошечной, почти невесомой. Если не знать, можно было бы и не заметить, что она вообще там есть. Но Гермиона знала. Она вытащила браслет из ящика медленно, как будто боялась, что тот может рассыпаться от неосторожного движения. На секунду ей даже стало смешно — конечно, именно это. Разумеется, именно сейчас.

Она положила браслет на ладонь, и серебро сразу вспыхнуло тусклым отсветом в вечернем свете. Маленькая раковина качнулась, задела кожу, и в то же мгновение память раскрылась внутри так резко, будто кто-то распахнул окно.

Сентябрь. Её день рождения. Это был один из тех дней, которые сначала кажутся почти случайными, а потом почему-то остаются в памяти ярче, чем большие праздники и громкие признания.

Она помнила то утро до мелочей, как Гарри и Джинни вели себя подозрительно одинаково-невинно. Как Рон слишком старательно делал вид, что ничего особенного не происходит, и этим выдавал себя с головой. Как ей не дали спокойно выпить чай и почти силой утащили из Большого зала, пока она ещё пыталась выяснить, почему Джинни так хитро улыбается, а Гарри упорно прячет что-то в кармане мантии.

— Вы ведёте себя как плохие заговорщики, — сказала тогда Гермиона, пытаясь не улыбаться.

— Это потому что хорошие не палятся, — ответила Джинни.

— А мы, значит, палимся? — возмутился Гарри.

— Ты особенно, — спокойно сказала Гермиона.

— Неправда, — пробурчал он.

— Правда, — хором ответили Джинни и Рон.

И только потом, уже во внутреннем дворике, Рон вытащил из кармана небольшой стеклянный шарик на цепочке. Портключ. Тогда у неё впервые по-настоящему перехватило дыхание.

— Вы что… — начала она, глядя то на шарик, внутри которого лениво переливалась золотистая искра, то на их лица.

— С днём рождения, — сказал Гарри, и в его голосе уже слышался смех.

— Всего один день, — добавила Джинни. — До вечера вернёмся.

— Рон полгода копил на свою часть, между прочим, — сдала брата Джинни с тем самым безжалостным удовольствием, которым обладают только младшие сёстры.

— Джинни! — Рон вспыхнул мгновенно.

— Что? Это правда.

Гермиона посмотрела на него тогда так, будто впервые увидела что-то очень хрупкое и очень важное.

— Ты… — только и смогла она выговорить.

— Ну, — Рон пожал плечами с такой нарочитой небрежностью, что стало ещё очевиднее, как сильно он волнуется, — ты всё время учишься. А я подумал… может, тебе будет полезно один раз в жизни не думать.

— Мы планировали это весь год, — по-заговорщицки прошептал Гарри и потер руку об руку в предвкушении.

А потом был рывок портключа — тот самый, к которому невозможно привыкнуть до конца. Резкий, неудобный, тянущий куда-то изнутри, как если бы тебя на секунду вывернули через саму себя. Земля ушла из-под ног, небо смазалось, воздух исчез, и через мгновение всё закончилось.

Италия встретила их светом. Не просто солнцем, а светом, который был другим по качеству, тёплым, густым, почти золотым. Небо было таким ярким, что Гермиона сначала прищурилась, а потом рассмеялась — без причины, от одного только ощущения, что вокруг слишком красиво, чтобы оставаться серьёзной.

Они оказались в маленьком приморском городке, название которого она тогда едва запомнила, слишком занятая тем, чтобы просто смотреть по сторонам. Белые стены домов, зелёные ставни, узкие улочки, по которым лениво стекал полдень. Балконы в цветах, бельё, сохнущее на верёвках, старик у булочной, который даже не поднял глаз, когда они прошли мимо, как будто четверо подростков, свалившихся в его город из магического мира, были не самым странным, что он видел.

И море.

Море ударило по ней запахом соли, тёплым ветром, чем-то солнечным и живым. Оно лежало за домами, синее до невозможности, с белыми полосами пены у камней, и Гермиона тогда замерла посреди улицы, просто чтобы посмотреть.

— Ну? — Рон остановился рядом. — Стоило того?

Она кивнула, не отрывая взгляда.

— Да.

Это “да” было таким простым и таким искренним, что у него сразу порозовели уши. Они спустились к воде почти бегом, и потом всё смешалось в один длинный, сияющий день, который вспоминался не отдельными событиями, а ощущениями. Тёплый песок под ногами.

Смех Джинни, когда Гарри плеснул в неё водой слишком сильно и получил ответный удар волной.

Рон, который сначала делал вид, что не собирается лезть в море, потому что “вода наверняка ледяная”, а через пять минут уже нырял глубже всех и потом, мокрый и взъерошенный, выглядел таким счастливым, будто ему снова двенадцать.

Гермиона, у которой волосы тут же превратились в солёную катастрофу, и Джинни, заявившая, что “в Италии даже твои кудри выглядят романтично”.

Они купались до тех пор, пока кожа не начала гореть от солнца, потом сидели на камнях, сохли прямо на ветру и ели пасту в маленьком кафе у самой набережной.

Гермиона до сих пор помнила вкус той пасты, горячей, с чесноком, базиликом и помидорами, такими сладкими, будто они вообще не имели отношения к привычным овощам из школьной кухни. Гарри съел свою порцию быстрее всех и потом безо всякого стыда доедал у Джинни оливки. Джинни возмущалась, но не слишком убедительно. А Рон смотрел на меню так, будто хотел заказать ещё всё остальное “чисто для исследования местной культуры”.

— Ты сейчас лопнешь, — сказала тогда Гермиона.

— Не исключено, — ответил он с набитым ртом. — Но я умру счастливым и в Италии. Это важно.

— Какая трагичная надпись на могиле, — заметил Гарри.

— “Здесь покоится Рон Уизли. Пал в бою с пастой”, — добавила Джинни.

— Это была бы красивая смерть, — совершенно серьёзно сказал Рон.

Гермиона тогда смеялась так сильно, что едва не уронила вилку.

А потом было мороженое. Настоящее, итальянское, которое таяло быстрее, чем они успевали его есть. Джинни взяла лимонное и сразу объявила его слишком кислым, но доела всё равно. Гарри выбрал фисташковое и потом полдня защищал этот выбор так, будто от него зависела его честь. Рон взял сразу три вкуса “на всякий случай”, а Гермиона — что-то сливочное с апельсиновой цедрой, и до сих пор, стоило ей иногда почувствовать похожий запах, внутри вспыхивало то самое сентябрьское солнце.

Они бродили по городу без всякой цели. Покупали ерунду в сувенирных лавках. Гарри зачем-то купил нелепую открытку с нарисованным ослом и пытался убедить всех, что это “искусство”. Джинни примеряла шляпы и посылала им проклятия, когда друзья смеялись слишком громко. Рон тащил за собой бумажный пакет с какими-то карамельными орешками, которые местная продавщица всучила ему с улыбкой и таким потоком итальянской речи, что он только беспомощно кивал и сказал потом:

— Я, кажется, либо купил сладости, либо пообещал на ней жениться.

— Довольно близкие вещи, если честно, — заметила Джинни.

Ближе к вечеру они сидели у моря, когда солнце уже начинало опускаться ниже и окрашивать всё в тот невозможный золотисто-розовый свет, который всегда выглядит слишком красивым, чтобы принадлежать реальности.

Джинни и Гарри ушли чуть дальше по берегу, споря о чём-то вполголоса. Гермиона сидела, подтянув колени к груди, и смотрела, как вода становится темнее. Волны накатывали мягко, ритмично, и впервые за долгое время внутри неё было не пусто и не тревожно, а просто тихо. Рон подошёл не сразу. Сел рядом, не слишком близко, но так, чтобы их плечи почти касались.

— Ну? — спросил он. — Стоило вытащить тебя из библиотеки?

Она повернулась к нему. От солнца волосы у него казались почти медными. На носу и скулах уже выступили веснушки чуть ярче обычного, а на шее, кажется, был след от ремешка очков Гарри, которые он зачем-то примерял и потом забыл вернуть.

— Стоило, — сказала она. — Это лучший день рождения в моей жизни.

Он улыбнулся быстро, почти смущённо.

— Хорошо.

Потом замолчал, будто собираясь с чем-то важным.

— Вообще-то… это не всё.

Гермиона приподняла брови.

— Что значит “не всё”?

— Ну, — он полез в карман шортов и несколько секунд возился так долго, что она уже начала подозревать катастрофу. — Я просто… это… хотел ещё кое-что подарить. Не смейся только.

— Обещать не буду, — честно сказала она.

Он достал маленькую коробочку, совсем простую, без лент и красивых упаковок. Обычную, почти нелепую на фоне моря и солнца. Гермиона открыла её и увидела серебристый браслет, тонкий, с крошечной раковиной.

— Рон… — выдохнула она тогда.

Он мгновенно напрягся.

— Если не нравится, это нормально, — сказал он слишком быстро. — Я просто увидел его в лавке у моря и подумал… ну… ты любишь такие маленькие штуки, которые ничего не кричат. И это типа… — он поморщился, — не знаю. Символично? Мерлин, как это тупо звучит.

Она посмотрела на него так долго, что он уже явно начал жалеть о всём сразу.

— Это совершенно не тупо, — сказала она. — Помоги же мне!

Он тогда сам застегнул ей браслет, очень неловко, дважды промахнувшись мимо застёжки, чертыхнувшись себе под нос и покраснев так, будто совершал не ювелирную операцию, а признание в государственной измене.

— Вот, — сказал он наконец. — Теперь официально.

— Официально что?

— Официально у тебя есть вещь, которая будет напоминать, что ты иногда обязана отдыхать.

— Очень властно с твоей стороны.

— Да, — важно кивнул он. — Я вообще тиран.

Она тогда засмеялась и поцеловала его в щёку, Рон же замер так, будто мир на секунду перестал двигаться.

Память оборвалась так же резко, как началась.

Гермиона сидела на своей кровати, всё ещё держа браслет на ладони. За окном уже темнело, и дождь теперь стучал по стеклу чуть увереннее. Комната была та же самая, воздух тот же, тумбочка та же — только внутри как будто прошла целая жизнь с того сентябрьского дня. Она осторожно провела пальцем по маленькой раковине.

Сколько же в них было настоящего, подумала она с усталой, почти беззащитной болью. Не идеального, не “судьбоносного”, а настоящего — смех, море, паста, мокрые волосы, тепло плеча рядом, неуклюжий мальчик, который полгода копил деньги, чтобы вытащить её в Италию на один день, потому что ему казалось, что она слишком редко дышит полной грудью.

Вот что было самым страшным. Ничего из этого не было ложью. Именно поэтому отпускать оказалось так мучительно, между ними было слишком много хорошего, слишком много живого, слишком много такого, что она не сможет однажды просто записать в ошибки молодости.

Это, пожалуй, является самой мучительной частью расставаний — память не сотрудничает с логикой. Сердце не понимает аргументов. Оно не выстраивает факты в правильную последовательность и не соглашается с тем, что честность полезна всем участникам процесса. Оно просто продолжает хранить лучшее, как будто хорошее по умолчанию должно спасать всё остальное.

