XOXO, Gossip Witch | Сплетница Хогвартса (гет)

🖼 Арт к главе — https://t.me/dramionemmdi/300

________________________________________

Это была суббота. Гермиона знала это ещё до того, как открыла глаза, по тому, как внутренние часы ровно и размеренно стучали «тик-так», вторя сердцу. В будни они всегда торопились, в субботу — нет.

Большой зал бодрил привычным хаосом, тем самым, который она за шесть лет научилась любить почти против воли. Звон ложек, шелест газет, чей-то смех — всё это сплеталось в тёплый, почти музыкальный шум вместо сотен будильников, от которого в груди становилось чуть теплее. Совы опаздывали с утренней доставкой и сбрасывали письма прямо в тарелки. Маленький когтевранец громко чихнул от перца. Кто-то восторженно крикнул что-то про метлу.

Гермиона села на своё обычное место и взяла кружку: три оборота по часовой стрелке, один — против, она делала так всегда, сколько себя помнила. Смысла в этом не было никакого, она прекрасно это знала, но ритуал успокаивал, как заклинание, которое не нужно произносить вслух. Пар поднимался ровной струйкой, пах мёдом и бергамотом, и на несколько секунд мир сужался до размеров этой кружки.

Рон сидел рядом. Это само по себе было целым явлением природы — Рон за завтраком. Он одновременно намазывал масло на тост, отмахивался от чужой совы и пытался не уронить ложку в кашу, и при этом выглядел совершенно довольным собой. Рыжие волосы пылали в солнечном свете так, что Гермиона непроизвольно щурилась, наблюдая за ним. Крошки летели. Масло блестело на рукаве толстовки. Иногда она думала, что в этом и есть весь шарм Рона Уизли — быть милым хаосом и делать вид, что всё идёт по плану.

Золотистая капля медленно ползла по его подбородку. Он, судя по всему, был не в курсе.

— У тебя вот тут мёд, — не выдержала Гермиона, рукой показывая на себе это место.

— Это стратегический мёд.

Полный рот рыжего еле выговорил эти слова. Она уставилась на него секунду, потом опустила взгляд в кружку, потому что если смотреть дольше, засмеёшься, а он этого совершенно не заслуживал прямо сейчас.

— И в чём же стратегия?

— Придаёт блеск, — невозмутимость в его лице граничила с желанием побыстрее разделаться с кашей и перейти к блинам. — Может, это мой новый стиль.

Гермиона сделала глоток чая.

— Липкий и пахнущий завтраком, — игриво потянула девушка. — Настоящая икона моды.

— Сладких парней любят все, Гермиона, — Рон подмигнул ей с таким видом, словно только что раскрыл секрет обольщения ведьм. В процессе этого триумфа вторая капля сорвалась с его ложки и смачно шмякнулась на штаны. — Спроси Лаванду. Она клялась, что я весь — один сплошной ходячий десерт.

— И ты, конечно, поверил?

— Почти успел, пока она не добавила, что от меня точно так же липнут лапы и на меня слетаются все луговые паразиты в радиусе мили. Но начало-то было многообещающим!

Она всё же не выдержала и тихо засмеялась, чувствуя, как его локоть в этот момент мимолетно толкнул её руку. Гермиона придвинулась ещё ближе по скамье и протянула ему чистую салфетку.

За их спинами кто-то из малышни с ужасом обсуждал, как портрет мадам Пинс накричал на них за громкое чтение, а два старшекурсника шептались о «пирогах, которые взрываются конфетти» — явные подражатели Фреда и Джорджа, только без той искры, которую не скопируешь.

Шестой курс. Ещё один... Тревога никуда не делась, она просто притихла, как всегда притихает по утрам, когда вокруг тепло и шумно и пахнет кофе, но Гермиона умела её учуять даже в толпе. А пока — просто суббота. Просто...

Гарри сидел напротив, уткнувшись в свежий выпуск «Ежедневного пророка», прячась там, как за ширмой. Поттер листал страницы подчёркнуто медленно, скользил глазами по кричащим заголовкам, словно человек, который скорее по привычке проверяет, не стал ли этот обречённый мир лучше за ночь. Точно знает, что не стал, но всё равно надеется на чудо.

«В Лондоне пропал сотрудник Министерства»

«Подозрения в нападении Пожирателей на портовую зону»

«Семья мага из Девона исчезла, следствие продолжается»

Гермиона бегло читала заголовки вверх ногами, совершенно не желая этого делать, но не в силах оторвать взгляд. Пальцы Гарри чуть побелели, он слишком крепко вцепился в газетные страницы. Джинни сидела вплотную к нему, наклонившись вперед и бесцеремонно заглядывая через плечо, положив на него свой подбородок. За прошедшее лето она стала немного другой, Гермиона отметила эту перемену ещё в купе Хогвартс-экспресса, но здесь, в утреннем свете Большого зала, это бросалось в глаза особенно сильно. Больше не «маленькая сестра Рона» — в её лице появилось что-то ещё более дерзкое и уверенное.

Приятный шлейф её шампуня, видимо, достиг носа Гарри. Тот глухо сглотнул, слегка покраснел и зачем-то хаотично перевернул страницу, даже не дочитав до конца.

— Что там? — Джинни щурилась на заголовок, пытаясь разглядеть текст под ним, написанный мелкими буквами.

— Ничего хорошего, — отмахнулся Гарри. — Опять кто-то пропал.

— Хоть какая-то стабильность.

Он кивнул. Джинни тихо выдохнула и провела кончиком пальца по заголовку, будто хотела стереть. Гарри поймал её взгляд, подруга чуть улыбнулась ему, и он улыбнулся в ответ, а Гермиона, конечно, всё это заметила. Она отвела глаза в толпу гриффиндорцев, сидящих дальше вдоль стола. Уголок губ дрогнул сам по себе.

Наконец-то. Мерлин, наконец-то! Сколько можно было быть таким болваном.

Рон, разумеется, ничего не замечал. Он в этот момент пытался изловить кусочек бекона, который по законам физики (или собственной неуклюжести) оказался у него в рукаве.

— Рон, — Гермиона параллельно пыталась сфокусироваться на сидящем вдали Фреде (или Джордже?), который явно что-то задумал, вертя в руках только что прилетевшее письмо, — если ты попытаешься достать это заклинанием, я выйду из зала.

— Я? Никогда, — возмутился он, уже целясь палочкой. — Просто проверяю длину рукавов.

— Рассказывай!

Джинни прятала улыбку за газетой, так что были видны только её смеющиеся глаза. Гарри хмыкнул и повернул страницу. Там была карикатура на Корнелиуса Фаджа: нелепая широкая шляпа, испуганные глаза, гигантская сова с пером гналась за ним с криком «Отчёт! Отчёт!».

— Кажется, «Пророк» наконец-то научился самоиронии.

— Дорисовать бы ему хуй на лбу, в министерстве появился бы хоть один настоящий член правительства...

— Джинни! — задыхаясь от смеха и утыкаясь лицом в ладони, выдавила Гермиона. — Здесь же первокурсники!

— Ты же сама всегда ратуешь за правду!

Уизли погрозила ей пальцем и улыбнулась застывшему от шока мальчишке, который проходил мимо и жадно ловил каждое их слово.

— Я просто просвещаю молодые умы в вопросах нашей политической системы.

Гарри засмеялся, громко и по-настоящему, как давно не смеялся. Смех Джинни ответил ему эхом, тёплым и чуть насмешливым. Рон притворился возмущенным, но в глазах сияла улыбка.

На мгновение всё стало простым. Гермиона откинулась на спинку скамьи и позволила себе это почувствовать, не анализируя. Рон неуклюжий, смешной, его локоть снова коснулся её руки, явно сигнализируя о его желании остаться наедине. Гарри смеётся, закинув голову, и его вечно растрепанные черные волосы кажутся ещё большим беспорядком, чем обычно. Джинни смотрит на него так, что даже Рон когда-нибудь заметит... Лет через пять, наверное.

Она прикрыла глаза. Сквозь ресницы мир казался расплывчатым, как акварель: яркие солнечные блики на кубках, всполохи витражных красок на скамьях, рыжие пятна волос обоих Уизли и зелёная искра глаз Гарри, блеснувшая за стёклами очков.

За стенами школы заголовки «Пророка» становились тяжелее с каждым днём, Гермиона это знала. Тревога знала это тоже и терпеливо ждала где-то на краю сознания, не торопясь, ведь сейчас — просто суббота.

— Знаете, — девушка завороженно наблюдала, как утренние солнечные блики лениво скользят по дубовому столу, дробясь в хрустале кубков, — это так странно.

Гарри и Рон синхронно оторвали головы от своих тарелок.

— Что именно?

— Что ты сделала укладку до девяти утра?

— Что всё так спокойно.

Гермиона неопределенно повела плечом, тщетно пытаясь облечь свое смутное предчувствие в слова получше. Рон отложил надкусанный тост и посмотрел на нее с тем искренним сочувствием, с каким обычно смотрят на человека, которому отчаянно нужна помощь, но предлагать ее чертовски неловко. Секунду спустя Уизли сладко зажмурился и зевнул так, словно вознамерился в один присест проглотить добрую половину гриффиндорского стола.

— Это называется «выспаться», Гермиона. Мы, простые смертные, практикуем подобное по выходным. Очень рекомендую.

— Иногда.

Гарри хмыкнул и с сухим шорохом перевернул очередную страницу.

— Иногда… — задумчиво эхом отозвалась она.

Рон тем временем затеял опасный маневр: он решительно потянулся через весь стол за зеленым яблоком, попутно совершая отчаянные попытки не снести локтем собственную чашку.

— Вот ты вечно ждешь какого-то апокалипсиса. Может, у вселенского зла сегодня просто законный отгул?

— Катастрофы не опаздывают, они лишь ждут удачного момента. Это первый постулат цикличности кризисов, Рон, странно, что ты не встретил его в учебнике по Истории Магической Британии. Ах да, ты же его не открывал!

— Мерлин, котик, ты умудряешься даже утро субботы превратить в лекцию. Прости, что вообще посмел предположить нечто подобное.

Гермиона самодовольно улыбнулась: перед глазами всплыла картина, как Рон каждую среду умиротворенно пускал слюни на пергамент под усыпляющий бубнеж профессора Бинса об очередном восстании гоблинов. К слову, Уизли спал так сладко, что Бинс вполне мог принять его за своего покойного коллегу.

— Кто-то должен быть на чеку.

— Конечно, и этот кто-то — ты, с чайной ложкой и таблицей расписания.

Гермиона уже набрала в грудь воздуха, готовая продолжить спор, но тут у самого входа в Большой зал кто-то взвизгнул с такой ультразвуковой мощью, что испуганно встрепенулись даже дремлющие под потолком совы.

— Народ, вы просто обязаны это видеть!

Голоса стихли, и Гермиона обернулась на звук, вторя толпе. Лаванда Браун стояла посреди прохода, сияя так, словно она только что самолично откопала Священный Грааль или, как минимум, восьмое чудо света. В руках девушка сжимала один из тех зачарованных устройств, которые профессор Флитвик недавно опрометчиво разрешил тестировать старшекурсникам «для адаптации магловских технологий под нужды магического сообщества».

Стеклянный экран отливал ядовито-голубым неоном и мстительно плевался снопами искр всякий раз, когда Лаванда тыкала в него наманикюренным пальцем.

— Да не жми ты туда!— Парвати дёрнулась к ней. — Ты сейчас удалишь всё!

— Я ничего не делаю! Оно само!

Лаванда явно понятия не имела, как совладать с этой непокорной магловской шайтан-машиной, но планшет уже намертво привязал к себе её сознание. Девушка безуспешно пыталась оторвать взгляд от светящегося экрана, отчаянно напоминая человека, попавшего под чары Империус средней паршивости.

— Конечно, «само», — скептически фыркнула Гермиона. — Пусть ещё пусть заявит, что устройство обладает сознанием.

— А вдруг? Мы всё-таки в Хогвартсе.

Гарри ухмыльнулся, а Рон косился на планшет с нескрываемым подозрением.

— Если эта штука заговорит человеческим голосом, я собираю чемоданы и уезжаю в Нору, — драматическая пауза. — И, клянусь Мерлином, без обратного билета.

— Скатертью дорога!