Но не спасает.

Гермиона сжала браслет в ладони и только теперь заметила, что плачет снова. Слёзы текли так тихо, что она сама поняла это не сразу. Она вытерла щёки тыльной стороной ладони и после долгой паузы всё-таки застегнула браслет обратно на запястье. Раковина легла на кожу прохладно и знакомо. На секунду ей захотелось снять его снова, убрать подальше, спрятать в самый дальний угол ящика, как прячут вещи, на которые пока невозможно смотреть. Но она не сняла.

* * *

Утром раковина всё ещё холодила кожу. Гермиона поднялась, медленно, почти не чувствуя ног. За окном стояло то хмурое, бесцветное утро, которое не обещает ничего, кроме продолжения. В спальне было тихо: Лаванда и Парвати уже ушли вниз, оставив после себя только запах духов и разбросанные на покрывале заколки.

На стуле висела её мантия. На столе лежали книги. Мир продолжал быть миром, и это казалось почти неприличным. Она причесалась, оделась, расправила рукава, снова посмотрела на браслет и, поколебавшись секунду, всё-таки прикрыла его манжетой свитера.

Когда она спустилась в гостиную, первым, что она увидела, был Рон. Разумеется. Он сидел у камина рядом с Гарри, и всё в этой картине было слишком знакомым: его рыжая голова чуть наклонена вперёд, локоть небрежно на спинке кресла, газета в руках, которую он явно не читал, и Гарри рядом — как будто некоторые вещи в мире всё-таки были слишком основательны, чтобы рассыпаться сразу.

Гермиона остановилась на полшага. Рон поднял глаза почти мгновенно. И вот это было хуже всего: всё продолжало работать по-старому. Взгляды всё ещё находили друг друга в толпе. Тело всё ещё помнило расстояния. Сердце всё ещё сжималось так, будто вчерашний разговор ничего не отменил.

— Доброе утро, — сказал он.

Просто, спокойно. Почти осторожно. Гермиона кивнула.

— Доброе.

И прошла мимо, просто потому, что остановиться рядом сейчас значило бы снова распороть всё только-только зашитое на живую нитку. Она села у окна, подальше от камина и общего тепла, достала книгу, раскрыла её на середине и не прочитала ни строчки. Слова расплывались. В коридоре Пивз, кажется, снова носился по лестницам, орал что-то про трагедию молодости и украденные пирожки. Обычная школьная жизнь шла вперёд с той оскорбительной уверенностью, будто в ней не должно быть никаких пауз для чужих личных катастроф.

Гермиона смотрела в книгу и чувствовала только одно: она не знала, как теперь жить внутри этой обычности. Как идти на завтрак, если там Рон. Как поднимать голову на уроке, если там Рон. Как смеяться над чем-то, если рядом Рон. Как не искать глазами его лицо каждые несколько минут просто по старой, глупой, телесной памяти.

Её пальцы сами собой нашли край рукава и нащупали под тканью браслет. Браслет из прошлого, которое ещё вчера казалось частью её будущего.

Гермиона резко закрыла книгу, и звук вышел чуть громче, чем следовало. Несколько человек в гостиной обернулись. Гарри тоже поднял глаза, а вот Рон не повернулся — или сделал вид, что не услышал.

Она встала, взяла сумку и пошла к выходу, чувствуя на себе тяжёлую, тёплую, слишком ощутимую гравитацию того, что остаётся между людьми даже после слов “всё”.

И именно тогда Гермиона впервые очень ясно поняла: самое трудное началось не в тот момент, когда они расстались. Самое трудное начиналось теперь — когда надо было жить дальше так, будто мир не развалился, и почему-то ни одна из его частей не собиралась делать это за неё.

* * *

После расставаний не бывает музыки. Никто не выключает свет в коридорах. Не замирают лестницы. Не рушатся башни. За завтраком всё так же звенят ложки о тарелки, кто-то спорит о квиддиче, кто-то роняет тыквенный сок на мантию и ругается, как будто это действительно самое большое несчастье на свете.

Мир вообще удивительно плохо чувствует чужие катастрофы. Гермиона поняла это уже к полудню. Хогвартс не просто жил, он был полон той обычной, почти возмутительной энергии, которую невозможно остановить одним человеческим горем. На третьем этаже кто-то запускал зачарованные бумажные звёзды прямо под потолок, и они время от времени взрывались золотыми искрами. У кабинета чар две девочки с пятого курса спорили, не на жизнь, а на смерть, кто из преподавателей тайно красит волосы. В библиотеке мадам Пинс отчитывала первокурсника за то, что тот положил книгу лицом вниз, как будто совершил надругательство над историей магии.

А Гермиона шла через всё это и чувствовала себя так, будто её вынули из собственного тела и оставили наблюдать со стороны.

К обеду она уже успела:

— ответить у МакГонагалл без единой ошибки,

— записать короткую лекцию Снейпа автоматически, почти не понимая смысла,

— трижды услышать своё имя,

— дважды не откликнуться,

и один раз поймать взгляд Рона в отражении окна, когда он, видимо, подумал, что она не заметит. Она заметила.

Она замечала всё.

Вот в чём была проблема: боль не делала её менее внимательной. Наоборот. Всё вокруг стало слишком резким, слишком отчётливым. Смех — громче. Свет — ярче. Чужие руки, чужие взгляды, чужие интонации — почти невыносимо осязаемыми.

На перемене между уроками Гарри догнал её у лестницы.

— Гермиона.

Она остановилась. Он выглядел осторожным, как человек, которому хочется спросить слишком многое, но он уже научился не лезть туда, где его не звали.

— Ты в порядке?

Этот вопрос был почти смешным. Непроизвольно, на её глаза навернулись слезы.

— Конечно, — сказала Гермиона раньше, чем успела подумать.

Гарри посмотрел на неё так долго, что ей стало стыдно.

— Если хочешь поговорить, — сказал он наконец, — найди меня в общей гостинной до четырех, у меня потом тренировака.

— Хорошо, не переживай.

Гермиона дождалась, пока он уйдёт, и только потом прислонилась плечом к холодной стене, закрывая глаза. Ей хотелось тишины. Такой, где не нужно всё время быть в контакте с самой собой, с воспоминаниями, с ощущением, что в груди осталось пустое место, форма которого слишком точно совпадает с человеком, от которого ты ушла сама. Но вместо тишины внутри неё жила странная, рваная двойственность.

Она скучала по Рону. По его смеху, который слышала даже сквозь стены. По тому, как он всегда садился слишком близко. По тому, как из любой чепухи делал событие. По тому, что рядом с ним жизнь никогда не бывала до конца серьёзной. И одновременно — она знала, что поступила правильно.

Вот это и было самым мучительным: две правды, которые не отменяли друг друга. Ни одна книга, к её огромному раздражению, не объясняла, как жить внутри таких противоречий, не превращаясь в собственную ошибку.

На последнем уроке она поймала себя на том, что смотрит в окно слишком долго. За стеклом снова моросило. Снегодождь теперь казался почти личным издевательством — серым, вязким, бесконечно нерешительным, как будто даже погода не могла взять на себя труд стать чем-то определённым.

Когда звонок наконец разрезал аудиторию, Гермиона так резко закрыла тетрадь, что перо скатилось на пол. Она наклонилась поднять его, и только тогда заметила, что рукав снова задрался, открывая браслет. Маленькая раковина качнулась у самого запястья. Почему-то именно это добило её сильнее всего за весь день, эта крошечная, нелепая вещь, которую он однажды застёгивал дрожащими пальцами где-то у моря, смеясь и краснея одновременно. Она резко натянула рукав обратно и выпрямилась, чувствуя, как горло снова сжимается.

Нет. Только не здесь, не посреди коридора. Не между старшекурсниками и шёпотом про эссе. Не под взглядом людей, которые всё равно решат, что она просто устала.

Она почти бегом добралась до спальни, закрыла за собой дверь, села на кровать. Просидев неподвижно минут пять, Гермиона будто бы очнулась ото сна и достала планшет. Экран светился в полутьме спальни почти вызывающе спокойно. Гермиона смотрела на него так, будто планшет был не просто вещью, а дверью. Не в другой мир (это было бы слишком романтично даже для её нынешнего состояния), но хотя бы в место, где от неё не требовалось немедленно быть собранной, вежливой, взрослой и уверенной в собственных решениях.

На экране по-прежнему висел его ник. PureSoul с его "давай всё вернём как было". Как иронично. Несмотря на ужасный укол обиды в тот вечер, те мысли и эмоции отдавали внутри лишь глухим эхом и казались ей детской глупостью на фоне всего происходящего теперь. Ей не хотелось ни выяснять, что это было, ни узнавать, что там у него на уме. Впервые в жизни ей было дела не до чьих-то тараканов в голове, ей хватало своих. Гермионе хотелось лишь убежать мыслями куда-то подальше от себя.

Ей вдруг остро, почти до злости, захотелось, чтобы за этим именем стояло что-то простое. Чтобы он оказался кем-нибудь понятным, безопасным, легко объяснимым. Когтевранцем с любовью к красивым формулировкам. Странноватым старшекурсником. Да хоть занудой с манией говорить цитатами. Кем угодно, лишь бы не тем, в кого так страшно было вкладывать больше смысла, чем позволяло расстояние между двумя экранами.

Пальцы всё-таки шевельнулись.

Arithmancer: Эй, астрологический мошенник, разложи мне натальную карту. Очень нужно понять, это у меня жизнь рушится или просто Меркурий опять в истерике.

Сообщение улетело, и Гермиона почти сразу нахмурилась. Прекрасно. Именно так и нужно начинать разговор после дня, в который собственная жизнь ощущалась как руины: с дешёвой полушутки про астрологию.

Несколько минут ничего не происходило, потом под его именем вспыхнуло: печатает…

📩 PureSoul: Смотря насколько всё плохо. Если дошло до натальной карты, боюсь, мы уже на грани тёмной магии.

Arithmancer: Я в отчаянии. Диагностируй.

📩 PureSoul: Уже вижу. Тяжёлый случай. Сатурн давит, Венера молчит, а здравый смысл, вероятно, ушёл в самоволку.

Arithmancer: Звучит правдоподобно.

📩 PureSoul: Я шарлатан высокого уровня.

Гермиона уткнулась лбом в колени и вдруг тихо, почти бессильно усмехнулась. Смех вышел коротким и хриплым, как будто даже он сегодня давался через силу.

Arithmancer: Тогда скажи мне, о великий шарлатан, это у меня просто день неудачный или звёзды коллективно решили, что я им не нравлюсь?

📩 PureSoul: Секунду. Смотрю.

Пауза.

📩 PureSoul: Так. Плохие новости. У тебя классический набор: Меркурий в панике, Луна капризничает, а терпение, судя по всему, иссякло.

Arithmancer: А хорошие?

📩 PureSoul: Ты всё ещё жива.

Arithmancer: Вдохновляюще.

📩 PureSoul: Я не волшебник, я мошенник.

Arithmancer: Ладно, раз уж ты сегодня официально при исполнении, ответь на важный вопрос. Это лечится? Когда хочется лечь лицом в пол и никогда больше не принимать ни одного взрослого решения.