Джинни переглянулась с Гермионой, которая уже вовсю нервно наматывала одну из непослушных кудряшек на палец.

— Как думаете, что там на этот раз?

— Наверное, очередной тест заклинаний для котиков. Или новый фильтр для колдографий!

Звонкий смех Джинни приятно заполнил пространство вокруг стола.

Вокруг Лаванды уже собралась толпа. На экране переливались золотые буквы, появляясь одна за другой, создавалось ощущение, что их выводило невидимое перо.

— Это сайт! — возбужденно тараторила Лаванда таким тоном, будто сама его изобрела. — Здесь можно писать про кого угодно. И анонимно!

Гермиона напряглась. Предчувствие чего-то нехорошего мелкими иглами морского ежа закололо прямо под кожей, запуская по рецепторам волну холодного пота.

— Прекрасно. А потом кто-нибудь решит написать про профессора Снейпа, и нам всем конец...

— Он называется Gossip Witch, — торжественно объявила Парвати. — «Сплетница Хогвартса».

Рон фыркнул.

— Что за чушь. Очередная девчачья ерунда.

Гарри перевёл взгляд с Парвати на Гермиону.

— Да бросьте, а вдруг это просто чья-то дурацкая шутка?

Гермиона посмотрела на него с искренним изумлением — эта детская, почти святая наивность в его голосе пугала.

— Гарри, напомни мне, у нас хоть раз «дурацкая шутка» заканчивалась просто шуткой?

Он не успел ответить.

— Смотрите! Уже есть первый пост! — вскрикнула Лаванда ещё громче.

И зал замер.

💋 Сюрприз, Хогвартс!

Кажется, золотое трио стало квартетом: Гарри Поттер наконец-то нашёл свою Героиню.

Но почему он так тщательно скрывал это от лучшего друга?

Неужели Мальчик-Который-Выжил боится одного рыжего?

XOXO, Gossip Witch

Статья мигала сердечками и комментами. Тишина повисла над залом, как пауза между молнией и раскатом грома. Прозвучал чей-то приглушённый смешок, затем другой, и через секунду всё пространство загудело, как рассерженный улей. Шёпот, хихиканье, кто-то уронил ложку от удивления, кто-то вслух пересказал первую строчку поста.

— Что-о-о? — протянула Ханна Аббот. — Поттер и Джинни Уизли?!

— Да это шутка! — пятикурсница с Когтеврана округлила глаза, едва не выронив кубок. — Они же…

— Нет, точно! Я лично видела их вчера у Черного озера! — авторитетно перебила её соседка.

— Трэверс, ты три дня назад клялась, что видела там Снейпа в розовом пеньюаре... — громко проворчал какой-то старшекурсник, но его голос мгновенно потонул в общем хаосе.

Джинни сидела неподвижно, окаменев от внимания, её щёки запылали от того, что сотни взглядов пронзали её одновременно. Гарри медленно, почти по-военному, сложил газету и поднял голову. Рон медленно повернулся к Гарри, потом к Джинни, и снова к Гарри.

— Это же… шутка?

— Рон, я… — начал Гарри, — я хотел сказать тебе сам…

— О, конечно! — Рон ударил кулаком по столу, и чай в чашках подпрыгнул. — Только теперь это слышал весь Хогвартс!

— Да перестань, — вмешалась Джинни, вставая, — никто не собирался ничего от тебя скрывать!

— Ага, только от меня одного!

Уизли уже почти орал, тыкая пальцем в сторону Гермионы.

— Я ж не слепой, я вижу, что она уже была в курсе!

Гермиона растерянно открывала и закрывала рот, не зная, что будет тактичнее — промолчать или вмешаться. Ей совсем не хотелось подливать масла в огонь, уточняя, что ей лично никто и слова не сказал.

Несколько учеников с боковых столов откровенно наблюдали за сценой, она это чувствовала спиной.

— Ты не понимаешь, — голос Гарри звучал нарочито тихо, резко контрастируя с шумом толпы. — Это было… не так.

— А как, Поттер? — спросил кто-то за их спинами, и в зале снова раздались смешки.

Джинни резко дернулась, вонзая нож в столешницу с такой силой, что тарелки жалобно звякнули, и бросила короткое:

— Замолчите все!

И звук, к удивлению Гермионы, действительно стих, правда, всего лишь на мгновение. Рон продолжал переводить тяжелый взгляд с сестры на лучшего друга, явно решая в уме сложнейшую дилемму: кого именно из этих двоих он готов придушить первым. Его уши стремительно приобретали фирменный свекольный оттенок.

— Рон… — неуверенно начала Гермиона, осторожно протягивая руку, словно пыталась укротить разбушевавшегося гиппогрифа. — Это просто глупая показуха.

— Глупая?! — он резко повернулся к ней, едва не опрокинув кубок. — Ты вообще это слышала? «Боится одного рыжего»? Да вся школа сейчас обсуждает, кого именно он боится!

— Может, не кого, а чего? Например, твоего взрывного характера?

Гарри с подчеркнуто невинным видом принялся разглядывать собственные ногти, демонстрируя чудеса гриффиндорского слабоумия и отваги.

— Гарри, не начинай! — одновременно простонали Джинни и Гермиона.

На другом конце зала Парвати и Лаванда что-то оживлённо шептали, водя пальцами по планшету.

Гарри шумно выдохнул, тщетно пытаясь выпустить вместе с воздухом и закипающее раздражение, а потом запустил пятерню в свои и без того безумно растрёпанные волосы.

— Ну, прекрасно. Теперь мне остаётся только одно: дать интервью для школьной газеты.

— Ага. С Джинни на обложке, где вы трогательно держитесь за ручки на фоне заката, — мрачно буркнул Рон, терзая несчастную вилку.

— А тебя мы поместим в раздел «Мнение обиженного брата».

Гермиона сделала отчаянную попытку разрядить обстановку слабой шуткой. Гарри коротко фыркнул, Джинни привычно закатила глаза, но липкое напряжение за столом никуда не делось — оно просто спряталось глубже, прячась под колкими фразами и нервными смешками.

Когда общая волна шума в зале наконец пошла на спад, Гермиона поймала себя на том, что её взгляд прилип к экрану сидящего напротив Невилла: тот застыл с абсолютно отсутствующим лицом, а свет планшета окрашивал его бледную кожу разноцветными бликами.

Сердечки под постом вспыхивали одно за другим, пульсируя в каком-то безумном танго. С каждым новым миганием Гермионе всё отчетливее казалось, что прямо сейчас, из этой цифровой бездны, за ними пристально наблюдает чей-то невидимый взгляд. Чужая слежка ощущалась почти физически — фантомным прикосновением чужих пальцев к шее, заставляющим волоски на коже встать дыбом. Как будто этот проклятый сайт действительно был живым.

Рядом Гарри виновато наклонился к Джинни, понизив голос до шёпота:

— Я правда собирался всё рассказать Рону на этих выходных. Честно.

Она коротко кивнула, но уголки её губ всё же предательски дернулись от сдерживаемой злости.

— Не важно. Теперь знают все.

— Ты уверена, что… в порядке?

— Ага. Я на все тысячу процентов уверена в том, что этому проныре своими руками глаз на жопу натяну и моргать заставлю!

На долю секунды все трое — Гарри, Рон и Гермиона — представили одну и ту же живописную картину: яростная Джинни с азартом преследует невидимого автора по тёмным коридорам школы. Судя по кровожадному блеску в глазах Рона, он был искренне не против сколотить карательный отряд и выступить в роли загонщика.

«Просто утро субботы», — мысленно повторила Гермиона свою идиотскую мантру. — Ну да. Конечно.

Неделю назад

Тео прирос носом к стеклу, жадно сканируя проезжающие мимо кареты гриффиндорцев. Его палочка ритмично выстукивала по подоконнику какой-то безумный марш, методично уничтожая мои последние запасы терпения.

— О, смотрите! — Тео восторженно ткнул пальцем в окно, едва не выколов глаз Забини. — Там Уизел пытается спасти свой чемодан от левитирующего навозомёта⁽¹⁾. Пэнс, дай помаду, я напишу на стекле, что даже наши домовики одеваются в разы пизже. Его тряпки и на половые коврики в подвале стыдно пустить!

— Ядрёна вошь, Нотт, уймись.

Я продолжал сверлить взглядом проносящиеся мимо пейзажи и всем своим существом транслировал в это тесное пространство равнодушие. Хотелось верить, что эта отрепетированная годами маска пофигизма сидела на моем лице идеально, хотя в некоторых местах она уже определенно начинала давить.

Возвращение в Хогвартс всегда должно было ощущаться как триумф. По крайней мере, именно так это выглядело в моих инфантильных детских фантазиях, щедро сдобренных отцовскими сказками о чистокровном величии.

Пахнущий прелой листвой сентябрь, замок на холме, траурное чернильное пятно озера. Фестралы, кареты, каноничный парад первокурсников, старые камни, покрытые пылью книги, великие фамилии… Место, где всё веками находилось на своих местах, а значит — под контролем. В этом году Хогвартс выглядел точно так же, и именно от этой стабильности подступала тошнота. Хотелось либо расхохотаться прямо в лицо директору, либо выкурить пачку магловских сигарет, либо — что гораздо практичнее — выброситься из кареты прямо на ходу, лишь бы не доигрывать этот затянувшийся фарс до финальных титров.

Я, разумеется, не выбросился. Безупречный крой мантии из драконьей кожи совершенно не располагал к банальному перелому шеи о рассыпанный вокруг гравий.

Карета ощутимо дёрнулась. Пэнси недовольно цокнула языком и дернула край своей шелковой перчатки с таким видом, словно лично Салазар Слизерин был ответственен за хреновое качество местных дорог. Блейз, развалившийся на сиденье напротив, выглядел преступно расслабленным для человека, который тоже возвращался в школу, где все уже знали слишком много и недостаточно одновременно. Единственным, кто откровенно плевал на приличия, был Нотт: он бесцеремонно закинул свои длинные ноги прямо на мои колени и меланхолично пытался засунуть в рот сразу три лакричные палочки, отчаянно напоминая задыхающегося наргла. Каждый раз, когда колесо попадало в выбоину, Тео сдавленно хрюкал и пачкал собственные руки.

Хогвартс приближался медленно и помпезно — как и положено древней каменной глыбе, которая до смешного уверена в собственной значимости. Башни безжалостно вскрывали вены серому небу, а в высоких окнах уже горел свет. Те же стены, те же шпили, тот же набивший оскомину вид с дешманской открытки, от которого первокурсники обычно благоговейно застывали, напрочь забывая, как дышать. Я тоже перестал глубоко дышать, но по совершенно другой, куда менее поэтичной причине.

Поразительно, как быстро можно разучиться чувствовать себя дома там, где провел лучшие годы своей жизни. Ещё весной правила этой игры казались нерушимыми: скучные лекции, тренировки по квиддичу, минус баллы, плюс баллы, скукота, но предсказумая. Снейп — в перманентно дурном настроении, Поттер — в своем неизменном нимбе спасителя, Грейнджер — в комплекте с умилительно святым лицом и стопкой книг. Да, мир был полон идиотов, но хотя бы понятных, но потом пришло лето и всё испортило... Так что нет, возвращение в школу не ощущалось триумфом, скорее, повторным входом в декорацию после того, как тебе показали, где кончается сцена и начинается мясорубка.

— Не делай такое лицо, — Пэнси скорчила недовольную рожицу. — Ты выглядишь так, будто едешь не в Хогвартс, а на собственные похороны.

— Удивительно меткое наблюдение, Паркинсон. Развивай талант, и, возможно, к выпуску научишься распознавать очевидное без подсказок.

Она фыркнула, но, к моему облегчению, отстала, переключив свое драгоценное внимание на Забини. По мере того как карета лениво подползала к раскинувшимся воротам, становилось предельно ясно: замок успел вернуться в свое привычное состояние. Все вокруг жаждали зрелищ. Лето могло закончиться войной, трибуналами, ночными арестами и общим ощущением, что весь наш мир накренился в сторону бездны, но стоило малолетним идиотам вновь собраться вместе, и они мгновенно мутировали в самую банальную из всех возможных форм жизни: в публику.