📩 PureSoul: Нет.

📩 PureSoul: Но иногда проходит само.

Гермиона усмехнулась. Простота этого "нет" даже немного успокаивала.

Arithmancer: Ты ужасный специалист.

📩 PureSoul: Зато честный. В моём случае это единственное доступное достоинство.

Arithmancer: Как удобно. Можно хамить людям и прикрываться правдой.

📩 PureSoul: Можно. Но я сегодня был на удивление милосерден, даже не сказал, что натальная карта как метод самодиагностики это уже крик о помощи.

Arithmancer: Тогда считай, что я просто расширяю кругозор.

📩 PureSoul: Опасный путь. Сегодня натальная карта, завтра кристаллы, послезавтра покупаешь благовония у подозрительной ведьмы в Хогсмиде...

Arithmancer: Прекрати. У меня и так тяжёлый вечер.

📩 PureSoul: Тогда как дипломированный шарлатан предписываю: никаких судьбоносных решений сегодня.

Arithmancer: А если я уже?

📩 PureSoul: Тогда предписание опоздало.

Он не спросил "что случилось?". Просто оставил ей пространство, и Гермиона ощутила короткий, почти нелепый прилив благодарности.

Arithmancer: Запишу в жалобную книгу. Шарлатан не успел спасти клиента.

📩 PureSoul: Репутация уничтожена.

📩 PureSoul: Ладно. Раз уж я сегодня при исполнении — что обычно помогает тебе в такие вечера?

Arithmancer: В такие — это какие?

📩 PureSoul: В те, когда натальная карта внезапно становится допустимым методом выживания и планирования жизни.

Arithmancer: Обычно читаю. Или делаю списки. Иногда гуляю. Иногда просто жду, пока всё в голове перестанет шуметь.

📩 PureSoul: И помогает?

Arithmancer: Не всегда. Но мне нравится делать вид, что я хоть что-то контролирую.

📩 PureSoul: Очень милая слабость.

Arithmancer: Прости, что не пью абсент на кладбище.

📩 PureSoul: Как разочаровывающе. Но прощаю.

Arithmancer: А у тебя?

Он долго не отвечал. Слишком долго. Гермиона уже успела пожалеть о вопросе, когда под его ником снова вспыхнуло: печатает…

📩 PureSoul: Тишина. Или когда никто ничего от меня не хочет хотя бы пару часов.

Arithmancer: Это очень конкретно.

📩 PureSoul: Да.

Arithmancer: И у тебя часто так?

📩 PureSoul: Чаще, чем стоило бы.

Ей вдруг захотелось спросить: почему? кто от тебя чего-то хочет?, но это уже было бы слишком.

Arithmancer: Ладно. Сегодня ты полезнее натальной карты.

📩 PureSoul: Лучший отзыв в карьере. Хотя, возможно, и самый тревожный, если ты дошла до таких сравнений, у тебя и правда был плохой день.

Arithmancer: Может быть.

📩 PureSoul: Если ты не говоришь сама, тогда спрошу прямо. Что у тебя всё-таки случилось?

Гермиона уставилась на экран. Внутри неприятно кольнуло, и ответ пришел сам собой.

Arithmancer: Мы уже выяснили, что я тебе никто. Так что откровенничать с тобой у меня нет ни смысла, ни желания.

Несколько секунд ничего не происходило. Потом — печатает… Исчезло. Снова появилось.

📩 PureSoul: Справедливо. Тогда считай, что я ничего не спрашивал.

Гермиона проснулась до будильника, полежала несколько секунд, глядя в потолок, и впервые за последние дни не почувствовала, что грудную клетку придавило чем-то тяжёлым ещё до того, как она успела встать. Пустота внутри никуда не делась, но стала тише, чуть ровнее, будто перестала каждый раз напоминать о себе с порога.

Этого было достаточно, чтобы попробовать прожить этот день чуть лучше, чем вчерашний.

Она оделась без долгих раздумий, собрала волосы, проверила книги, и на секунду остановилась перед зеркалом. Лицо было обычным. Почти. Глаза больше не выглядели так, будто она неделю плакала в подушку, и это уже можно было считать маленькой победой.

— Прорвёмся, — сказала она своему отражению.

Отражение не спорило.

В гостиной было людно. Несколько первокурсников возились у камина с шахматами, Лаванда и Парвати что-то обсуждали у окна, явно не связанное с учёбой, а Гарри с Джинни сидели на подлокотниках одного кресла и выглядели слишком уютно для такого раннего часа. Рон был тут же — у стола, с кружкой чая в руках и каким-то безнадёжно скучающим выражением лица, которое невольно дрогнуло, стоило ему заметить Гермиону. Ойкнув и пробормотав что-то невнятное в сторону Гарри, он вышел из комнаты.

Гермиона тоже справлялась (по-своему). Точнее, очень старалась. На лекции она ответила на два вопроса подряд и даже получила одобрительный кивок от Флитвика. На травологии не перепутала удобрения, хотя Невилл так нервничал рядом с какой-то особенно капризной лианой, что заразил всех вокруг своим напряжением. На истории магии ей удалось ни разу не заснуть — уже достижение, особенно если учесть, что Бинс, казалось, сам был готов заснуть на середине собственной лекции.

Всё шло по школьным рельсам. Часы. Уроки. Коридоры. Шорох мантий. Чужие голоса, не имеющие к ней никакого отношения.

И потому особенно унизительно было, что именно за обедом всё пошло прахом.

Большой зал жил своим обычным полуденным гулом. Гарри говорил что-то про Слизнорта и его нелепую любовь к “маленьким проверкам на внимательность”, Джинни спорила, что это не “маленькие проверки”, а “пасcивно-агрессивный террор”, а Рон сосредоточенно намазывал масло на хлеб с тем видом, будто это работа, требующая военной стратегии.

Гермиона как раз тянулась за чайником, когда по залу прокатилась знакомая волна коротких звуков.

Сначала один, потом другой. Потом десятки сразу.

По коже тут же прошёл неприятный, ледяной ток узнавания. Она почти физически почувствовала, как воздух меняется: люди ещё не успели ничего прочесть, но уже насторожились, уже внутренне потянулись к очередной школьной сенсации, уже приготовились быть свидетелями чего-то чужого и, желательно, неловкого.

— О, нет, — тихо пробормотал Гарри.

Джинни уже достала планшет, и лицо у неё мгновенно изменилось. Совсем чуть-чуть, но Гермиона это заметила.

А потом вокруг стало как-то… странно. Никто не сказал ничего вслух. По крайней мере, не сразу. Но шёпот на дальних столах изменился. Несколько человек подняли головы. Когтевранка с пятого курса уронила взгляд на экран, потом быстро — слишком быстро — посмотрела в сторону гриффиндорского стола. За ней ещё кто-то. И ещё.

Секунда.

Две.

И Гермиона вдруг очень ясно почувствовала, что эти взгляды направлены на неё.

— Что? — спросила она, резко переводя взгляд с Джинни на Гарри. — Что там?

Никто не ответил сразу. Рон, сидевший напротив, медленно, очень медленно поднял голову от своего планшета и начал краснеть, но не ушами, как обычно. Лицом. И это было почти хуже любого ответа.

— Что там? — повторила Гермиона уже жёстче.

Гарри неохотно протянул ей планшет, Гермиона взяла его и опустила взгляд на экран.

💔 Gossip Witch представляет: Топ-5 расставаний этого года

Специальный выпуск перед балом — потому что полезно знать, чьё сердце теперь свободно.

5. Надежда на спокойный учебный год — скончалась ещё в сентябре. Цветы не нужны.

4. Ариадна Флинт и её рейвенкловец — пока она была на тренировках, он, как выяснилось, тоже не терял времени. Как выяснилось, у него отличная посещаемость. И не только занятий.

3. Рон Уизли и Гермиона Грейнджер — золотая ставка Гриффиндора не сыграла. Похоже, даже Поттер не смог удержать эту команду вместе. Хогвартс разочарован.

2. Оливер Хейс (6 курс, Когтевран) и Мэй Чэнь (6 курс, Пуффендуй) — полгода украдкой, один громкий разговор в библиотеке, и теперь мадам Пинс смотрит на всех с подозрением. Говорят, виноват учебник по зельям. А может, и не только он.

1. Финн Каллахан (7 курс, Гриффиндор) и Сара Нотт (7 курс, Слизерин) — два года, два факультета, один финальный поцелуй и слишком много зрителей. Итог до сих пор спорный.

XOXO, Gossip Witch

На секунду в мире исчез звук. Не буквально — где-то по-прежнему звякнула вилка, кто-то закашлялся, стул шаркнул по полу, но всё это ушло куда-то на дальний план, как если бы её голову резко опустили под воду.

О, Мерлин. О, Мерлин, о Мерлин, о Мерлин.

Ей стало жарко так быстро, будто кто-то плеснул кипятком прямо в лицо. Потом — холодно. Потом снова жарко. Щёки вспыхнули, уши, шея, даже пальцы, державшие планшет, казались чужими.

Ей захотелось провалиться под стол. Под пол. Под Хогвартс. Под континент. Куда угодно, лишь бы не чувствовать на себе сотни невидимых взглядов, внезапно вцепившихся в её лицо.

— Это… — выдохнула она, но голос подвёл, сорвался где-то посередине.

Она медленно положила планшет обратно на стол, будто боялась, что если сделает это резко, всё происходящее окажется окончательно реальным.

— Ну что за… — начала Джинни.

— Мерзость, — закончил за неё Гарри.

Рон не сказал ничего. Он сидел неподвижно, стиснув челюсть так сильно, что на скулах обозначились пятна цвета.

Гермиона не могла поднять глаза. Потому что если бы подняла, ей пришлось бы встретиться со всеми этими взглядами сразу: любопытными, сочувственными, жадными, развлекающимися. А у неё сейчас не было ни одной живой клетки, способной это выдержать.

— Я, пожалуй, пойду, — сказала она.

Получилось слишком тихо, слова заглушил наростающий шум голосов. Потом повторила громче:

— Я… я пойду.

— Гермиона, — начал Гарри, но она уже встала.

Стул сдвинулся слишком резко. Кто-то на соседнем столе замолчал. Кто-то наоборот, начал шептаться ещё активнее. Она чувствовала это спиной, кожей, волосами, воздухом вокруг — весь этот ненавистный, липкий интерес к чужой боли.

Рон поднялся тоже.

— Не надо, — сказала она быстро, даже не глядя на него, и вышла из зала почти бегом, чувствуя, как от неловкости её сейчас стошнит.

Весь остаток дня казался одним длинным, унизительным коридором. Не потому что кто-то открыто тыкал пальцем или смеялся в лицо, этого как раз-таки почти не было. Хуже. Намного хуже. Люди просто знали. Вот теперь знали и вели себя с тем особенным, мерзким видом осведомлённости, который всегда появляется у толпы, когда ей подкинули что-то достаточно личное и достаточно безопасное, чтобы это можно было обсудить в полголоса.

На пути к Заклинаниям две девочки с четвёртого курса затихли, когда она проходила мимо.

У лестницы кто-то слишком явно отвёл глаза. На Зельеварении слизеринцы не сказали ни слова, но это молчание ощущалось почти как издевательство.

Гермиона держалаcь спокойно. Почти. Она отвечала, когда спрашивали. Записывала, что нужно. Даже поправила Симуса, когда тот в очередной раз чуть не испортил раствор, по чистому рефлексу, и только потом поняла, что это, видимо, первый за день момент, когда она забыла о собственном существовании хотя бы на десять секунд.

Но внутри всё равно стоял один и тот же унизительный жар от того, что теперь это было не между ней и Роном.

Теперь это принадлежало школе.

Когда вечером они вчетвером всё-таки собрались в гостиной, воздух между ними уже был натянут так, что им можно было резать стекло.

Гарри сидел на подлокотнике кресла, явно стараясь выглядеть нейтрально и невмешивающе, что у него получалось так же убедительно, как у гиппогрифа — роль комнатного питомца. Джинни устроилась на ковре у камина, поджав ноги, и с таким вниманием смотрела в огонь, будто от этого зависела её жизнь. Рон стоял у окна, скрестив руки на груди, и выглядел как человек, которому очень не хочется сейчас быть человеком вообще.

Гермиона ходила по комнате туда-сюда, будто если бы села, то, наверное, не смогла бы уже подняться. В ней всё ещё звенело унижение, и это звенящее напряжение требовало хоть какого-то движения.

— Как это вообще произошло? — воскликнула она наконец, резко останавливаясь. — Как? Мы расстались буквально неделю назад. Неделю. Как это уже знает весь Хогвартс?

Никто не ответил. Это молчание было таким выразительным, что Гермиона медленно перевела взгляд сначала на Гарри, потом на Рона и, наконец, на Джинни.

Та не поднимала глаз, и, казалось, вообще хотела слиться с фоном, чтоб никак не привлекать к себе внимания.

— Джинни, — сказала Гермиона тихо. — Что?

Джинни вздохнула. Один раз. Потом ещё раз, глубже, как человек, которому очень не нравится собственная роль в этой пьесе, но деваться уже некуда.

— Возможно, — сказала она осторожно, всё ещё глядя в огонь, — возможно, это частично моя вина.

Гермиона застыла.

— Что значит “частично”?

— Это значит… — Джинни поморщилась, — одна моя однокурсница увидела Рона в очень… эээ… подавленном состоянии.

— Подавленном? — мрачно переспросил Рон.

— Ты выглядел так, будто тебя переехала телега, а потом вернулась добить, — честно сказала Джинни. — Она спросила, что с тобой. Я сказала, что ты тяжело переживаешь разрыв.

Повисла тишина, после которой любой следующий звук неизбежно будет хуже предыдущего.

— Ты... что? — переспросила Гермиона очень тихо.

Джинни наконец подняла на неё глаза.

— Я не объявляла это на весь Большой зал, Гермиона.

— Нет, конечно, — отозвалась та. — Всего лишь сказала это одной однокурснице.

— Не одной, — неловко призналась Джинни. — Там… были ещё люди.

— Великолепно, — прошептала Гермиона, закатив глаза. — Просто шик.

Рон резко оттолкнулся от окна.

— Джинни, ты с ума сошла? — вспыхнул он. — Это вообще-то не история для факультетского обсуждения!

— Я не обсуждала! — тут же вспыхнула она в ответ. — Она спросила, что с тобой! Ты выглядел ужасно!

— Спасибо, очень поддерживает.

— Да не в этом дело!

Гарри быстро вмешался, пока они не сорвались окончательно:

— Эй, спокойно!

Но спокойно уже не было. Гермиона смотрела на Джинни и чувствовала, как внутри снова поднимается тот самый липкий жар.

— Ты вообще понимаешь, что именно меня бесит? — спросила она, и голос у неё дрожал не от слабости, а от злости. — Не то, что люди знают. А то, что меня будто выставили посреди площади, и это теперь не моя личная жизнь, а школьная постановка.

— Рано или поздно все равно бы узнали, — сказала Джинни уже тоже раздражённо. — Вы же не могли вечно делать это скрывать.

— Это не повод помогать Gossip Witch!

— Я ей не помогала!

— Джинни, — сказала Гермиона, — ты буквально отдала школе нас на растерзание.

Джинни вскочила на ноги.

— О, прости, пожалуйста, что я не подумала, будто информация о том, что ты и Рон расстались, должна храниться в сейфе Министерства! Это же не тайна века!

— Для меня — тайна! — сорвалось у Гермионы. — Это касается только меня и Рона!

И вот после этой фразы стало совсем тихо. Рон провёл рукой по лицу и глухо сказал:

— Меня тоже, если что, не радовало стать главным героем этой трагикомедии.

Гермиона резко повернулась к нему.

— Я знаю.

— Нет, по-моему, не знаешь, — ответил он раздражённо. — Это ты можешь запереться в комнате или спрятаться в библиотеке за книгами, а я должен ходить на квиддич, сидеть в команде, со всеми разговаривать и делать вид, что все нормально, держать лицо. — Он зло усмехнулся. — Ах, если бы ты знала, как меня уже заманало всё время его держать.

— Ты думаешь, мне было лучше? — вскинулась Гермиона.

— Я думаю, никому из нас не было лучше! — рявкнул он.

Гарри снова попытался вклиниться:

— Ладно, давайте без…

— Нет, Гарри, — отрезала Джинни, уже на взводе. — Потому что я тоже не собираюсь сидеть и делать вид, что я тут единственная преступница. Я сказала это не потому, что хотела кого-то унизить. А потому, что Рон выглядел так, будто его действительно надо спасать. И потому, что, да, я подумала — все всё равно узнают. Потому что это Хогвартс. Здесь даже если ты чихаешь слишком грустно, через полчаса у этого уже есть теория, мотив и три свидетеля!

Гермиона открыла рот, но не сразу нашла, что сказать, потому что, как это часто бывало с Джинни, та одновременно была и не права, и права, и от этого хотелось кричать ещё сильнее.

— Я просто… — Гермиона резко выдохнула. — Я ненавижу это. Ненавижу быть в центре внимания. Ненавижу, что люди теперь будут смотреть и думать, что знают, кто из нас кого бросил, кто больше виноват, кто больше страдает. Ненавижу, что это теперь выставлено на всеобщее обозрение.

Рон устало опустился в кресло и уставился в пол.

— Да, — сказал он после паузы. — Это я тоже ненавижу.

И почему-то именно эта тихая, выдохшаяся фраза разрядила воздух в комнате. Гарри потёр шею, явно мечтая оказаться сейчас километрах в двух отсюда.

— Может… — начал он осторожно, — может, хотя бы сегодня не будем искать, кто виноват больше?

— Отличная идея, — буркнул Рон. — Потому что очередь желающих, кажется, уже выстроилась.

Джинни закатила глаза, но уже без прежнего огня.

— Я не хотела делать хуже, — сказала она, на этот раз глядя прямо на Гермиону. — Правда. Я просто… сказала лишнее. И не подумала, как быстро это разнесётся.

Гермиона сжала губы. Ей всё ещё хотелось злиться, и она злилась. На школу, любителей сплетен, и Джинни. На себя за то, что эта злость опять оборачивалась стыдом. На весь этот замок, который, кажется, давно перестал отличать личное от общего развлечения.

Но у злости тоже был предел.

— Я знаю, — сказала она наконец. — Просто… в следующий раз, если моя жизнь начнёт разваливаться, можно хотя бы не помогать ей стать публичным достоянием.

Джинни скривилась.

— Простите. Я не хотела, правда.

Хогвартс снаружи продолжал жить своей жадной, шумной жизнью. Gossip Witch, наверное, уже собирала лайки и комментарии. Полшколы, скорее всего, прямо сейчас обсуждала их, с той жадной уверенностью, которая бывает только у людей, не имеющих к происходящему никакого отношения.

А внутри этой комнаты осталось только одно, почти детское и очень упрямое чувство: как же чудовищно несправедливо, что даже горевать здесь приходится у всех на виду.

* * *

Гермиона не осталась в гостиной надолго. Гарри выглядел так, словно мысленно составлял план побега через окно, Джинни уже молчала, упрямо и сердито, а Рон сидел в кресле, уставившись в огонь с тем выражением лица, которое всегда означало: либо он вот-вот что-то скажет, либо лучше отойти на безопасное расстояние. Гермиона не захотела проверять, какой из вариантов окажется верным.

— Я в библиотеку, — сказала она, поднимаясь.

Никто не попытался её остановить, и это было правильным решением. Коридоры уже начали пустеть. Вечерний Хогвартс всегда становился другим — не тише, нет, просто его шум делался глуше, как будто каменные стены втягивали в себя лишние голоса и оставляли только шаги, кашель, шорох страниц, хлопки дверей где-то далеко. По пути ей встретились двое пуффендуйцев с ворохом свитков, первокурсник, который нёс чернильницу с таким видом, будто это не чернила, а взрывчатка, и Пивз, лениво висевший под потолком и напевавший что-то крайне неприличное про “разбитые сердца и плохо закрытые рты”. Гермиона даже не подняла головы.

В библиотеке было пусто. А, нет, не совсем: в дальнем углу кто-то с пятого курса шептался над конспектами, у окна сидела Луна с каким-то томом вверх ногами, а мадам Пинс скользила между стеллажами с привычным видом человека, который в любой момент готов убить за загнутый угол страницы. Но всё равно тут было достаточно тихо, чтобы можно было притвориться, будто мир снова устроен логично.

Гермиона выбрала дальний стол у стеллажа с периодикой и выложила перед собой книги. Трансфигурация. Руны. Она честно открыла первую тетрадь, прочитала заголовок, потом ещё раз, потом уставилась на собственный почерк так, будто видела его впервые в жизни. Буквы не складывались ни во что полезное. Мысли не хотели идти по рельсам. Всё внутри по-прежнему упрямо крутилось вокруг одного и того же: пост, взгляды, Джинни, стыд, унижение, Рон, Гарри, и снова взгляды. И тогда Гермиона со злым, почти удовлетворённым вздохом захлопнула учебник.

— Ну конечно, — пробормотала она себе под нос. — Прекрасный академический вечер.

Если уж мозг отказывался работать в нормальном режиме, оставался другой способ вернуть себе контроль. Она вытащила блокнот с более плотной бумагой, тот самый, куда в последние месяцы записывала наблюдения по Gossip Witch. Их было не так уж много, если уж начистоту.

На чистой странице она написала:

Пост от сегодняшнего дня — “Топ-5 расставаний”.

Потом ниже:

— формат меняется под инфоповод

— выпуск “перед балом” = привязка к настроению аудитории

— личное подаётся как развлечение

— пост не про одну пару, а про рейтинг = нормализация жестокости

— знает о нашем расставании максимум через неделю после события

— источник внутри Гриффиндора?

— Джинни подтвердила утечку через разговор с однокурсницей

— Gossip Witch умеет ждать, пока слух дозреет

Гермиона остановилась, поднесла перо к губам и нахмурилась. “Умеет ждать, пока слух дозреет” — это было важно. Очень. Автору нравится не просто ловить голую информацию, не просто пересказывать, а именно выбирать момент, в который слух уже достаточно живой, чтобы ударить.