Кто с кем приехал, кто с кем сел, кто на кого посмотрел, кто похудел, кто вырос, кто подурнел, кто, наоборот, внезапно решил сменить прическу или гардероб. Хогвартс всегда был плохо организованным театром, где все одержимы чужими репликами.

Мы вошли в Большой зал вместе с Блейзом и Тео, Паркинсон где-то затерялась среди своих визгливых подруг. Свечи под потолком, как всегда, висели слишком красиво для места, где в ближайшие месяцы наверняка будут происходить вещи совсем не красивые. Столы ломились от праздничной еды, но меня подташнивало.

Напуганные первокурсники сидели кучкой у входа с лицами детей, которых вот-вот официально распределят по их будущим комплексам. Преподавательский стол сиял привычным, набившим оскомину набором дежурных выражений: доброжелательность, скука, подозрительность и Снейп.

Я неспешно прошёлся взглядом по гриффиндорскому столу: Поттер восседал там, разумеется, на правах неумышленного центра всеобщей композиции, напротив него возвышался Уизли — рыжий и долговязый. Чуть дальше расположилась мелкая Уизлетта и, само собой, Грейнджер. Она что-то яростно доказывала, подняв голову к Рону, и хмурилась так сосредоточенно, словно этот мир действительно можно спасти, если достаточно строго на него посмотреть. Прошедшее лето, похоже, не изменило её совершенно.

Говорят, магнитные полюса Земли смещаются каждые несколько сотен тысяч лет. Планета меняет наклон, звёзды гаснут, но Грейнджер в своем постоянстве легко могла бы побить и этот рекорд. Она оставалась единственной константой в этом чёртовом уравнении нашего будущего, которое больше не имело правильного решения.

* * *

В субботу я проснулся намного позже обычного, мне чертовски хотелось позволить себе эту вольность. На лестнице у Большого зала две третьекурсницы увлеченно шептались, брызжа слюной от восторга: Поттер якобы сошёлся с Джинни Уизли. Я совершенно не планировал вникать в подробности чужого пубертата, но, к несчастью, мой слух часто работал против меня.

— Да нет, правда, они точно всё лето провели вместе в Норе…

— И что? Это же Уизли, у них вся жизнь — коллективное… (тут я не расслышал, видимо, помешательство).

— Нет, ты не понимаешь! Вместе-вместе!

Я прошёл мимо, даже не обернувшись, но их голоса немедленно отозвались привычной кислотой внутри. Разумеется, шрамоголовый просто не способен пережить очередное лето и вернуться в замок как все нормальные люди. Ему обязательно нужно было притащить с собой шлейф дешёвого романтического героизма. Действительно, зачем ограничиваться банальным спасением магического мира, если можно заодно добровольно стать эпицентром сентиментального бреда для половины впечатлительных девчонок Хогвартса?

Поттер и Уизли. Поттер и младшая Уизли. Я почти уважал это сочетание за его предсказуемость.

Семейство Уизли, вероятно, уже мысленно вышивало свадебные салфетки. Артур, возможно, пытался не расплакаться в маггловский шёлковый платочек. Молли наверняка была в таком восторге, будто лично выдала дочь за национального героя. А сама Джинни, если верить школьным шёпоткам, наконец-то выиграла в своей затянувшейся лотерее длиной в несколько лет.

Я был тронут до глубины души. Рыдал бы в голос, если бы умел.

Хотя, если быть до конца честным, во всей этой мыльной опере меня бесило вовсе не очередное прославление Поттера. Меня искренне пугало то, с какой людоедской скоростью этот замок перерабатывал чужую личную жизнь в дешёвое развлечение. Толпе хватало одного случайного взгляда, посадки за столом или мимолетной улыбки, чтобы моментально состряпать историю, растащить её по углам и цинично выжать до последней капли в чей-то диетический грейпфрутовый фреш.

Сегодня они облизывали Гарри и Джинни, словно наугад вытащив вкусную конфетку Берти Боттс. Завтра это будет кто-нибудь другой.

Хогвартс всегда был прожорлив.

— Малфой!

Я затормозил, оборачиваясь на голос Блейза. Он нагнал меня уже у входа в Большой зал, засунув руки в карманы брюк так беспечно, словно у этого парня на генетическом уровне отсутствовали причины для стресса.

— Слышал новость? Поттер и Уизли. Гриффиндорская сказка сезона.

— Если ты сейчас предложишь мне поспорить на срок их счастливой жизни, я вычеркну тебя из списка людей, которых ещё терплю.

На секунду мне пришла в голову абсолютно ненужная мысль: Грейнджер, вероятно, единственная в этой школе, кто не станет делать из этой новости общественное достояние. Потом я тут же мысленно велел себе заткнуться. С каких это пор меня вообще должно ебать, что именно думает чопорная всезнайка о романтических приключениях своего драгоценного окружения?

— О, значит, ты уже в курсе, — Блейз улыбнулся шире. — Спорить не буду, исход слишком очевиден. Предлагаю два сценария: до конца семестра они либо торжественно объявят о помолвке, либо Джинни случайно сглазит его на тренировке по квиддичу. Второе, согласись, было бы куда веселее.

— Второе было бы милосерднее.

Пэнси уже сидела за столом, яростно размазывая черничный джем по несчастному тосту, словно наносила ритуальный боевой раскрас перед выходом на тропу войны. Перед ней лежал планшет, разумеется, экран светился золотым.

— Вы только посмотрите на этот цирк, — вместо приветствия прошипела она. — Они там светятся от счастья так ярко, что у меня сейчас начнется мигрень. Поттер выглядит так, будто сожрал золотой снитч, и этот кусок железа теперь трепыхается у него в желудке, щекоча крыльями изнутри. Это невыносимо.

Гриффиндорский стол сегодня напоминал рождественскую открытку. Поттер действительно выглядел… смущённо, но нормально. Салазар его дери, даже немного счастливо?

— Глотай кофе, Пэнси, и не смотри туда, — посоветовал Тео, скрупулезно наполняя свою тарелку горой бекона. — Всемирно известный факт: если слишком долго смотреть на солнечного Поттера, можно ослепнуть.

— Чей бы авгурей кукарекал, Нотт. Сам-то и дело пыришь на эту мелкую. Думаешь, никто не замечает твою внезапную слабость к отсталым?

Я по привычке налил себе кофе, звякнув фамильным перстнем о край чашки. Горькая жидкость обожгла горло, но не принесла тепла — когда внутри намертво поселилось что-то тёмное и холодное, весь окружающий мир теряет краски. Чьи-то громкие шутки, чьи-то нелепые влюбленности, чужие школьные разоблачения века…

Даже Поттер, сияющий своей очередной случайной избранностью, Уизли, которые плодились в геометрической прогрессии, словно эти паршивые сплетни, и Грейнджер, в волосах которой запуталось тёплое осеннее солнце, делая её единственным живым мазком краски на этом блеклом холсте, — всё это внезапно стало казаться частью какой-то параллельной реальности. Не менее настоящей, просто не моей.

Самое отвратительное крылось в том, что снаружи я умудрялся выглядеть пугающе нормально. Я ввернул пару удачных реплик, цинично усмехнулся там, где предписывал контекст, отозвался на очередной выпад Пэнси и картинно закатил глаза на пошлую шутку Нотта. В искусстве театральных постановок я, к своему несчастью, действительно преуспел.

Вот только в этом году Хогвартс впервые перестал притворяться моим домом. Он окончательно мутировал в глубокий резервуар с ледяной водой, где мне каждую гребаную секунду придется контролировать выражение собственного лица, просто для того, чтобы никто в этом зале не заметил, в какой именно момент я начал тонуть.

---

1) Изобретение братьев Уизли, не слышали о таком? Правильно, его и не было.

Вернуться к тексту

Казалось, каждый угол Хогвартса начал обсуждать, кто, где и с кем. Гермиона спускалась по лестнице из башни Гриффиндора и слышала, как волна слухов движется по школе, будто сама магия перетаскивала фразы с уха на ухо.

— …говорю тебе, они сидели за одним столом, — шептала девочка с косичками.

— За одним столом сидят сотни человек, Дора, — мальчишка, идущий рядом, явно не выглядел убеждённым.

— Нет, правда, я видела! Он...

Гермиона закатила глаза и пошла дальше. Прошло меньше суток, а в школе уже родился новый народный эпос: «История о Гарри Поттере и Джинни Уизли — великой любви, сокрытой от всего мира». Следующим утром её, наверное, будут воспевать в коридорах.

Рон стоял у камина в гостиной, с кружкой какао, и выглядел как человек, переживший личный апокалипсис. Пятнадцать минут назад он объявил, что больше не будет есть за общим столом, если все будут глазеть на него как на экспонат из музея унижений. Судя по кружке, он всё-таки успел дойти до буфета и вернуться.

— Они врут, Гермиона! — выпалил он, даже не дожидаясь, пока она подойдёт к нему. — Я не ревновал никого из них! Я просто… удивился!

— Рон, никто не сказал, что ты ревновал.

Он уставился на неё с выражением оскорблённой невинности.

— Да? — его плечо дёрнулось, словно чужие слова тыкали куда-то в районе рёбер, вызывая неприятную щекотку. — А вот Парвати сказала, что я "тот самый рыжий-бесстыжий"! Ещё и приправляя фразу этим своим лицом. Это цитата!

— Может, тебе просто стоит перестать это слушать? — вопрос прозвучал с лёгким раздражением. Гермиона пыталась поудобнее устроиться на подушках.

— Я не слушаю! Все обсуждают меня, хотя я сижу прям у них перед носом!

С кресла за их спинами донёсся счастливый хрюк.

— Слушай, тут уже сто двадцать комментариев! — какой-то второкурсник произнёс это с таким видом, будто сорвал джекпот. — «Комбо века: Поттер и Уизли, только вот кто именно — Джинни или Рон?»

Его приятель тут же согнулся пополам от смеха.

— О, а вот ещё: «Интересно, кто следующий? Профессор Снейп и Грейнджер?»

— Фу-у, — отозвалась сидевшая рядом с ними девочка. Помолчав секунду, она честно добавила: — Хотя… я бы об этом почитала.

Гермиона почувствовала, как уши начинают теплеть.

— Великолепно, теперь и я там. Эти выходные всё лучше и лучше.

Рон с таким грохотом поставил кружку на столик, что какао плеснуло на дерево.

— Это кошмар! Мы живём в школе, где даже кипяток остывает медленнее, чем сплетни!

В этот момент в гостиную вошёл Невилл, с книгами, прижатыми к груди, и лицом человека, который очень не хотел становиться вестником дурных новостей, но судьба распорядилась иначе.

— Вы уже слышали?

— Если ты не про какие-то очередные пикантные нюансы про отношения Гарри и Джинни, то, скорее всего, да, — отмахнулась Гермиона.

— Нет, ну… — Долгопупс понизил голос. — Профессор Макгонагалл спрашивала, кто такая эта Gossip Witch. Кто-то распечатал пост и повесил его на доску объявлений.

Рон издал звук, похожий на страдальческий вой.

— Прекрасно! Теперь и преподаватели в курсе!

— Думаю, профессор просто хочет понять, что это за "магический ресурс". Хотя я бы поспорила с самим словом "магический"...

— Это сайт, между прочим, теперь везде, — хмуро заметил Невилл. — Внизу у портрета Толстой дамы уже спорили, кто автор. Один хаффлпаффец клялся, что сайт ведёт Пивз.

— Если бы его вёл Пивз, там было бы больше орфографических ошибок.

Девушка безжалостно отмела эту версию и подошла к окну. За стеклом солнечные лучи рассеивались над озером, а по двору сновали ученики, в руках у многих светились эти дурацкие планшеты. Gossip Witch росла, набирая силу на сплетнях, пересказах, репостах. Какая-то блондинка совала экран под нос друзьям, парень постарше что-то строчил на ходу, едва не врезаясь во всё на своём пути.

Информация расползалась по школе быстрее летающих сов, и, что хуже всего, ей никто не собирался сопротивляться, потому что всем было интересно.

Рон поставил кружку, хмурясь, и посмотрел на неё с тем выражением, которое Гермиона видела у него редко и всегда была к нему немного не готова. Почти по-детски.

— Это же скоро закончится, да? — спросил он с надеждой. — Скажи, ты же всё знаешь.

Гермиона открыла рот. Закрыла. Она могла сказать да, конечно, через неделю все забудут, и это было бы легко, и он бы поверил, но она не умела так. Никогда не умела.

— Мы разберёмся, — после десяти секунд молчания это был единственный обтекаемый ответ, который пришёл ей в голову.

Рон кивнул. Этого, судя по всему, было достаточно. В углу комнаты кто-то включил планшет громче, и на весь зал раздалось звонкое “XOXO, Gossip Witch”, дети захихикали. У Рона дёрнулась губа.

— Всё... Всё! Я больше не могу. Я сейчас пойду к Макгонагалл и скажу, что это надо запретить.

— Что именно? — Гермиона уточнила с нескрываемым сомнением в голосе. — Тупость? Любопытство? Лаванду Браун? Обозначь, пожалуйста, фронт работ.

— Котик, я серьёзно.

— Я тоже, но вряд ли это так работает.

Он зарычал что-то нечленораздельное, схватил свою кружку и, громыхая, вышел из гостиной.

Где-то слева кто-то тут же пискнул:

— А всё-таки он реально ревнует.

Гермиона повернулась так внезапно, что мальчишка едва не упал за соседнее кресло.

— Так, ребятки, потрудитесь объяснить, откуда у вас планшеты! Помнится мне, их раздавали только старшекурсникам.

— Лично мне моя сестра с Пуффендуя одолжила, — ребёнок смотрел на Гермиону с явным недоверием, будто она вот-вот собиралась отобрать у него единственную стоящую игрушку.

— Хм. Скажи про Рона или Гарри ещё хоть что-нибудь, и я познакомлю тебя с очень длинным списком заклинаний, которые проходят в школьной программе куда раньше, чем тебе хотелось бы. Начнём, пожалуй, с заклинания уборки гостиных.

Гермиона скосила глаза на фантики от конфет, валявшиеся тут и там вокруг его друзей. Тот покраснел и снова уткнулся в экран, а остальные продолжили делать вид, что их здесь нет.

Девушка задумчиво вернулась взглядом к залитому солнцем окну. Она чувствовала, как где-то глубоко внутри шевелится то самое будоражащее чувство, которое раньше у неё вызывали исключительно неразгаданные магические формулы. Интеллектуальное любопытство, густо замешанное на щекочущей тревоге, — игривый коктейль, против которого у неё не было надежного противоядия.

* * *

К вечеру гостиная Гриффиндора окончательно превратилась в рынок, только вместо яблок и котлов здесь продавали чужой стыд. Лаванда и Парвати устроили штаб на мягком ковре: между ними лежал планшет, вокруг выросла горка пергаментов с торопливо переписанными "лучшими комментариями дня". Джейн Пикеринг из пятого курса аккуратно выводила на бумаге заголовки, стрелочки и какие-то нелепые сердечки на полях.

На подоконнике спал Живоглот, но даже он дёргал ухом всякий раз, когда с другого конца комнаты снова раздавалось это отвратительное:

— XOXO…

— Так, — Гермиона положила книгу на стол так, чтобы это было слышно всем. — Всё. Хватит.

Никто не отреагировал.

— Прежде чем у нас тут окончательно начнётся редакция "Ежедневного ковыряния в чужом белье", можно вопрос?

Лаванда подняла глаза, нехотя отрываясь от экрана:

— Гермиона, это же просто… ну… фаново.

— Нет, Лаванда. "Фаново" это когда Симус поджёг собственный рукав на третьем курсе и клялся, что так и было задумано. А это — озвучивать чужую личную жизнь на весь замок и потом делать невинные глазки.

С дивана задорно отозвался Симус:

— Между прочим, это и было почти задумано!

— Вот и славно.

Парвати скрестила руки.

— Гарри и Джинни не совсем обычные люди. Гарри вообще-то Гарри Поттер. О нем с детства пишут в газетах. И вообще...

— И что? — перебила Гермиона, сжав губы. — Это теперь даёт всем право совать нос в его жизнь? Или в жизнь Джинни? Или в чью угодно, пока можно добавить сердечко и подпись “икс-о-икс-о”?

Дин попытался вклиниться:

— Нет, но если это правда…

— О, как удобно! И как именно ты это проверил? Взял интервью? Получил письменное подтверждение?

— Грейнджер, ты такая зануда, — хмыкнул Симус. — А когда ты злишься, ты становишься ещё страшнее.

— Очень хорошо, — Гермиона решила не поворачиваться в его сторону. Тоже мне весельчак. — Значит, есть шанс, что вы всё-таки слушаете.

Она вернулась к девушкам на ковре и опустилась на корточки рядом с планшетом Лаванды, чей экран светился издевательски мягко, маня взгляд. Комментарии бежали один за другим. Сердечки вспыхивали, гасли, вспыхивали снова. У каждого сообщения стояло время, точное до секунды, и рядом почти везде торчал маленький значок в виде пера.

— Что это? — спросила она, ткнув пальцем в значок.

Парвати наклонилась.

— Наверное, отметка автора. Или источника.

— Источника чего? — Гермиона вскинула голову. — “Мне сказала подруга”? “Я сама так почувствовала”? “Мне показалось, что он на неё посмотрел”?

— Иногда там бывают фото, — сказала Лаванда уже тише. — Или… цитаты.

— Цитаты без записи — не цитаты, — отрезала Гермиона. — Это пересказ. А пересказ в Хогвартсе живёт ровно до ближайшего идиота, который добавит от себя что-нибудь остроумное.

— То есть меня, — с достоинством сказал Симус.

— Я не хотела никого называть по имени, но раз уж ты сам вызвался…

Невилл, присевший на край ковра с книгами на коленях, осторожно поднял руку, будто сидел на трансфигурации.

— А если там напишут что-то… ну… правда важное? Не про свидания. Что-то плохое. Такое, о чём правда надо знать.

Гермиона глянула на него, и её взгляд чуть смягчился.

— Тогда это надо не выкладывать с сердечками и дурацкими подписями, а идти к преподавателям. Или хотя бы говорить под своим именем. Потому что “я анонимно разоблачаю зло” звучит красиво ровно до того момента, пока за анонимностью не прячется обычная трусость.

— Гля, как бодро языком чешет… — пробормотал Дин Симусу на ухо.

— Представь, что кто-то вывалит твою переписку с профессором Спраут. Понравится?

— Нет, — Невилл покраснел. — Особенно если увидят, как я ставлю смайлики мандрагорам.

Симус фыркнул, Лаванда хихикнула в своей манере, и даже Гермиона не смогла сдержать улыбку. Она выпрямилась и кашлянула, привлекая внимание.

— Итак, у меня есть план. Давайте всё обсудим, нельзя пускать это на самотёк. Три правила.

— О нет, — простонал Симус. — Она сейчас реально введёт нам устав.

— Замолчи и радуйся, что не экзамен. Первое: правило первоисточника, — чётко произнесла девушка, обводя гостиную строгим взглядом. — С этого момента любая информация, начинающаяся со слов «говорят, что...» или «я слышал от третьекурсников...», считается в этой комнате недействительной. Если вы не видели событие своими глазами, не нужно его пересказывать. Гриффиндор не должен опускаться до уровня дешёвых колонок Риты Скитер.

Лаванда тут же надулась, явно лишившись своего главного развлечения, но Гермиона не дала ей вставить ни слова.

— Второе, — она загнула второй палец. — Обязательство прямого подтверждения. Если кто-то из вас услышал о себе или о друге гадость в этой... рассылке, вы имеете право потребовать от любого, кто её обсуждает, очного противостояния в присутствии старост. Анонимность — это трусость, а мы, кажется, на факультете храбрых, не так ли?

По гостиной пронесся неуверенный гул. Дин, сидевший в кресле, сочувственно посмотрел на Симуса, который уже выглядел так, будто на него наложили Оцепенение.

— И третье — публичное опровержение. Если вы открываете сайт и видите там откровенное враньё о сокурснике, не хихикайте в кулак, говорите прямо, что это враньё. Желательно вслух. Хотя тут я, конечно, замахнулась на невозможное.

Гриффиндорцы переглядывались. Идея вступаться за жертв сплетен вместо того, чтобы вместе над ними смеяться, казалась многим куда более сложным испытанием, чем любой зачёт у Макгонагалл. Кто-то кивнул, Парвати сделала вид, что изучает узор на ковре. Лаванда крутила планшет в руках.

— Ты сейчас серьёзно пытаешься ввести этику в разговоры о Gossip Witch? — удивление в голосе Симуса смешивалось с откровенным презрением к идее как таковой.

— Нет, — Гермиона всё больше раздражалась. — Я серьёзно пытаюсь сделать так, чтобы вы хотя бы иногда включали мозг.

Дин почесал затылок.

— Это легко говорить, когда ты Гермиона Грейнджер. А если ты, например, первокурсник и не хочешь, чтобы тебя потом заклевали?

— Тогда не пиши. Или расскажи факт кому-то, кто не прячется за анонимностью.

Лаванда прищурилась.

— Подожди. Ты что, хочешь стать… модератором Гриффиндора?

Гермиона уставилась на неё.

— Что?

— Ну… человеком, который следит, чтобы всё было прилично.

— Лаванда, я не хочу следить, чтобы ваша помойка стала приличной. Я хочу, чтобы вы перестали подкармливать чудовище и удивляться, что оно растёт.

Слово “чудовище” повисло в воздухе. В камине хлопнуло полено, и пламя на секунду осело. Лаванда отвела взгляд, но на лице девушки не было ни капли понимания.

— Всё равно это ничего не изменит. Люди будут писать. И читать. Потому что… ну… им хочется.

— Конечно хочется, — раздражение уже сквозило в каждой фразе Гермионы. Мерлин, ну почему её однокурсники такие твердолобые бараны. — Люди вообще очень любят чужой позор, пока не понимают, что завтра могут оказаться на том же месте.

Колин Криви, который как раз в этот момент влетел в гостиную с фотоаппаратом на шее, едва не споткнулся о край ковра.

— О! Отлично, что ты здесь. Гермиона, подскажи: если я поставлю на колдографиях водяной знак, их не смогут воровать?

Она моргнула, переключаясь.

— Смогут. И подпись сотрут.

— А если написать "все права защищены, воровать нельзя"?

— Сработает на порядочных, но к порядочным претензий и так нет.

Колин расстроенно опустил фотоаппарат.

— Это ужасно.

— Добро пожаловать в цифровой мир, — Джинни появилась за спинкой дивана.

Все обернулись. Она стояла, скрестив руки, и выглядела уже не растерянной, как утром, а злой и собранной. Её щеки ещё хранили следы недавнего короткого сна, почти незаметные, но для Гермионы они были ярче любых сердечек на экране. Слегка напряженное лицо вместо привычной расслабленности кричало о том, как сильно её всё это достало.

— Скучно вам, да? — бросила она в толпу людей, обводя взглядом ковёр, планшет, пергаменты и особенно Лаванду. — Больше заняться нечем?

Лаванда открыла рот, но Джинни не дала ей вставить ни звука.

— Нет, серьёзно. Я просто хочу понять. Вам так сильно не хватает собственной жизни, что вы теперь решили разобрать на запчасти чужую?

В комнате стало заметно тише. Симус кашлянул.

— Мы тут вообще-то обсуждали…

— Я слышала, — отрезала Джинни. — Устав новой помойки. Очень воодушевляет.

Она поймала взгляд Гермионы и улыбнулась едва заметно. Не совсем “всё нормально”, скорее “я пока держусь, но не спрашивай лишнего”. Гермиона встала и двинулась к ней.

— Где Гарри?

— Прячется у себя в комнате. — Джинни помолчала секунду. — Пытается, видимо, украсть пару минут без ощущения чужих глаз на лице. Он сказал, что хочет пройтись к озеру, и я собираюсь присоединиться к нему в этом нелёгком деле.

— Хочешь, я пойду с вами?

— Нет, — подруга бросила испепеляющий взгляд в сторону ближайшего планшета и добавила, — мы под шумок смоемся.

С дивана донёсся нервный смешок. Джинни даже не обернулась.

— Только попробуйте что-то прокомментировать, — бойко заявила она всем.

Колин быстро сделал вид, что изучает ремешок фотоаппарата. Лаванда уткнулась в планшет. Парвати внезапно нашла страшно интересным собственный рукав.