Она быстро добавила:

— автор понимает драматургию

— предпочитает не первый импульс, а максимально “удачный” момент для публикации

— посты строятся вокруг общественного эффекта, а не вокруг факта

Стало чуть легче, и так всегда работало: когда эмоцию удавалось разложить на составляющие, она переставала быть только эмоцией. Становилась задачей. А с задачами Гермиона всегда жила лучше, чем с чувствами. Она уже собиралась дописать что-то про лексические повторы, когда планшет тихо завибрировал.

Гермиона замерла. Потом, не давая себе слишком много времени на раздумья, взяла его со стола и открыла сообщение.

📩 PureSoul: Назови две вещи, которые могли бы тебя сейчас порадовать.

Она уставилась в экран. Это было… странно. Не «Как дела?», не «Ты жива?» или какой-нибудь дурацкий подкол. Гермиона медленно откинулась на спинку стула. Так, стоп. На секунду ей захотелось ответить чем-нибудь личным. Например: «Невербальное заклинание на понос для Gossip Witch и возможность исчезнуть из замка на неделю», но это бы выдало её с головой.

Она посмотрела на стол, на белое перо, лежавшее рядом — уже не новое, с чуть примятым кончиком, из тех, что в Хогвартсе вечно ломаются, теряются или просто однажды перестают писать в самый неподходящий момент. И написала:

Arithmancer: Какао.

Arithmancer: И белые перья. Нормальные, которые не портятся через три дня.

Ответ пришёл почти сразу.

📩 PureSoul: Про перья — до жути знакомо. Следишь за мной?

Гермиона фыркнула.

Arithmancer: Это больной вопрос для всех, кто хоть немного учится.

📩 PureSoul: Так и есть.

Пауза.

📩 PureSoul: Ладно. Принимается.

📩 PureSoul: В какой части замка ты сейчас?

Arithmancer: Хм. На втором этаже, а что?

📩 PureSoul: Да так.

И всё. Гермиона ещё несколько секунд смотрела на экран в ожидании, потом покачала головой и вернулась к блокноту.

— Ну конечно, — тихо пробормотала она. — Очень содержательно.

И всё же уголок её губ дрогнул. Следующие полчаса прошли уже не так бесполезно. Она действительно дописала эссе по защите, разобрала конспекты по рунам, даже нашла в старой статье по магическим сетям интересную сноску о типах анонимного распространения информации. Когда мадам Пинс своим особенно скорбным голосом начала выгонять задержавшихся учеников, Гермиона собрала вещи и направилась к выходу. Планшет провибрировал, привлекая её внимание.

📩 PureSoul: Я там оставил тебе кое-что в туалете Плаксы Миртл.

Девушка на секунду замерла, но любопытство взяло верх. Коридоры к этому часу опустели, факелы горели мягче, отбрасывая длинные тени. Гермиона зашла в туалет, стараясь не думать вообще ни о чём, когда взгляд зацепился за что-то лишнее. На подоконнике стояла обычная керамическая кружка из кухни, тёмная, чуть шероховатая, с тонкой трещинкой у ручки, которую она, кажется, уже где-то видела раньше. Над ней поднимался слабый пар, и от неё разносился лёгкий запах какао — шоколадный, молочный, тёплый, почти домашний. Рядом лежало белое перо, совсем новое, идеально ровное, без единой замятой ворсинки.

Гермиона осторожно коснулась пальцами тёплой керамики, и её накрыло странное ощущение, что кто-то невидимый только что пересёк границу, которую пересекать не должен был. Немое доказательство того, что за экраном всё-таки есть человек. Настоящий. В этом замке, где-то в тех же коридорах, под теми же каменными сводами, в ту же самую ночь.

Ей стало трудно дышать. Гермиона медленно оперлась о стену, не отрывая взгляда от кружки, и только тогда поняла, что сердце у неё бьётся слишком быстро.

Я начинаю ненавидеть Gossip Witch. Не той вялой, бытовой ненавистью, которой обычно удостаиваются вещи вроде сырой погоды, ранних подъёмов или идиотов, которые считают, что слово “ирония” делает их автоматически умнее. Нет, это что-то другое. Такое раздражение, которое не вспыхивает и не проходит, а оседает где-то внутри, как мелкая металлическая стружка под кожей: не смертельно, но достаточно, чтобы чувствовать её в каждом движении.

Раньше Gossip Witch был просто ещё одной школьной заразой, досадной и шумной, местами забавной в своём убожестве. Он/она делают то, что толпа делает всегда, когда ей скучно: берёт чью-то неловкость, чьё-то унижение, чью-то ошибку или боль и оборачивает это в развлечение. Хогвартс вообще поразительно талантлив в умении притворяться, что чужая жизнь существует исключительно для всеобщего обсуждения.

Но всё изменилось в тот момент, когда я вдруг поймал себя на том, что некоторые посты теперь раздражают меня не как явление, а как личное оскорбление. Хотя эта падла ни разу не упомянуло моё имя. Смешно, правда?

Это даже не приходит одной ясной мыслью, такие осознания в целом редко приходят внезапно. Сначала ты просто замечаешь, что какой-то пост бесит чуть сильнее остальных. Потом — что следишь за реакциями людей дольше, чем собирался. Потом — что тебе не всё равно, кто именно читает, кто хмыкает, кто пересказывает. И только после этого доходит простая, крайне неприятная вещь: что тебя задевает уже не сайт сам по себе, а то, что именно он транслирует.

В тот день это стало особенно очевидно. Я стоял у лестницы между вторым и третьим этажом, делая вид, что выбираю, куда идти дальше, хотя на самом деле просто тянул время. В школе перед балом всегда творится коллективное помешательство: мантии, списки приглашённых, репетиции, завышенные ожидания, драматические паузы в коридорах, будто все разом решили, что им по шестнадцать не в плохом смысле, а в самом театральном из возможных. Меня это раздражает, поэтому иногда я выбираю самый приемлимый способ взаимодействия с действительностью — стою в стороне и мысленно презираю человечество.

И вот по коридору снова прокатилась знакомая волна. Уже по звуку можно было понять: Сплетница выложила что-то свеженькое. У младших это всегда вызывает почти животный восторг, у старших — более ленивый интерес, но сути это не меняет. Толпа по-прежнему остаётся толпой, просто с возрастом начинает лучше изображать дистанцию.

Я не открыл уведомление сразу, лица вокруг и без того были достаточно красноречивыми.Человеческая природа в трёх актах, без антракта. Когда я всё-таки прочитал пост, первое чувство было даже не злостью, а презрением к стилю. Серьёзно. Это уже, кажется, становится профессиональным заболеванием. Я сначала цепляюсь к ритму текста, к тому, где поставлена пауза, где шутка слишком ленива, где автор жмёт на очевидное, потому что не способен на более тонкий удар, и только потом, уже с опозданием в несколько секунд, до меня доходит смысл.

Топ-5 расставаний. Конечно же, с гадкой, нарядной упаковкой, в которой чужая боль кажется школьным контентом. А потом я дочитал до их пункта. Уизли и Грейнджер. И тут всё внутри резко стало не завуалированным, а очень конкретным, потому что я был незримой частью происходящего.

После их разрыва Грейнджер изменилась первой. Остались те же волосы, те же книги, та же манера отвечать на уроках быстро и слишком точно, словно сама реальность обязана быть аккуратной, если она достаточно собранная. Но взгляд… взгляд иногда уезжал куда-то вбок, на полсекунды дольше, чем нужно. Иногда она останавливалась посреди коридора так, будто мозг на секунду забывал, куда именно должен вести тело дальше. Иногда отвечала людям с идеальной вежливостью, и это было почти хуже любого срыва, потому что именно так выглядят люди, которые уже ушли внутрь себя, но ещё не могут себе этого позволить полностью.

Уизли, наоборот, страдал громко, ну или мне так казалось, потому что у меня был контекст. В нём всё всегда наружу: злость, радость, ревность, растерянность, обида. Всё имеет звук, жест, движение. И если Грейнджер умеет превращать боль в функциональность, то Уизли превращает её в отчаянную попытку быть как обычно, которая на самом деле только сильнее выдаёт, что “обычно” больше нет.

Особенно это стало заметно на квиддиче. Я видел его на тренировках, наблюдал за ним на поле, замечал это раздражающее, жалкое и почему-то очень человеческое усилие — держаться за роль, которая раньше получалась легче. Он хуже двигался, хуже реагировал, хуже играл, слишком явно стараясь доказать всем, и, наверное, прежде всего себе, что ничего не сломалось окончательно.

Наблюдать за этим было… неприятно. Не потому что я внезапно полюбил Уизли. Не сходи с ума, дорогой мир. Всё это происходило рядом с тем знанием, которое было только у меня. Я знал нечто лишнее. Не всю правду, но её скрытый подтекст. Ночные разговоры. Осторожность Грейнджер. Её вопросы, которые были не про астрологию. Её попытки сделать вид, что всё это незначительно. То, как она возвращалась именно тогда, когда внутри у неё уже совсем не оставалось воздуха. От этого всего я ощущал себя молчаливым соучастником.

Конечно, я не публиковал пост, не сливал информацию, не нашёптывал в уши школе сплетни, но внутри всё равно сидело мерзкое, очень нерациональное чувство причастности. Как будто я тоже приложил руку к тому, что их жизнь перестала быть их собственной.

Я не даю этой мысли оформиться до конца. Потому что некоторые мысли, если их структурировать нормально, сразу начинают требовать от тебя честности, а я устал от себя чего-то требовать.

* * *

С пером было просто, до смешного просто. Если бы кто-то сказал мне месяц назад, что в какой-то момент моей жизни меня будет занимать вопрос школьных перьев, я бы, наверное, посмотрел на него с тем выражением лица, которым обычно удостаиваю особо глупые заявления. Но вот мы здесь. Среди всех возможных деталей именно белое перо почему-то застряло у меня в голове намертво.

Может, потому что в этом была она. Не в романтическом смысле, не подумайте. А в человеческом. В бытовом. В том странном, очень точном способе говорить о себе через мелочи. Не “мне грустно”, не “мне тяжело”, не “мне нужен кто-то рядом”. Нет. Белые перья, те, которые не портятся через три дня.

Это была Грейнджер в чистом виде: даже на грани эмоционального распада её всё равно раздражает плохая канцелярия.

Я тогда, помню, даже усмехнулся. Один, в пустом коридоре, как последний идиот. Достать перо оказалось оскорбительно легко. В кабинете Флитвика лежали новые запасы для старших курсов, аккуратно рассортированные по коробкам, как будто сам порядок вещей решил угодить Гермионе Грейнджер через моё унизительное посредничество. Я перебрал несколько, прежде чем выбрал одно — самое ровное, самое белое, самое безупречное. Потом с минуту смотрел на него и думал, не выглядит ли всё это слишком… старательно. Потом я решил, что раз уж я опускаюсь до человеческих слабостей, и падение уже состоялось, можно хотя бы провести его качественно.