Джинни уже повернулась к выходу, потом бросила через плечо:

— И да. Если кто-нибудь ещё раз напишет или скажет хоть что-то про “мальчика, который выжил, и одного рыжего”, я лично проверю, насколько хорошо ваши планшеты тонут в озере.

— Джинни! — воскликнула Гермиона наигранно-удивленно, но в её голосе невольно мелькнуло одобрение.

— Что? Это я ещё очень добрая.

Подруга приветливо кивнула Рону, который уже вернулся, но тот, зажатый между злостью и обидой, даже не заметил. Тогда девушка подхватила шарф и исчезла в проходе под портретом Толстой Леди.

Гермиона поднялась к себе в спальню за своим планшетом, потом спустилась обратно. На главной странице уже висел новый пост, яркий и самодовольный, с этим мерзким ощущением, когда тебе улыбаются прямо в лицо перед тем, как сказать гадость.

💫 Топ 5 тем, о которых сегодня будет говорить Большой зал:

1. Кто на самом деле сообщил Сплетнице о Гарри и Джинни.

2. Новые игроки в командах по квиддичу (ожидаются имена).

3. Содержимое холодильников на кухне (да, это всех тоже интересует).

4. “Шёпот из-под лестницы” — колонка анонимных слухов.

5. Секрет учителя, который все знают, но никто не говорит вслух.

— Подлость, — сказала Гермиона. — Такая сладкая, аккуратная подлость, что так и тянет кого-нибудь стукнуть.

— Подлость — это когда про тебя уже не пишут, — отозвался Рон, делая вид, что шутит. — А я уже думал, что оседлал волну популярности.

Её рука легла на его рукав, такое короткое, едва-едва касание.

— Всё пройдёт. Любой костёр перегорит, если в него не подкладывать дров. Давай хотя бы мы не будем.

— Давай, — Рон устало кивнул. — Но я всё равно… — он сжал губы. — Я всё равно размажу того, кто это написал, если узнаю.

— Я этим займусь.

— В смысле? Ты серьёзно собираешься?.. Как будто мы на каком-то месте преступления.

— А мы, вообще-то, именно на месте преступления и находимся, — с энтузиазмом затараторила Гермиона. — Я хочу понаблюдать, кто комментирует первым. Кто появляется под каждым постом, как прыщ на носу перед праздником. Я уверена, что смогу в этом разобраться, но сперва придётся, конечно, углубиться в вопрос и перелопатить весь сайт.

— Великий сыщик Грейнджер, — Симус театрально приложил ладонь ко лбу. — Скоро она заведёт доску с нитками и начнёт отмечать подозреваемых булавками.

— Если для этого потребуется твоя колдография, я возьму самую неудачную!

Внизу страницы тускло светилась кнопка “Пожаловаться”. Рядом — “Отправить сообщение в поддержку”. Поддержку чего именно, хотелось бы знать. Кто вообще принёс это в школу? Один человек? Компания? Кто-то из старших? Кто-то с доступом к магловской технике? На неделе Флитвик увлечённо говорил о “новых возможностях”, как будто раздавал студентам самозаправляющиеся перья, а не маленькие карманные журналы для свежих сплетен.

Стук по лестнице отвлёк всех: двое первокурсников с пакетами мармелада и глазищами, полными сенсаций, ввалились в гостиную.

— Там в коридоре уже постами обмениваются! — выпалил один.

— Прямо у кабинета заклинаний! — подхватил второй. — Один читает вслух, другой диктует комментарии, а все вокруг ржут!

Рон застонал и уронил голову в ладони.

— Всё. Я буду жить под пледом.

— Не будешь. Но мы хотя бы поймём, как эта дрянь работает, потом сломаем ей шею, — девушка зло сверкнула глазами.

Симус захлопал в ладоши.

— Браво, Грейнджер! Я аж в штанишки наложил! А сплетница так и подавно!

— Так, — голос Гермионы, хоть и негромкий, разошёлся по гостиной, как команда. — Подведём итог вечера.

— Опять занудство… Что-то ты сегодня раскомандовалась, — простонал Симус.

Гермиона упёрлась ладонью в спинку кресла и обвела всех своим самым серьёзным взглядом.

— С этого момента Гриффиндор объявляет бойкот анонимности. Мы либо говорим правду в лицо, либо не говорим ничего. Это не просто просьба, это вопрос репутации нашего факультета.

На секунду стало тихо, потом Симус с притворной осторожностью поднял руку, как на уроке.

— А если я уже успел посмеяться, но теперь мне немного стыдно? Это считается за бойкот?

— Считается, — сухо сказала Гермиона. — Если ты на этом остановишься.

Лаванда поёрзала на ковре, потом всё-таки предложила:

— Я могу повесить закреплённое объявление. Ну… у нас в гостиной. Типа “как не усугублять ситуацию”. С картинками. И, может, с котиками.

Гермиона несколько секунд смотрела на неё.

— Котики помогут, — её ответ прозвучал слегка саркастично, но она надеялась, что Лаванда этого не заметит.

Симус прыснул.

— Всё, мы спасены. Моральное разложение побеждено котиками.

— И последнее. Если я узнаю, что кто-то из вас тайком сливает информацию этой «Сплетнице» — ради забавы или из мести… — Гермиона сделала паузу, и её взгляд стал по-настоящему пугающим. — Последствия будут очень масштабными. И вам они ой как не понравятся.

Пламя в камине треснуло и пошло выше, словно тоже решило вмешаться. Гермиона засмотрелась на него, в голове мелкими мушками крутились мысли.

Найти Gossip Witch.

Понять, что за этим стоит.

Понять, почему именно сейчас.

Она выдохнула, ставя точку в собственной голове.

— Я в библиотеку, — сказала Гермиона, поднимаясь. — Хочу посмотреть, что магглы уже написали на эту тему. Не может быть, чтобы они жили с интернетом и совсем не сошли с ума.

— Держу кулачки. У тебя всё получится, — отреагировал Рон без особого энтузиазма.

Гермиона взяла свой планшет и направилась к портрету. На мгновение остановилась, обернулась на свою гостиную: пламя, вырезанные заголовки на столе, смешки, усталые глаза друзей, затем нырнула в коридор, и Хогвартс, полный шёпота и шагов, обрушился на неё новой волной.

Как только шаги Гермионы стихли на лестнице, Симус первым прервал тишину:

— Ну что, делаем ставки, через сколько минут Лаванда нарушит все три пункта сразу?

* * *

Под шумок — так это и выглядело. Пока гостиная гремела “правилами” Гермионы, Джинни тихо выскользнула в коридор и осталась ждать парня в условленном месте, через десять минут следом вышел и Гарри. Дверь за ним вздохнула и замерла, отрезав поток голосов, как ножом.

В коридоре было прохладно и пусто; факелы потрескивали, капельки копоти поднимались и растворялись в высоких сводах. Гарри автоматически поправил шарф, будто от этого можно было укрыться не только от холода, но и от въедливых вездесущих взглядов. Джинни шла рядом быстро, уверенно, с тем самым видом, который у неё появлялся, когда она уже всё решила и теперь лучше было не спрашивать лишнего.

Если бы злые языки увидели их сейчас, сочинили бы десяток новых заголовков. К счастью, здесь, в этом глухом каменном кармане коридора, они наконец-то были предоставлены сами себе.

— Куда? — спросил Гарри.

— Давай к озеру, как ты и хотел. Там тише.

Потом, чуть подумав, добавила:

— И если кто-то полезет следом, я его утоплю.

Гарри невольно усмехнулся. Они спустились по лестнице, которая, казалось, нарочно становилась длиннее всякий раз, когда хотелось уйти побыстрее. На повороте чуть не врезались в двух третьекурсников, те мгновенно вытянулись, как по команде, сделали лица людей, совершенно точно не подслушивавших ничего интересного, и уставились в трещину на стене.

Джинни, не сбавляя шага, бросила:

— Можете не притворяться. Получается отвратительно.

Гарри автоматически потянулся к очкам, проверил, не съехали ли, и почувствовал, как к щекам приливает кровь.

— Дыши!

— Дышу, просто… — он махнул рукой. — Вчера казалось, что всё под контролем. А сегодня… словно я опять на квиддичном поле и мяч — это я.

— Хуже, — хмыкнула Джинни. — Мяч хотя бы оставляют в покое после матча.

Когда они вышли во двор, в лицо ударил влажный холодный воздух. Пахло свежескошенной травой, камнем и чем-то сладким с кухни. Небо было бледно-голубым, с мягкими растянутыми облаками; от башен в сторону озера падали длинные тени, как указатели к месту Х.

Джинни первой свернула с дорожки. Трава была влажной, и под подошвами тихо шуршало. Гарри шёл за ней, сунув руки в карманы, и всё равно чувствовал себя так, будто на него продолжают смотреть даже сквозь стены замка.

— Ты злишься? — спросил Гарри, когда они свернули к озеру.

— Очень. На то, что у всех есть голова на плечах, но они всё равно тычут пальцами в экран, как обезьяны.

Вздох.

— Я хотел сказать Рону сам.

— Знаю.

— Я… — он сбился, формулируя мысль. — Всю жизнь у всех на виду, и это очень утомляет. Пока мы молчали, это принадлежало только нам двоим. Я так хотел хоть что-то оставить только себе, пусть и ненадолго.

Они вышли к берегу. Вода лежала ровная, как стекло, редкие круги бежали по поверхности: рыба, ветка с дерева, неосторожный шёпот ветра. Где-то далеко на другом берегу вздохнул Кракен, безразличный к людским драмам.

У самой воды Джинни остановилась, развернулась к Гарри и вытащила руки из карманов, чтобы потереть слегка замёрзшие пальцы друг о друга, потом подошла и встала рядом с ним, поджав одну ногу. Она задумчиво вертела палочку между пальцев, как кенди кейн.

Парень опустился на низкий камень, который оказался ледяным, и поморщился, проведя пальцами по гладкому граниту. Просто чтобы занять руки. Просто чтобы не стоять столбом.

Джинни покосилась на него сверху вниз.

— О чём думаешь?

Гарри не сразу ответил, просто смотрел на воду, на то, как по поверхности тянет ветром мелкую рябь.

— Глупо, да? Где-то идёт война, люди пропадают, а я сижу здесь, — кивок в сторону замка, — и переживаю, что на меня теперь все пялятся.

Джинни переступила с ноги на ногу, потом опустилась рядом, не слишком близко, но так, что их мантии всё-таки коснулись краями.

— А что, когда война, надо перестать быть человеком? — в её голосе читались нотки возмущения. — По-моему, наоборот. Нужно цепляться за всё, что напоминает, кто ты. За чай в Большом зале. За смех Рона, даже когда он весь перепачкан в сладостях. За то, как Гермиона разводит мёд в чае — три по часовой, один против.

Джинни улыбнулась.

— И за...

У Гарри вырвался короткий смешок.

— Ты заметила.

— Это невозможно не заметить! — Джинни хмыкнула, поудобнее устраиваясь на камне. — Слушай, после таких насыщенных лет в Хогвартсе каждый просто обязан выйти отсюда хотя бы с одной травмой. Похоже, Гермиона выбрала себе лёгкое ОКР. Удивительно, как она ещё не начала замерять температуру воды в чашке ровно до градуса.

Гарри опустил глаза, улыбаясь уже себе под нос. Джинни повернулась к нему, упершись подбородком в колено, и теперь ветер трепал выбившуюся прядь у её виска.

— ... и за поцелуй, который ты уже полдня откладываешь.

Он вздрогнул, явно не ожидая услышать такую странного рода претензию.

— Я не откладываю.

Джинни молча приподняла брови, а Гарри вздохнул и снова уткнулся взглядом в воду.

— Не хочу, чтобы это выглядело… — он замолчал, раздражаясь уже на самого себя. — Как будто мы оправдываемся. Или что-то доказываем.

— Перед кем? — она наклонилась ближе, и в её карих глазах плясали чертята. — Перед толпой? Перед анонимным говносайтом? — Джинни закатила глаза. — Если мы будем жить по их правилам, они всё равно придумают новые. Давай хотя бы по нашим.