С какао всё было хуже. Во-первых, у меня нет репутации человека, который носит людям тёплые напитки. Это, прямо скажем, не тот образ, который я строил себе с детства. Я не тот человек, у которого в руках органично смотрится кружка какао, только если речь не идёт о том, чтобы плеснуть её кому-нибудь в лицо. Во-вторых, домовые эльфы обладают пугающей интуицией. Я всегда это подозревал, но в тот вечер получил прямое подтверждение. Стоило мне сказать, что мне нужно какао, как один из них посмотрел на меня таким взглядом, будто только что увидел редкое астрономическое явление: “Малфой проявляет признаки странной человечности, срочно записать в хроники”.

— С зефиром? — спросил он.

— Нет, — отрезал я слишком быстро.

— Со сливками?

— Нет.

— С корицей?

— Это допрос?

Эльф ничего не ответил, но, клянусь, в его молчании было осуждение. Я ждал в коридоре у кухни, засунув руки в карманы и изо всех сил стараясь не думать о том, насколько абсурдна вся ситуация. В одной руке у меня должно было оказаться какао для Грейнджер. В кармане уже лежало новое белое перо. И это не было частью плана, не давало мне преимущества, не приближало к артефакту, не спасало семью и не улучшало шансы выжить.

То есть с любой рациональной точки зрения было совершенно бессмысленно. Наверное, именно поэтому я это и делал.

Кружку я выбрал сам, без дурацких узоров, без розочек, без каких-то особенно уютных намёков. Самую нейтральную из возможных. И всё равно, когда я нёс её по коридору, чувствовал себя человеком, который вот-вот будет разоблачён в каком-то особенно унизительном преступлении.

До нужного туалета я добрался без приключений. Хогвартс умеет быть сговорчивым, когда хочет, и полностью враждебным, когда ты хоть на секунду поверишь в своё превосходство. В тот вечер он, видимо, решил просто понаблюдать. Я вошёл, поставил кружку на подоконник, положил рядом перо и застыл на секунду дольше, чем следовало. Всё выглядело не так, как я представлял, как-то уж очень мрачновато, но местечко получше мне в голову так и не пришло.

Я ушёл почти сразу, и только в коридоре другого этажа позволил себе нормально выдохнуть. После этого ещё минут десять ходил по замку, пытаясь избавиться от ощущения, что только что совершил что-то значительно более интимное, чем планировал. Не потому, что какао — это великий романтический жест, я дурак, но не идиот. Это был слишком маленький, слишком домашний, слишком настоящий знак внимания. Такой, который обычно значит больше, чем должен. Отвратительно. И всё же мне стало легче.

* * *

Бал меня раздражает ещё до того, как начался. Он раздражает меня как идея. Как концепция. Как массовое соглашение на несколько часов притвориться, будто у всех есть время и моральное право на чудо. В Хогвартсе это почему-то работает безотказно: стоит развесить светящиеся ленты, напустить музыки, подправить освещение, и толпа уже готова делать вид, что не происходит ничего страшнее неудачного приглашения на танец.

Меня почти тошнит, но не из-за самого бала, бал — это просто декорация. Меня бесит контраст. Этот лоск, это ожидание магической ночи, эти разговоры о платьях и мантиях, о том, кто с кем пойдёт, кто кого пригласил, кто кого не пригласил, кто на кого посмотрел за завтраком, кто слишком долго держал чью-то руку у лестницы. Всё это происходит на фоне вещей, о которых они даже не догадываются. Или догадываются, но в той удобной, расплывчатой форме, которая не мешает пить пунш и мечтать о поцелуях под гирляндами.

Волан-де-Морт не отменяет школьные развлечения. Это почему-то особенно мерзко. Мир не приостанавливается из уважения к приближающемуся кошмару. Он продолжает производить фальшивые праздники, сладости, школьные шуточки, любовные драмы и эссе по трансфигурации, как будто всё это не сосуществует в одном и том же времени. А оно сосуществует.

Именно в этом, наверное, и есть главная подлость реальности: она не делит жизнь на роскошь и ужас, а подаёт тебе их вместе, как готовое блюдо.

В коридорах уже неделю обсуждают бал так, будто это дипломатический саммит. Пэнси успела пережить как минимум три эмоциональных кризиса только из-за причёски. Половина школы озабочена тем, кто с кем войдёт в зал, вторая половина — тем, как сделать вид, что их это не волнует. Даже преподаватели, кажется, решили временно подыграть этому коллективному бреду.

Я бы с удовольствием проигнорировал всё это полностью, но бал, как назло, ещё и полезен, потому что пока все будут в одном месте — в одном зале, под одним потолком, занятые своим отражением в чужих глазах, — замок станет другим. Более пустым. Более отвлечённым. Более уязвимым. А мне нужен именно такой Хогвартс. Тот, в котором можно ходить по коридорам без лишних свидетелей. Тот, в котором дверь, артефакт и ключ на пару часов снова становятся важнее школьной социальной комедии.

Я стоял сегодня у окна в пустом классе и смотрел, как на карнизе медленно тает снег. В голове при этом шла довольно мерзкая, но логичная арифметика.

Пойти?

Не пойти?

Появиться для вида?

Сколько времени провести в зале, чтобы отсутствие не бросалось в глаза?

Нужно ли алиби?

Нужно ли вообще делать вид, что мне есть дело?

Ответы неприятно рациональны.

Да, стоит пойти.

Хотя бы ненадолго.

Появиться. Дать себя увидеть. Изобразить участие. Может быть, даже перекинуться парой слов с кем-то достаточно наблюдательным, чтобы потом в нужный момент вспомнить: Малфой точно был на балу, я его видел. А потом исчезнуть.

Толпа — лучшая ширма. Все люди думают, что шум привлекает внимание, а на деле он его рассеивает. В этом и будет смысл вечера, и всё же, к моему глубочайшему раздражению, в мысль о бале всё время пытается просочиться что-то лишнее.

Не “хочу ли я туда пойти?”, нет, не хочу. В место этого я думаю “что там будет?”, кто как будет выглядеть.

Кто с кем придёт. Будет ли Грейнджер. Пойдёт ли она вообще после всего этого.

Я резко обрываю эту мысль. Дверь не откроется от того, что я буду стоять в углу и ненавидеть человечество в красивом освещении.

План очень простой:

1. появиться ровно настолько, чтобы моё присутствие отметили;

2. исчезнуть ровно настолько быстро, чтобы не пришлось никого терпеть;

3. использовать всеобщее помешательство себе на пользу;

4. не отвлекаться.

Идеальный план. То есть почти наверняка обречённый развалиться в ту же секунду, как в него вмешаются люди, особенно если среди этих людей окажется одна невыносимо милая ведьма, у которой теперь, вероятно, есть новое белое перо, кружка какао и слишком много причин искать мои спрятанные за экраном глаза в толпе.

Я снова обрываю эту мысль. Слишком поздно, конечно. Некоторые вещи уже начинают жить в голове отдельно от твоего разрешения.

Я прислоняюсь виском к холодному стеклу и смотрю, как снаружи сгущается вечер. Хогвартс медленно готовится к очередной своей маленькой иллюзии. Музыка. Свет. Платья. Вдохновлённые идиоты. Надежда на чудо. Всё это на фоне надвигающегося пиздеца, которому совершенно плевать на школьный календарь.

И в этом, возможно, самая точная метафора всего происходящего. Они будут танцевать. Я буду искать артефакт. Где-то между этим кто-нибудь снова разобьёт себе сердце. И замок, как всегда, сделает вид, что это просто ещё один вечер.

Почти хочется поаплодировать постановщику.

О том, что в конце декабря будет новогодний бал, Хогвартс знал заранее. Это входило в число тех вещей, которые не требуют официального объявления, потому что существуют в школьной жизни так же прочно, как экзамены, квиддич и общая убеждённость второкурсников, что именно их курс переживает самые тяжёлые времена в истории магического образования.

К середине декабря бал уже жил отдельной жизнью. Девочки в спальнях обсуждали платья так, будто от длины рукава зависела судьба человечества, мальчики делали вид, что им всё равно, и тем самым только сильнее выдавали, что им далеко не всё равно, а в коридорах то и дело вспыхивали разговоры: кто с кем пойдёт, кто кого позовёт, кто уже успел опозориться, а кто, наоборот, держится подозрительно уверенно.

Лаванда говорила о причёсках с таким трагическим надрывом, будто выбирала не локоны на вечер, а стратегию выживания в военное время. Парвати спорила с ней про цвет ткани. Джинни, как обычно, делала вид, что относится ко всему этому с ироничным спокойствием, но Гермиона слишком давно её знала и прекрасно видела: у Джинни тоже были свои планы на этот вечер, просто она умела не превращать их в спектакль до последней минуты.

Гермиона бал не то чтобы игнорировала, но и не жила им. Мысль о нём существовала где-то на периферии: платье у неё уже было, идти, если честно, особенно не хотелось, но и отказываться не имело смысла. После осени, зимы, Gossip Witch и расставания с Роном, которое уже успели обсудить все школьники, от мала до велика, обычный новогодний бал казался почти утомительно предсказуемым. Танцы, сладости, нелепые разговоры, чей-нибудь пьяный смех, чужие пары, слишком громкая музыка и Гарри, который будет сносно танцевать только потому, что Джинни смотрит на него так, будто он и без ритма прекрасен.

Обычная школьная жизнь, в общем.

В понедельник за обедом всё изменилось. Большой зал жил обычным полуденным шумом. Ложки звенели о тарелки, первокурсники у самого прохода умудрялись одновременно есть, орать и ронять на себя подливку, а Джинни сидела рядом с Гермионой с таким мрачным видом, будто лично объявляла траур.

— Это возмутительно, — сказала Джинни, с ненавистью протыкая вилкой кусок картофеля. — Абсолютно, глубоко и непростительно.

Гарри оторвался от стакана.

— Что именно?

— Они отменили тренировку, — ответила Джинни. — Потому что, видите ли, “все должны успеть подготовиться к балу”. К балу, Гарри!!! К танцам. К коллективному помешательству на тему, кто с кем пойдёт.

Рон фыркнул.

— Ты говоришь так, будто тебя саму туда тащат силой.

— Меня не тащат, — отрезала Джинни, — но квиддич хотя бы полезен, и я могу там сиять. А это что? Массовая истерия в красивой упаковке.

Гарри усмехнулся и наклонился к ней чуть ближе.

— Ты и так у меня самая лучшая охотница, — сказал он с притворной серьёзностью. — Уже украла кое-что поважнее квоффла.

Джинни медленно повернула к нему голову.

— Да, и что же?

— Моё сердце, вообще-то, — невозмутимо ответил он. — И, между прочим, без единого нарушения правил.

Рон издал такой звук, будто его одновременно стошнило и растрогало.

— Мерлин, Гарри, — простонал он. — Ты сейчас серьёзно это сказал вслух?

Джинни рассмеялась, толкнула Гарри плечом и всё-таки улыбнулась.

— Ладно, — сказала она. — Это было ужасно.

— Но сработало, — заметил Гарри.

— К сожалению, да.

Гермиона невольно улыбнулась в чашку и как раз собиралась что-то ответить на тему бала, когда у преподавательского стола поднялась МакГонагалл. Обычно для тишины ей не нужно было делать ничего, кроме как просто встать. Так вышло и сейчас: зал постепенно затих сам, словно каждый понимал, что в её молчании уже содержится просьба не испытывать судьбу. Рядом с ней стоял Флитвик и выглядел подозрительно оживлённым. Это всегда означало одно из двух: либо он собирался объявить что-то действительно интересное, либо кто-то придумал новую разновидность “магического прогресса”, которая на деле грозила очередной школьной катастрофой.

— Внимание, — сказала МакГонагалл. — У меня объявление, касающееся праздничного вечера в пятницу, двадцать девятого декабря.

По столам тут же пробежала волна шорохов. Лаванда выпрямилась так резко, будто только этого и ждала, Падма перестала жевать. На слизеринском столе несколько человек синхронно подняли головы. Даже Симус, только что рассказывавший что-то особенно экспрессивное Невиллу, заткнулся на полуслове.

— В этом году, — продолжила МакГонагалл, — традиционный новогодний бал пройдёт в изменённом формате.

Шёпот усилился, а Флитвик прямо засветился.

— А именно, — сказала она, чуть повысив голос, — в этом году Хогвартс проводит Ночь Без Имён.

На этот раз тишина продержалась ровно секунду. Потом зал взорвался шепотом и голосами. Лаванда издала звук, в котором восторг и ужас звучали почти неотличимо.

Симус громко переспросил:

— Чего?

МакГонагалл подождала ещё пару секунд, давая хаосу выгореть до приемлемого уровня.

— Если вы продолжите реагировать так, будто это бесплатная ярмарка глупостей, — сухо заметила она, — мероприятие закончится, не начавшись.

Шум заметно стих. Флитвик сделал шаг вперёд, сцепив ладони с таким видом, будто только и ждал этого момента.

— Ночь Без Имён, — сказал он с явным удовольствием, — одна из старых зимних традиций Хогвартса, давно не проводившаяся в школе. Когда-то его устраивали в память о Зимнем перемирии — легендарной ночи, когда ученики разных факультетов и даже разных школ провели вечер под чарами неузнавания, чтобы говорить друг с другом не как “когтевранец”, “гриффиндорка”, “магглорождённый” или “чья-то наследница”, а просто как люди.

По залу пробежала новая волна голосов.

— С тех пор, — продолжил Флитвик, — в школе сохранилась старая формулировка. В ночь Бала Незнакомцев магия скрывает имя, лицо и голос, чтобы хотя бы раз человек мог быть услышан без своей предыстории.

МакГонагалл, как всегда, не дала романтическому настроению расползтись слишком далеко.

— В этом году, — сказала она, — мы решили возродить традицию. И именно сейчас, а не в день исторической годовщины, по очень простой причине. За последние месяцы школа слишком увлеклась ярлыками, слухами и удовольствием от того, чтобы сводить всех людей к одной-единственной роли. Ночь Без Имён задумана как напоминание: вы способны существовать и вне этого.

На слове “слухами” по залу прошла короткая, неловкая волна. Gossip Witch не называли вслух, в этом не было необходимости. Её тень и так уже жила в каждом углу замка.

— В пятницу днем, — продолжила МакГонагалл, — каждому участнику будет выдан индивидуальный флакон зачарованного зелья. Зелье следует выпить в своей комнате или гостиной, до выхода в коридоры. После этого дежурные старосты и преподаватели наложат закрепляющие чары. Вы выйдете к балу уже изменёнными.

Это вызвало новый всплеск реакции.

— То есть прямо в коридорах уже никто никого не узнает? — прошептал Дин у них за спиной.

— Похоже на то, — так же тихо ответил Гарри.

— Отлично, — буркнул Симус. — Идеальный способ опозориться анонимно.

Флитвик, кажется, был в полном восторге от каждого нового вопроса.

— Зелье изменит внешность, исказит голос, сгладит наиболее узнаваемые черты и временно скроет любые маркеры, по которым вас можно было бы слишком легко определить. Оно не стирает личность, — добавил он с особым нажимом, — а только убирает то, что делает вас немедленно опознаваемыми для окружающих.

— А если я превращусь в девчонку? — громко спросил Симус, вызвав новый взрыв смеха.

Не успел Флитвик ответить, как Рон, не поднимая головы от тарелки, бросил в никуда:

— Это возможно только если ты сам этого по-настоящему хочешь.

За их столом стало подозрительно тихо, Симус повернулся к нему всем корпусом.

— Откуда ты, во имя Мерлина, это знаешь?

Рон на секунду замер, потом пожал плечами:

— Услышал, когда стоял у учительской. Флитвик кому-то объяснял, как работают чары. Они, типа, не ломают… ну… внутреннее ощущение себя.

МакГонагалл между тем закончила:

— До полуночи запрещено раскрывать своё имя, факультет или любую другую информацию, позволяющую установить вашу личность наверняка. Любая попытка обойти правило приведёт к немедленному снятию чар. Нарушитель покидает бал.

— Это уже звучит как шпионская операция, — пробормотал Гарри.

— Не давай Рону идей, — тихо сказала Джинни.

Когда преподаватели сели, зал снова заполнился шумом, но теперь это был уже не обычный гул. Он стал возбужденным, почти электрическим. Все обсуждали одно и то же: как именно они будут выглядеть, можно ли будет узнать кого-то по походке, как вообще разговаривать с человеком, которого не можешь назвать по имени, считается ли обманом, если соврёшь про свой курс, и правда ли, что Ночь Без Имён когда-то закончилась школьным скандалом, который до сих пор не описан ни в одной хронике.

— Это так романтично, — сказала Лаванда, мечтательно закатив глаза.

— Это повод провернуть какое-нибудь дельце, — одновременно с ней сказал Симус.

Гермиона молчала. Легенда о бале почему-то сразу сцепилась у неё в голове с совсем другой линией — с ночными диалогами, с перепиской, с тем странным, почти невозможным способом быть рядом без имени, лица и всей той предыстории, которая в обычной жизни обычно встаёт между людьми раньше, чем они успевают сказать друг другу хоть что-то настоящее. PureSoul и так существовал именно в этом пространстве: без лица, без истории, без всего, что обычно помогает понять, с кем ты говоришь, но одновременно заставляет видеть не человека, а набор ярлыков. И теперь эта форма вдруг переставала быть только экранной — бал становился местом, где всё это можно было прожить в реальности. От одной этой мысли Гермионе стало не по себе. И, что ещё хуже, внутри шевельнулось не только беспокойство, но и что-то совсем другое — тёплое, нервное, почти сладкое, до боли похожее на ожидание чуда.

* * *

Школа остаток дня жила в полубезумном, празднично-нервном возбуждении. На уроках никто не слушал как следует, в коридорах вместо обычных разговоров витали уже не слухи, а версии. Все обсуждали, кто вообще согласится пойти на бал, как можно будет узнать друг друга, насколько сильно зелье изменит внешность и правда ли, что на этот раз даже цвет глаз может оказаться не твоим.

К вечеру это возбуждение окончательно перекочевало в гостиную Гриффиндора. У камина было тесно, жарко и шумно, а Лаванда, как всегда, говорила громче всех, будто её мнение должно было перекрыть не только остальных, но и сам треск огня.

— Я серьёзно, если чары сделают мне некрасивый нос, это будет моим личным оскорблением, — объявила она, поправляя волосы с таким видом, будто магия уже где-то рядом и обязана была считаться с её костной структурой.

— Ты слишком зациклена на симметрии, — возразила Парвати. — Главное — это загадочность.

— Загадочность прекрасно работает, только если у тебя симметричное лицо, — безапелляционно отрезала Лаванда.

Невилл, сидевший ближе к окну с кружкой чая в руках, вздохнул так мрачно, будто уже видел своё отражение в пятничном зеркале.

— С моей удачей я наверняка выйду туда с лицом, подозрительно похожим на жабу.

— Не драматизируй, — сказала Джинни. — В худшем случае ты будешь очень обаятельной жабой.

Симус прыснул, Гарри усмехнулся, а Гермиона, сидевшая в кресле с книгой на коленях, поймала себя на том, что уже второй раз перечитывает один и тот же абзац и всё равно не понимает ни слова. На самом деле она только делала вид, что читает, а сама слушала, кто что говорит. Рон всё это время молчал, сидя у камина с видом человека, который либо глубоко задумался, либо очень старательно делает вид, что ему всё равно. Потом вдруг поднял голову и посмотрел прямо на Гермиону.

— А ты пойдёшь? — спросил он.

Вопрос прозвучал буднично, и Гермиона даже не сразу поняла, что он адресуется лично ей.

— Да, пойду, — ответила Гермиона без всякой задней мысли. — Почему нет?

Рон кивнул, но в его лице что-то едва заметно дёрнулось.

— Ясно, — сказал он.

Она уловила этот тон сразу.

— Что?

Рон дёрнул плечом, но уже было видно, что он задет.

— Ничего. Просто… — он усмехнулся коротко и как-то неприятно. — Я, если честно, думал вообще не идти.

— Почему? — спросил Гарри, уже чувствуя, что разговор начинает идти в неприятном направлении.

— Ну… — Рон отвёл взгляд, потом снова посмотрел на Гермиону. — Не знаю. Вроде как… в дань уважения нашим чувствам. — Он криво усмехнулся. — Мне вообще дика мысль о том, чтобы вот так просто идти веселиться, как будто ничего не было. Но если Гермионе нормально, то и я, наверное, переживу. Даже повеселюсь.

Слова прозвучали легко, почти без нажима, но под ними было столько сарказма, что Гермиона сразу почувствовала раздражение.

— Ну и ладно, — сказала она, захлопывая книгу. — Может, ты уже и с парой определился?

Она сама не до конца поняла, зачем это спросила. Наверное, потому что в его словах было слишком много скрытого упрёка, а в ней самой с самого обеда копилось раздражение, усталость и что-то ещё, гораздо менее приличное. Или потому что его тон задел сильнее, чем следовало, и ей тут же захотелось вернуть удар. Рон посмотрел на неё секунду, потом коротко кивнул.

— Да.

— Вот и прекрасно, — сказала она холоднее, чем собиралась.

Рон уже повернулся в сторону Лаванды.

— Хочешь пойти со мной на бал?

Лаванда моргнула, обрабатывая информацию, потом вспыхнула так ярко, что, казалось, осветила собой половину гостиной.

— Да, — ответила она без малейшего колебания. — Конечно, хочу!

Парвати тут же перевела взгляд с одного на другого, явно пытаясь решить, это уже новая драма или ещё старая. Симус тихо присвистнул. Гарри закрыл глаза на секунду, как человек, который только что увидел, как кто-то добровольно поджёг фитиль, и теперь остаётся только ждать взрыва. Джинни смотрела на брата с тем холодным недоверием, которое у неё появлялось, когда она не верила ни единому его движению.

Гермиона почувствовала, как лицо начинает пылать жаром, и пальцы сами собой так сильно вцепились в край книги, что побелели костяшки.