Гарри несколько секунд смотрел на неё. На рыжие выбившиеся пряди, которые ветер то и дело бросал ей на щёку. На её губы. На то, как она, не замечая, тёрла большим пальцем край рукава. Он кивнул и осторожно подался вперёд, чувствуя, как перехватывает дыхание, но Джинни схватила его за край шарфа и потянула ближе, резко, почти нетерпеливо, крепко сжимая ткань. Поцелуй вышел напористым, упрямым, немного злым на этот день, с коротким сбившимся вдохом. Её губы на вкус были как сахарная вата — или, может быть, это просто новая помада? Гарри мысленно усмехнулся: от их прикосновений у него рано или поздно разовьётся диабет, настолько было... сладко. Когда он отстранился, она ещё секунду задержала пальцы на его шарфе, медленно проводя по ткани, а потом так же медленно отпустила.

— Вот, — сказала Джинни, переводя дыхание. — Это уже больше смахивает на игру, которая мне по вкусу.

Гарри улыбнулся и хотел что-то ответить, но с дорожки донеслись приближающиеся шаги и характерное, чуть растянутое:

— Какая трогательная зарисовка у воды. Не хватает разве что подписи “для Сплетницы”.

Голос Малфоя был вязким, как утренний туман, и от этого только раздражал сильнее. Гарри непроизвольно сжал челюсть — этот тембр отдавался в скулах тупой болью. Он закрыл глаза на секунду и очень медленно выдохнул.

Джинни обернулась с готовностью к дуэли ещё до того, как имя незваного собеседника оформилось в голове. Она поднялась одним движением, как кошка, которую поманили звенящей игрушкой. К тому моменту, как Гарри посмотрел в ту же сторону, она уже стояла к тропинке вполоборота, палочка ещё не была в руке, но явно находилась где-то совсем рядом.

Драко остановился шагах в десяти, руки в карманах, плечи расслаблены, кашемировый джемпер нараспашку, как у человека, которому ветер привычен. В глазах гуляло вечное скучающее превосходство, от которого хотелось выбить ему зубы чем-нибудь тяжёлым. Его взгляд не выражал ровным счетом ничего, но где-то в глубине, если смотреть слишком долго, угадывался надлом. Словно на безупречно гладком стекле чернел крошечный, почти невидимый скол.

— Ну давай, Малфой, скорее пиши в предложку, пока сердечки и репосты не закончились, — холодно сказала Джинни. — А то вдруг не успеешь за хайпом.

Малфой чуть склонил голову, как будто всерьёз обдумывал предложение.

— Не переживай, Уизли, я всегда успеваю. У меня дисциплина лучше, чем у большинства в Гриффиндоре. Пожалуй, тягаться со мной в этом под силу разве что вашей зубриле.

Малфой манерно поправил манжету, выбиравшуюся из-под рукава джемпера, и на его лице застыло выражение глубочайшего удовлетворения. Он не ждал ответа, просто наслаждался моментом. Слегка сощурившись, Драко перевёл взгляд с Джинни на Гарри, и в этом насквозь фальшивом спокойствии читалось: «Ну же, сорвись. Покажи всем, какой ты неуравновешенный, как и пишут в газетах».

Гарри поднялся с камня. Подошва скользнула по влажной земле, и он шагнул чуть резче, чем хотел. «Спокойно», сказал себе. «Спокойно», шепнул озёрный ветер. Но внутри всё уже зазвенело — злость с отвращением, усталость с презрением, всё в один ритм.

— Что тебе надо, хорёк? Пришёл позлорадствовать?

Малфой перевёл на него взгляд и едва заметно усмехнулся.

— Пришёл, потому что шёл, куда нужно мне. Но злорадство — это приятный бонус, раз уж вы настаиваете. Редко увидишь, как Поттер краснеет не из-за квиддича.

— Уже насмотрелся. Иди дальше.

Малфой наигранно приподнял брови.

— О, Поттер, не кипятись. И без того очевидно, что последние два дня выдались у тебя тяжёлыми.

— Смотри, — Джинни прищурилась, хищно улыбнувшись, — у тебя галстук съехал, пока ты подглядывал за нами из кустов. В твоём кругу это считается дурным тоном, или слежка за Поттером теперь официально заменяет тебе манеры?

Она сделала полшага вперёд, совсем немного, но достаточно, чтобы встать с Гарри плечом к плечу. Малфой проследил за этим движением, и его улыбка стала уже. Злее. Гарри почувствовал, как у него дёрнулась щека в каком-то нервном тике. Малфой это тоже заметил и, конечно, не удержался:

— Советы по этикету от Уизли, — удивлённо съязвил он. — Поистине, день чудес.

Джинни скрестила руки на груди.

— Чудеса есть везде. Кроме твоей ничтожной жизни.

Это задело его. Совсем чуть-чуть, но Гарри увидел: уголок рта Драко опустился, а взгляд понизил температуру до нуля.

— Осторожнее, — сказал он, обращаясь уже к Гарри, почти с сочувствием. — А то Сплетнице станет скучно, и она переключится на кого-нибудь поинтереснее.

— Например, на тебя? — бросил Гарри.

Малфой закатил глаза, но не сразу ответил. Сначала опять метнул короткий взгляд за их спины, к дальнему краю дорожки, туда, где начиналась тропа к теплицам.

— Например, на того, кто действительно достоин обсуждения, — произнес он наконец.

Джинни коротко, безрадостно усмехнулась.

— Спасибо за лекцию, профессор Занудство. Дальше мы как-нибудь сами.

— «Дальше мы сами» — хорошая надпись для эпитафии.

Драко развернулся и зашагал прочь. Джинни стояла, глядя туда, где он скрылся за поворотом, потом повернулась к Гарри.

— Мерзость ходячая, — он брезгливо передёрнул плечами, словно пытался сбросить с себя фантомную пыль слизеринских подземелий. — Навозный жучара, так и хочется его прихлопнуть одним махом. Мозгов нихуя, зато вони — на пол-королевства. Он что-то знает...

— Или хочет, чтобы мы так думали. Как обычно, какой скандал и без Малфоя? В любом случае... Забей.

Вода у берега слегка плескалась, кракен больше не вздыхал. Где-то далеко за башнями садилось солнце, окрашивая камень в тёплый медовый цвет.

Когда они вернулись к замку, шум изнутри взял их в кольцо, словно стены сами впитывали и отдавали сплетни эхом. У портрета Полной Дамы их почти сбили двое слизеринцев. Парни мгновенно смолкли, увидев Гарри и Джинни, и, переглянувшись, скользнули дальше, как тени, не поднимая глаз. На стене рядом кто-то черкнул углём: «XOXO» и подрисовал сердечко, небрежное и кривое.

— Я пойду умоюсь и зайду к Мадам Пинс. Пусть на меня хоть кто-то посмотрит не как на героиню романа, а как на обычного человека. Увидимся после ужина?

— Увидимся. И… спасибо. За озеро. И за… — Поттер запнулся, но девушка уже улыбалась, поняв его мысль без слов.

Она исчезла за портретом. Гарри постоял ещё секунду, сжал пальцы, расслабил и пошёл в другую сторону, туда, где коридор делал петлю к пустым классам заклинаний.

* * *

Гермиона шла по коридору с охапкой книг, возвращаясь из библиотеки. Мир вокруг шептался, хихикал и спорил — она изо всех сил старалась не вслушиваться. На повороте она так углубилась в свои мысли, что чуть не споткнулась о край собственной мантии. Книги опасно качнулись в руках.

На лавке у стены сидел Малфой. Один, без своей вечной свиты? Планшет лежал у него на коленях, экран мерцал золотистым светом, слишком ярким для коридорного полумрака. Когда она приблизилась, он быстро провёл по нему пальцем, и тот погас.

Драко поднял взгляд и скривил губы в полуулыбке.

— О-о-о, — протянул он с откровенным удовольствием, откидываясь на спинку лавки. — Грязнокровки теперь уже сами падают к моим ногам? Новый факультетский обычай?

Гермиона выпрямилась и перехватила книги поудобнее. Один том всё равно съехал, и ей пришлось подхватить его локтем.

— Очень смешно.

Девушка хотела пройти мимо, но любопытство взяло верх.

— Неужели читаешь Gossip Witch?

— А что? — Малфой приподнял бровь, но планшет с коленей так и не убрал.

То есть да. Читает и даже не стыдится... Какой же всё-таки кретин.

— Просто удивительно. Я думала, Малфои считают такие вещи слишком… низкими.

Он дернул плечами, точнее, одним плечом, небрежно, как будто отбивался от мухи.

— Я считаю сплетни скучными.

— Но всё равно читаешь?

— Иногда полезно знать, чем живёт школа.

Гермиона остановилась прямо напротив него, прижав книги к себе поближе. Переплёты холодили через ткань мантии, пальцы уже начали неметь от напряжения.

— И как? Много нового узнал?

Малфой перевёл взгляд на ближайшее окно. Их короткий диалог, судя по всему, уже успел ему наскучить.

— Да не особенно. Всё как всегда: половина врёт, вторая делает вид, что не врёт, а остальные с удовольствием это хавают.

Девушка фыркнула, чувствуя, как раздражение поднимается теплом по шее.

— И тебя это, конечно, ужасно утомляет.

— Скорее забавляет.

Он снова посмотрел на неё. Гермиона замерла, чуть сильнее сжав книги, ожидая, пока он закончит мысль.

— Люди вообще редко упускают шанс выставить себя идиотами. Просто теперь у них есть ещё один способ в этом преуспеть.

— Ты правда решил, что это всё просто чья-то забава?

Малфой чуть наклонил голову. Свет из окна скользнул по его щеке, по светлым ресницам и пальцам, всё ещё лежавшим на потухшем экране.

Он на мгновение задержал на ней взгляд, в котором промелькнуло что-то похожее на быстрое сопоставление фактов.

— А ты, я так понимаю, уже открыла охоту?

— Кто-то же должен.

Драко усмехнулся, сверкнув вышколенной улыбкой. Его глаза — цвета пузырьков в унитазе при сливе — так и бурлили ехидством.

— Ты правда решила расследовать сайт со сплетнями? В этом есть что-то забавно-предсказуемое.

— Тебя это удивляет?

— Нет. Это как раз очень в твоём стиле. Мир рушится, Грейнджер же собирает его обратно… по кирпичику.

Гермиона шагнула ближе — почти не осознавая этого движения — и почувствовала, как книги чуть сильнее врезались в грудь. Как же раздражает, когда он делает вид, что всё знает. Он совершенно ничего не знает! «В моём стиле», тьфу, блин.

— А что делаешь ты, когда мир рушится? — не то чтобы Гермионе было по-настоящему интересно, чем он таким занимается, но почему бы и не уточнить. Бесит, бесит, бесит.

Малфой медлил с ответом, рассматривая её так, словно решал, стоит ли вообще тратить силы на объяснения. В коридоре стало совсем тихо, только где-то вдалеке хлопнула дверь, и этот звук эхом прокатился под сводами.

— Я? — уголок его губ едва заметно дрогнул. — Я выбираю место в первом ряду, Грейнджер. С него лучше видно, как всё летит к чертям.

Мерлин, какая drama queen.

Гермиона немного поёжилась, и стопка книг в её руках глухо отозвалась на это движение — старая кожа переплетов скрипнула.

— Место в первом ряду? — переспросила она, и в её голосе вместо пренебрежения вдруг прозвучала странная, почти пугающая жалость. — Как удобно. Ты ведь даже не зритель, Малфой. Ты просто… дешёвая декорация, которую забыли убрать со сцены.

Она увидела, как его пальцы на планшете едва заметно напряглись. Лёд в его глазах слегка пошёл трещинами, или это был просто блик закатного солнца, скользнувший по радужке? Он вальяжно закинул ногу на ногу, всем видом демонстрируя безразличие, и издал короткий сухой смешок.

— Смелое заявление для той, кто за целые сутки не продвинулся ни на сантиметр, — Драко посмотрел на неё в упор, и его взгляд снова стал колючим. — Готов поспорить, Грейнджер, ты даже не знаешь, с какой стороны подступиться к этому «расследованию».

Он выразительно посмотрел на её книги. Гермиона чуть сильнее сжала переплёты, чувствуя, как острые углы впиваются в ладони.

Вот же…

— Библиотечные картотеки тут не помогут.

— Ну конечно, куда ей до великой слизеринской интуиции!

— Правила этой игры диктует не логика, а инстинкты. А у тебя, Грейнджер, при всём твоём занудстве, инстинкт охотника атрофирован напрочь...

Малфой на мгновение замолчал, и на его губах заиграл тот самый ядовитый, понимающий оскал.

Как же он любит это — быть на шаг впереди всех.

— ...и давай будем честны: если бы первыми в заголовках не засветились Поттер и младшая Уизлетта, ты бы даже не почесалась. Писала бы свои доклады и смотрела, как в этом дерьме тонет кто-то другой. Но задели твоих любимчиков, и вот ты уже готова сжечь инквизицию.

Гермиона уже открыла рот от возмущения, чувствуя, как горячо становится в щеках, чтобы возразить, но он перебил её, слегка подвинувшись вперёд. Взгляд его стал неожиданно серьёзным.

— Ладно, вижу, ты со своими эндорфинами и обжиманиями с Ронни вкрай отупела. Так уж и быть, отрываю от себя. Люди повторяются в своих словах, особенно когда думают, что удачно спрятались за анонимностью.

Девушка непонимающе таращилась на него, разрываясь между желанием послать его прямиком к Мерлиновой бабушке и жаждой дослушать до конца.

— Сплетница может менять маски, но вряд ли захочет сменить свой почерк. Ищи не того, у кого есть доступ к секретам — доступ есть у всех.

Гермиона обдумывала сказанное. Вот же гад. Как же бесит, когда он прав. Она почти не заметила, как перестала сжимать книги, пальцы сами ослабили хватку. Это было чертовски логично, и это было именно то, что она, со своей любовью к лингвистике и анализу текстов, могла использовать.

— Почерк... Ты хочешь сказать, что Сплетница слишком самовлюблённая, чтобы полностью стереть свою личность?

Малфой коротко кивнул, как признание её долго доходящей догадливости. Он снова включил устройство, и золотистое сияние отразилось в его глазах, на миг сделав их почти тёплыми.

— Все мы слишком самовлюблённые, Грейнджер. Свободна.

Гермиона почувствовала, как снова напряглись плечи. Свободна? Я ему что, прислуга?

— Спасибо, только твоих советов мне и не хватало. Но знаешь, Малфой...

Она сделала ещё один шаг, вторгаясь в его личное пространство и заставляя на секунду отвлечься от экрана. Расстояние между ними сократилось настолько, что Гермиона почувствовала, как от его дыхания по кистям рук и выше побежали мурашки.

Так, что я там хотела сказать? Ах, да...

— Уж лучше я буду «отупевшей от эндорфинов», чем стану такой, как ты. Человеком, который сидит один в коридоре и подглядывает за чужой радостью через экран.

Он улыбнулся и, вместо того чтобы отодвинуться, подался ей навстречу, сокращая дистанцию до минимума. Это неожиданное движение вызвало вспышку паники в глазах Гермионы, и Драко это явно понравилось.

— Когда грязнокровки так близко, — каждое его слово чеканной монетой летело прямо ей в лицо, отравляя воздух вокруг тяжёлым запахом железа, — становится… слишком душно.

Малфой отстранился и пошёл к открытому окну, театрально и неспешно, словно демонстрируя всем невидимым зрителям, что ему жизненно необходим глоток свежего воздуха.

Гермиона смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри всё дрожит от невыплеснутого гнева. Ей хотелось крикнуть в спину: «Так никогда и не приближайся ко мне, придурок!», но слова превратились в стеклянную крошку, царапая горло изнутри. Вместо этого она резко опустилась туда, где он только что сидел, едва не выронив книги. Дыхание всё никак не хотело выравниваться. Ей казалось, что на коже в том месте, куда долетали его слова, осталось то ли обморожение, то ли ожог.

Нужно было переключиться. Пальцы всё ещё подрагивали, когда она доставала блокнот. Сделав глубокий вдох, Гермиона на чистой странице механическим почерком вывела:

— Кто запускает пост?

— Кто подхватывает первым?

— Повторяются ли обороты?

— Совпадают ли временные метки?

— Одинаков ли стиль у разных постов? Или автор просто публикует то, что ему присылают?

Чернила чуть блеснули в свете окна. С каждой строчкой стратегия выстраивалась четче. Если Gossip Witch — это человек, значит, у него есть привычки. А привычки всегда оставляют следы.

Она быстро дописала внизу страницы:

— Любимые слова

— Повторяющиеся формулировки

— Характерные фразы

Из библиотеки она прихватила магловские книги о цифровых следах и психологии влияния. Недостающие тома придется скачать из сети.

«Этика магической коммуникации» — старый трактат Равенкло, пылящийся на верхней полке в секции «запрещённых скучных книг».

«Ложь и иллюзия» — редкое исследование о том, как слова создают реальность.

И, конечно, «Магическая социология. Поведение толпы в замкнутых пространствах», которую Гермиона хотела прочитать уже давно.

Девушка закрыла блокнот и пошла к себе в спальню. В голове работал знакомый механизм — мысли, превращающиеся в план. Где-то позади кто-то громко рассмеялся, в воздухе вспыхнуло магическое «XOXO», золотыми искрами осыпав каменный пол. Эхо покатилось по коридору, словно сама школа шепнула: «Я наблюдаю». Гермиона не обернулась.

Она уже знала, с этого момента она была частью одной большой (пока не до конца сложившейся) картины. И если Сплетница решила играть, то кто-то должен установить правила.

К третьему уроку понедельник окончательно расползся по школе шумом. Пуффендуйцы хохотали так громко, будто надеялись перекричать весь коридор сразу. Чьи-то свитки застряли в воздухе из-за небрежно брошенной левиосы и плавали под потолком, пока их хозяин спорил с приятелем, кому именно Джинни улыбнулась на выходных. Казалось, у каждой мантии теперь был хвост из слухов и чужих версий событий, всё время путающийся под ногами.

Gossip Witch за выходные стала чем-то вроде новой магической дисциплины — «сплетневидения», и все оказались её прилежными учениками.

Гермиона стояла у ниш для учебников, прижимая к груди пергаменты и планшет. Она пыталась собраться с мыслями, но получалось плохо: шум накатывал раздражающими волнами. Слева кто-то шипел: «Да я тебе говорю, это точно кто-то с нашего курса!». Справа две третьекурсницы, уткнувшись в один экран, хихикали так, будто смотрели на весёлые фокусы.

Её раздражало всё: шум, глупость, доверчивость… и то, что сама она тоже всё утро держала планшет ближе, чем учебник по зельеварению.

— Гермиона!

Рон вынырнул из толпы студентов, взъерошенный и сердитый. Волосы растрёпаны, мантия перекошена, на лице застыло то самое выражение, с которым он появлялся либо после ссоры, либо после дурных новостей. Он даже не притормозил, сразу сунул ей под нос планшет и ткнул пальцем в экран.

— Ты читала этот пост от Sweet_Love14? «Поттер — №1 в рейтинге поцелуев». Это ещё что за бред?!

Гермиона закрыла глаза. Раз. Два. Три.

— Это называется вирусное распространение информации.

Фраза из ночного книжного запоя удачно появилась в голове сама собой.

— Это называется бред, — буркнул Рон, но гаджет не убрал. — И кто-то опять втянул в это Гарри.

Он поморщился, словно держал в руках дохлую крысу.

Гермиона подняла руку и легко провела пальцами по его щеке, потом ткнулась носом ему в плечо. Жест вышел почти мимолётный, но Рон сразу перестал дёргаться так, будто его пытались завести ключом.

— Гарри справится. И Джинни тоже. Пошли поедим, Рон. На пустой желудок ты всегда злишься сильнее обычного.

— Может быть…

Рон сдался и тяжело вздохнул. На скамье у входа две пятиклассницы спорили так увлечённо, будто от их выводов зависела судьба школы.

— Я тебе говорю, автор точно из Гриффиндора.

— Нет, ты что. Видела стиль? Это слизеринец. Они всегда такие… высокомерные.

Гермиона едва сдержалась, чтобы не сказать вслух, что высокомерие — не монополия факультета.

Большой зал гудел так, будто здесь собирались проводить общественное слушание по делу чужой личной жизни. Почти у каждого в руках что-то светилось: уведомление, новый комментарий, очередная свежая дрянь.

Гарри и Джинни сидели рядом, почти касаясь плечами. Гарри делал вид, что ест, Джинни делала вид, что верит. Оба выглядели так, будто с радостью променяли бы этот обед на один спокойный день без свидетелей.

Рон сел напротив и взял ложку с таким видом, будто собрался не обедать, а начать яростно копать подземный туннель до Азкабана, лишь бы оказаться в месте с более приятным контингентом.

— Я проверил, — мрачно сообщил он, терзая картофелину в мундире. — Моих фото там нет. Пока. Но просто подождите: кто-нибудь обязательно выложит, как я подавился тыквенным соком.

— Никто не станет выкладывать, как ты давишься соком.

Гермиона присела рядом, а Рон обернулся на её голос с искренним страданием.

— Ты слишком хорошо думаешь о людях.

— Вообще-то, Рон, — Гарри поднял хитрый взгляд и ухмыльнулся, отставляя в сторону тарелку. — Я бы сам приплатил Gossip Witch, если бы они выложили твоё лицо в этот момент, но это никого не волнует. Вот у меня есть одно шикарное колдофото с твоего прошлого дня рождения, где ты после третьей бутылки огневиски стянул штаны посреди гостиной и пытался доказать Джорджу, что если очень быстро крутить членом как вертолётиком, то можно улететь в окно быстрее, чем на «Нимбусе-2000».

— Поттер, блядь! — взвизгнул рыжий, оглядываясь по сторонам с диким лицом. — Не подавай никому идей! И ты же говорил, что уже избавился от него?!

Джинни мгновенно прыснула, шумно закашлявшись и едва не залив супом всю скатерть. Гермиона тоже засмеялась, потом достала свой планшет, экран мягко ожил, лента замерцала: множились посты, росли ветки обсуждений, уведомления вспыхивали золотыми искрами, будто подмигивая. Глаза не успевали прочитать сотни комментариев — глупых, язвительных, умных, с ужасными ошибками или состоящих из одних эмодзи.

Она глубоко вдохнула и нажала на кнопку «Регистрация». Рон тут же перегнулся через стол, едва не влезая носом в экран.

— Что делаешь?

Гермиона инстинктивно прикрыла планшет ладонью.

— Ничего запрещённого.

— Ага. Ну конечно. Просто так создаешь аккаунт?

— Именно. Если кто-то решил устроить в школе фестиваль вторжения в частную жизнь, я хочу понять, как именно он это делает.

— Гермиона Грейнджер против цифрового зла, — с иронией подытожил Рон. — Нам срочно нужны печеньки.

Она слегка улыбнулась. Так, имя пользователя...

HermioneG — слишком очевидно.

HG_01 — скучно.

Арифмантика всегда была её стихией.

Arithmancer.

Идеально. Достаточно в её духе, чтобы ей самой нравилось, и не слишком в лоб, чтобы не бросаться в глаза.

После регистрации панель управления открылась плавным золотым всполохом, сайт будто действительно был рад её видеть. Интерфейс оказался довольно аккуратным: чистые линии, понятные вкладки, гибкие настройки и лента, которая ловко подстраивалась под интересы пользователя.

Гермиона пролистнула вниз и окунулась в поток комментариев под свежим постом. И сначала… ей стало смешно.

GryffStorm11: «А если Gossip Witch — привидение? Кто-то говорил, что видел искру над лестницей!»

Гермиона фыркнула. Да уж, призрак с планшетом — отличная теория.

Moonlight_Melody: “У Поттера такие ресницы, что я бы его тоже поцеловала 😍😍😍”

Она закатила глаза. Гарри бы умер от стыда, прочитав это.

QuaffleKing22: “СТАВЬТЕ ЛАЙК ЕСЛИ ТОЖЕ ДУМАЕТЕ ЧТО ЭТО ХЕЙДЕН ИЗ РАВЕНКЛО”

— Кто такой Хейден?.. — прошептала она. — И почему всё капсом?

Следующий комментарий был ещё хуже:

SpiceGirl89: “ДУМАЮ ЭТО ДЖИННИ УИЗЛИ!!! она типа ЗАХОТЕЛА ТАК ВСЕМ РАССКАЗАТЬ что мутит с ПОТТЕРОМ 🤭🤣”

— Ну конечно, — вздохнула Гермиона. — Логика уровня чайника.