— Прекрасно, — сказала она. — Тогда вам точно будет весело.

Рон ничего не ответил. Лаванда уже говорила что-то про то, что это “вообще-то ужасно неожиданно, но очень мило”, и смеялась этим своим лёгким, звенящим смехом, который сейчас почему-то действовал Гермионе на нервы почти физически. Она поднялась.

— Я в комнату, — сказала она, ни на кого не глядя.

Никто её не остановил. Даже Гарри, который явно чувствовал, что напряжение в комнате возросло до невидимых ранее масштабов. Джинни только проводила Гермиону взглядом, внимательным, но молчаливым.

Она поднялась по лестнице, чувствуя, как внутри всё неприятно стянуто раздражением. Даже не столько из-за Лаванды, сколько из-за этого тона. Из-за того, как легко Рон сумел превратить её простое, совершенно не продуманное «да, иду» в повод для упрёка, будто она уже успела предать его одним фактом того, что собирается жить дальше.

В комнате, к счастью, никого не было. Минут пять Гермиона просто сидела в тишине, потом встала, подошла к тумбочке, налила себе воды, сделала несколько глотков и попыталась убедить себя, что всё это — ерунда. Неловкость. Остатки обиды. Обычный школьный вечер, ничего больше.

Когда в дверь постучали, она уже почти успела в это поверить. Стук повторился, негромкий и неуверенный, это точно была не Лаванда, та никогда не стучала. Джинни тоже не стучала бы, а влетела в комнату, треснув дверь ногой.

Гермиона замерла, стакан всё ещё был у неё в руке.

— Да? — сказала она, даже не пытаясь скрыть усталость в голосе.

Дверь приоткрылась, и на пороге показался Рон.

— Я… — начал он, заглядывая внутрь так, будто сам ещё не решил, хочет ли заходить. — У тебя случайно нет того… эээ… справочника по трансфигурации? С зелёной обложкой. МакГонагалл задала, а я, кажется, свой куда-то…

Гермиона посмотрела на него и подумала, как же хорошо, что Уизли не умеет врать.

— Рон, давай прямо к делу.

Он вздохнул и закрыл за собой дверь.

— Ладно. Да. Я не за книгой пришёл.

— Я так и поняла.

Он остался стоять у двери, сунув руки в карманы, слишком высокий и слишком напряжённый для этой маленькой комнаты. Несколько секунд они молчали. Рон скользнул взглядом по кровати, по её брошенной на стуле мантии, по окну, по чему угодно, только не по ней.

— Ты злишься, — сказал он наконец.

— Правда? — Гермиона приподняла брови. — А с чего бы?

Он поморщился.

— Не начинай.

— Нет, это ты не начинай, — отрезала она. — Ты сам устроил внизу этот спектакль.

— Спектакль? — Рон уставился на неё. — Это ты так это называешь?

— А как ещё? Сначала эти полунамёки про “дань уважения чувствам”, потом — “раз уж тебе нормально, то и я повеселюсь”, а потом ты тут же поворачиваешься к Лаванде и зовёшь её на бал.

Он резко выдохнул, и это уже было ближе к злости, чем к растерянности.

— А что я, по-твоему, должен был сделать?

— Не знаю, — сказала она. — Хотя бы не вести себя так, будто всё это соревнование.

— Это не соревнование!

— Тогда зачем было делать это у меня на глазах?

Рон вскинул голову.

— Потому что ты так спокойно сказала, что пойдёшь.

— И что?

— И то! — Он шагнул ближе, уже не прячась за своим дурацким предлогом. — Мне, между прочим, казалось дикой сама мысль о том, чтобы идти туда и веселиться. После всего. После нас. Я вообще не хотел туда идти.

— Так не иди!

— Но ты-то идёшь, — почти зло сказал он. — Значит, у тебя жизнь продолжается.

Вот оно. Опять. Как будто чужая боль должна выглядеть только так, как он привык её распознавать. Как будто если она не кричит, не плачет и не срывается при всех, значит, ей легко.

— Перестань решать за меня, что я чувствую, — тихо сказала Гермиона.

— А ты перестань делать вид, что всё в порядке!, — он провёл рукой по волосам, приглаживая их, резкий, раздражённый жест, который всегда выдавал его лучше любых слов.

— Я не делаю вид, что всё в порядке!

— Тогда что это было там, внизу?

— Это было, — сказала она наконец, — моё “да, иду”, сказанное без всякой задней мысли. Вот и всё. Не всё в мире крутится вокруг того, чтобы уколоть тебя, Рон.

Он замолчал на секунду, потом рассмеялся коротко, совсем без веселья.

— Вот именно. Не всё в твоём мире крутится вокруг меня. Точнее уж сказать "ничего не крутится".

Эта фраза уже была безумно неприятной, но он, видимо, ещё не закончил.

— Иногда мне кажется, — продолжил он, глядя куда-то мимо неё, — что я для тебя вообще ничего не значил. Что всё это… мы… было чем-то важным только для меня. А для тебя — просто ещё одна не особенно интересная книга, которую ты давно дочитала и убрала на полку.

Гермиона побледнела. Слова были несправедливыми и жестокими, и ей было страшно, по-настоящему страшно подумать, что со стороны это могло выглядеть именно так.

— Но ведь это неправда, — сказала она резко охрипшим голосом.

— Да? — Он вскинул голову. — Тогда почему ты так спокойно…

— Потому что я не обязана разваливаться на куски у тебя на глазах, чтобы доказать, что мне больно! — сорвалось у неё.

Рон смотрел на неё, и злость в его лице на секунду дала трещину.

— Я не это имел в виду, — сказал он уже тише.

— Нет, именно это, — ответила Гермиона. — Ты хотел сделать мне больно, потому что тебе больно самому. И сделал.

Он отвёл взгляд.

— Может быть, — признал он. — Но ты тоже не особенно стараешься, чтобы мне было легче.

— Я не обязана делать тебе легче ценой себя, Рон.

Он опять замолчал. Потом сказал, и это уже прозвучало устало:

— Я просто не понимаю, что между нами теперь, и как жить дальше. Вот и всё.

— Это не значит, что меня можно обвинять в том, что наши отношения были не важны для меня.

Рон сжал челюсть, и ещё несколько секунд он стоял неподвижно, будто сам не знал, что сказать дальше. Потом кивнул, больше себе, чем ей.

— Ладно, — сказал он и подошёл к двери, но уже у самой ручки обернулся. — И да, — добавил он, — я правда пойду с Лавандой. Не назло тебе. Просто… она хотя бы знает, чего хочет.

Последняя фраза добила Гермиону сильнее, чем ему, возможно, хотелось, но она ничего не ответила, потому что если бы открыла рот, то либо сказала бы что-то очень жестокое, либо — что ещё хуже — что-то слишком честное.

Рон коротко кивнул сам себе и вышел, на этот раз действительно тихо закрыв за собой дверь.

Гермиона простояла посреди комнаты ещё несколько секунд, чувствуя, как в груди тяжело и жарко пульсирует злость. На него. На себя. На Лаванду, на этот дурацкий бал, на школу, на то, что всё опять свернуло в какой-то унизительный эмоциональный тупик. Потом резко села на кровать и схватила планшет. Пальцы сами нашли нужный чат раньше, чем она успела придумать себе хоть одно разумное объяснение.

Arithmancer: Слышал про бал?

Ответ пришёл не сразу. Настолько не сразу, что она уже успела пожалеть о собственном сообщении как минимум трижды.

Потом экран мягко засветился.

📩 PureSoul: О котором? Хогвартс сегодня не замолкает.

Arithmancer: О том, где все должны притвориться кем-то другим. Как будто в обычные дни этого мало.

📩 PureSoul: Ах, этот.

Гермиона несколько секунд смотрела на экран, потом всё же написала то, ради чего, кажется, и открыла чат.

Arithmancer: Вообще-то я хотела сказать спасибо. За какао. И за перо.

📩 PureSoul: Не за что.

Она закатила глаза.

Arithmancer: На соревновании по скромности ты бы получил первое место.

📩 PureSoul: Я стараюсь держать марку. Всегда первый с конца.

Гермиона прикусила губу, чувствуя, как внутри поднимается это странное, нервное тепло, от которого одновременно хотелось улыбнуться и немедленно закрыть планшет.

Arithmancer: Раз ты так любишь анонимность, этот бал буквально сделан для тебя.

Пауза.

Arithmancer: И я хочу лично сказать тебе спасибо за подарок.

Под его именем вспыхнуло: печатает… Погасло.

Снова появилось.

📩 PureSoul: Это ловушка?

Arithmancer: Возможно.

📩 PureSoul: Поймай меня, если сможешь.

Она улыбнулась уже почти по-настоящему.

Arithmancer: Так ты будешь там?

Ответ пришёл не сразу.

📩 PureSoul: Только если этого хочешь ты.

Гермиона замерла, медленно выдохнула, будто боясь спугнуть его настроение, и написала:

Arithmancer: Тогда приходи.

📩 PureSoul: И как, по-твоему, мы узнаем друг друга среди пары сотен чужих лиц?

Гермиона уставилась на экран. Это был, конечно, очень разумный вопрос. И ужасно некстати разумный, потому что она до этой секунды с готовностью думала о самом факте встречи и совершенно не думала о том, как именно они собираются провернуть её под чарами школьной маскировки.

Arithmancer: Я надеялась, что у тебя, как у профессионального анонима, есть план.

📩 PureSoul: Как грубо.

📩 PureSoul: Но нет. Я рассчитывал импровизировать и потом страдать от последствий.

Гермиона невольно улыбнулась.

Arithmancer: Это, к сожалению, и мой основной метод.

Под его именем снова появилось печатает…

📩 PureSoul: Тогда давай проще. Не в зале, там будет слишком шумно, слишком много людей и слишком много желающих угадывать чужие лица.

Arithmancer: Где?

📩 PureSoul: Галерея перед Восточным залом. Та, где высокие окна и рыцарь без головы у лестницы. За десять минут до начала.

Гермиона замерла. Место было хорошее, достаточно людное, чтобы не казаться подозрительным, и достаточно в стороне, чтобы можно было действительно кого-то дождаться.

Arithmancer: И как я пойму, что это ты?

Пауза.

📩 PureSoul: Я подойду к тебе и скажу что-нибудь невыносимое. Обычно это работает.

Она хмыкнула.

Arithmancer: Очень широкий диапазон подозреваемых.

📩 PureSoul: Ладно. Тогда так: я спрошу, не собираешься ли ты сбежать. А ты скажешь, что это зависит от того, насколько отвратительным окажется вечер.

Гермиона перечитала и почувствовала, как сердце неприятно, сладко сжалось.

Arithmancer: Это слишком похоже на нас.

📩 PureSoul: Именно поэтому сработает.

Она поколебалась, потом всё же написала:

Arithmancer: Хорошо. Галерея у Восточного зала. За десять минут до начала.

Под его именем снова появилось печатает… На этот раз дольше, чем раньше.

📩 PureSoul: Хорошо.

И почти сразу следом:

📩 PureSoul: Только не передумай в последнюю минуту.

Arithmancer: Не передумаю.