Ещё один:

GreenSerpentReal: “Автор точно из Слизерина. Стиль слишком шикарный. И умный. И красивый.”

— Серьёзно?.. — Гермиона на секунду расхохоталась. — Кто-то флиртует с анонимным автором сайта. Это уже новый уровень.

Школьники были в своём репертуаре, но тут её зацепил один комментарий, который выбивался из всех.

PureSoul: "Занятно, как охотно люди платят вниманием за чужой секрет. Хлеб и зрелищ. Ничего не меняется."

Гермиона щёлкнула на профиль. Пусто. Даже дата регистрации скрыта, разве сайт позволял такое?

— Хм...

— «Хм» что? — Гарри с интересом наблюдал за ней.

— Да так.

Словно в ответ на её слова, по залу прокатилась волна:

— Новый пост!

— Перезагружайте!

— Там про преподавателя!

Счёт в пользу... зелёных?

Все мы знаем, что наши ястребиные глаза на метле видят каждый фол, но вчера вечером мадам Трюк заметили в компании одного очень влиятельного (и очень богатого) выпускника Слизерина. Говорят, звон галлеонов в том углу «Трёх мётел» заглушал даже шум ветра. Неужели наше правосудие на поле теперь имеет свою цену? Или Роланда просто решила сделать ставку на победу, в которой сама поможет убедиться?

Квиддич — игра честная, но золото блестит ярче снитча. Летайте осторожнее, Гриффиндор: кажется, небо над вами сегодня заминировано чужими долгами.

XOXO, Gossip Witch

Новый пост разлетался по школе быстрее, чем «Огненная стрела». Пока Гермиона шла к подземельям, её окружали обрывки разговоров.

Слева младший гриффиндорец горячо шептал:

— Да я тебе говорю, это всё объясняет!

Справа два хаффлпаффца спорили почти на ходу, едва не врезавшись в доспехи:

— Но если это правда, то Кубок уже можно отдавать Слизерину.

— Там нет ни одного доказательства!

— Зато звучит правдоподобно!

У дверей кабинета Зельеварения уже собралось человек двадцать. Кто-то вслух зачитывал «сенсацию», и толпа гудела: кто-то прыснул, кто-то издал победное «Ха!», тоже мне, разоблачение века.

Гермиона резко остановилась.

— Это же очевидная чушь! — слова прозвучали громче, чем она рассчитывала, и несколько голов тут же повернулись в её сторону. — Здесь нет ни одного факта. Ни одного!

— Факты? — голос у стены привлёк её внимание. — Грейнджер, половина школы верит Трелони. Планка уже давно лежит на полу.

Две девушки рядом хихикнули, прикрывая рты ладонями. Гермиона обернулась так резко, что прядь волос выбилась из-за уха. Драко Малфой стоял, прислонившись к каменной кладке, и наблюдал за толпой, словно за скучным театральным представлением, руки в карманах, плечи расслаблены, на лице — идеальная невозмутимость. Вот уж кто умел испортить и без того паршивый день.

— Ты выглядишь встревоженной, Грейнджер, — заметил он, и уголок его рта едва заметно дёрнулся. — Похожа на ищейку, которая потеряла след в собственной конуре.

Его глаза застиранными простынями в блядском мотеле скользнули мимо неё по толпе, по мерцающим экранам планшетов и лицам, на которых разгорался неподдельный интерес. Он изучал происходящее с тем же выражением, с каким энтомолог изучает насекомых: без симпатии, но с профессиональным интересом.

— Этот пост обвиняет мадам Трюк в коррупции, Малфой. Это не просто сплетня, это подрыв репутации квиддича и всей школы.

Морщинка прорезала лоб Гермионы. Малфой это заметил и, кажется, даже чуть оживился.

— Репутации квиддича? — он махнул головой, отталкиваясь от стены. — Очнись. Один анонимный высер, и школа превращается в клуб дешёвых детективов, которые вместо подготовки к ЖАБА высматривают слизеринцев в тёмных углах.

— Анонимный «высер», как ты выразился, заставляет людей сомневаться в честности игры.

— В Хогвартсе честность всегда была вопросом цены, разве нет?

Малфой шагнул ближе, вынуждая её чуть запрокинуть подбородок.

— Тебе просто обидно, что твой драгоценный Гриффиндор боится проиграть, поэтому ищет любое удобное оправдание. На твои хрупкие плечи снова легло дело государственной важности? Спасение чести Роланды Трюк?

На секунду между ними повисла пауза. За спиной кто-то опять перечитывал пост вслух — кажется, это была Пэнси. Гарри с Роном продолжали спорить о прошлогоднем матче, а кто-то из слизеринцев довольно хмыкнул.

— Ты воспринимаешь всё слишком серьёзно, — добавил Малфой.

— А ты, наоборот, слишком легко.

Гермиона поняла, что теребит лямку сумки, и тут же заставила себя разжать пальцы.

— Это экономит нервы.

Он снова лениво оглядел толпу, и в этом жесте было что-то невыносимо самодовольное. Его глаза были серыми и холодными, и всё же в них читался тонкий, почти незаметный флёр вызова.

— Забавно наблюдать за вами.

Гермиона нахмурилась ещё сильнее. Этот тон — уничижительно спокойный — как обычно, резал по ушам.

— За кем это — «за вами»?

— В прошлом году вы с Поттером спасали мир. Тёмные лорды, пророчества... пафос рекой. — Он выдавил снисходительную усмешку. — А теперь ты охотишься за автором школьных сплетен.

Малфой чуть развёл руками, словно демонстрируя разницу.

— Должен признать, падение масштаба впечатляет.

Гермиона посмотрела на него так холодно, как только могла.

— Забавно слышать это от человека, который уже пять минут подпирает стену и ловит каждое слово.

Малфой слегка кивнул и прикрыл глаза, будто признавая укол и одновременно давая понять, что удар был слабоват.

— Пойман с поличным, — в его голосе появилась почти мягкость, которая была хуже любой грубости, потому что звучала как дружеское похлопывание по плечу. — Я и весь Хогвартс будем спать спокойнее, зная, что великая Грейнджер ведёт следствие.

Начинался урок, однокурсники послушно потянулись по направлению к двери аудитории. Гермиона скрестила руки на груди, пытаясь стряхнуть это наваждение. Толпа гудела, кто-то спорил о квиддиче, но Гермиона почти не слышала отдаляющегося шума — в ушах стоял только его голос, ровный и намеренно скучающий. Малфой оглядел её с ног до головы, подчёркнуто медленно, заставляя её кожей чувствовать каждое мгновение этого осмотра.

— Чего ты боишься? Что следующий пост будет о том, как вы с Уизли перекидываетесь поцелуями в щёчку? «Не трогай, Ронни, это на восьмой курс», — Малфой карикатурно исказил голос, имитируя её поучительные интонации. — Детский сад, — уже своим голосом добавил он.

Что-то горячее и злое яростно боднулось изнутри.

— У Рона хотя бы есть яйца, Малфой! В отличие от некоторых трусливых змей!

— О-о-о, Грейнджер, как мы заговорили… — в серых глазах вспыхнул неприкрытый азарт. — Не знал, что ты лично ведешь строгий учет моих анатомических особенностей. Что ж, исключительно дабы не быть голословным, прямо сейчас оформлю тебе доказательство.

Драко быстрым движением потянулся к поясу брюк. Серебряная бляшка ремня с громким, металлическим лязгом звякнула в тишине, и его длинные пальцы в один щелчок опустили змейку ширинки, бесстыдно обнажая край дорогущего белья черного цвета.

— Боггарт огородный, что ты творишь?! — взвизгнула Гермиона.

Как только до неё дошло, что этот псих реально готов раздеться прямо посреди школы, она как ошпаренная отпрыгнула назад на пару метров, с силой зажмурилась и отвернулась к стене. Её сердце колотилось штормовым предупреждением, а руки начали ходить ходуном.

— Да ладно тебе, Грейнджер! Впредь просто не будешь кидаться громкими заявлениями, наглядных опровержений которых ты не готова увидеть!

За её спиной Малфой уже вовсю хохотал, громко и искренне, шурша застегиваемой тканью. Секунду спустя послышался уверенный стук его туфель — он развернулся и направился к двери кабинета.

Гермиона постояла ещё немного, упираясь лбом в холодный камень стены и чувствуя, как удушливый жар в груди медленно оседает, оставляя после себя странный привкус — то ли шока, то ли тошноты.

Она сжала сумку покрепче, выдохнула и пошла следом, стараясь не смотреть на его спину.

* * *

Когда уроки закончились и Хогвартс утонул в мягком вечернем свете, Гермиона отправилась в гриффиндорскую башню. По пути она невольно вслушивалась в разговоры, звучавшие полушёпотом, словно заклинания:

— Ты видел, что обсуждают в комментариях?

— Мне кажется, Gossip Witch была в коридоре!

— А что, если она с нашего курса?..

Гермиона шла и качала головой. На лестнице она столкнулась с Парвати и Лавандой, оживлённо обсуждавшими списки подозреваемых. Увидев Гермиону, обе притихли, но лишь на пару секунд.

— Мы тут пытаемся вычислить Gossip Witch, — сообщила Лаванда с заговорщицким видом. — И ты у нас на третьем месте в списке.

Гермиона едва не поперхнулась воздухом.

— Я? С чего бы вдруг?

— Потому что ты умная, — прямо заявила Парвати. — И всё всегда замечаешь. И если бы кто-то мог создать такой сложный сайт — ну… это ты.

Девушки захихикали и побежали дальше, даже не заметив, как Гермиона замерла на ступеньке. Странное чувство кольнуло между рёбрами — смесь смеха и тревоги. Если даже однокурсники допускают, что она способна на подобное… то что можно сказать о настоящем авторе?

* * *

В гостиной Гриффиндора камин мерцал янтарным светом, но Гермионе хотелось не этого. Внизу было слишком многолюдно и шумно, а сегодня она жаждала пространства, где гул мира постепенно растворялся бы в полутени.

Она поднялась по лестнице, закрыла за собой дверь спальни и задернула полог кровати, накрыв своё маленькое убежище заклинанием тишины.

Планшет в руках отозвался лёгким золотистым откликом. Гермиона устроилась поудобнее, поджав ноги и плотнее закутавшись в одеяло. Наконец она сделала то, что откладывала весь день: открыла вкладку активности PureSoul и принялась читать все его комментарии подряд, не вырывая их из контекста.

Их было чуть больше двух десятков.

Под постом о преподавателях: “У профессоров, видимо, есть два режима: ‘я всё вижу’ и ‘меня это не касается’.”

Под постом о паре из Рейвенкло, которую назвали «идеальной»: “Идеальные пары существуют ровно неделю. Потом начинается реальность.”

Она непроизвольно улыбнулась. В этих словах сквозила усталая мудрость человека, познавшего как минимум тяжёлый развод и все прелести прорезывания зубов у младенцев.

Под спором о праве Gossip Witch публиковать личное: “Каждый второй пишет, что это отвратительно, но почему-то никто не закрывает страницу.”

Это слишком походило на её собственные мысли, и Гермионе стало не по себе.

Под сплетней о поцелуе Гарри и Джинни: “Судя по количеству комментариев, поцелуй удался.”

«Да уж, не поспоришь», — подумала она, погружаясь всё глубже и глубже в его мысли. PureSoul комментировал далеко не всё, но его сообщения объединяло явное осуждение происходящего и определённый стиль высказываний. В голове начали складываться наброски: кто-то старше своих лет, наблюдательный, осторожный.

Гермиона открыла временную шкалу активности и тут же заметила деталь, которую пропустила днём: все комментарии PureSoul появлялись либо на рассвете, либо глубокой ночью, почти всегда после полуночи. Днём его аккаунт фактически не существовал.

Это настораживало. Чтобы понять, с кем она имеет дело, Гермиона открыла раздел чатов — общих комнат, где ученики общались, как в магловских мессенджерах.

«Гриффы против всех» — сплошная бессвязная болтовня.

«Теория: Gossip Witch — призрак» — десятки нелепых предположений.

«Слизеринский литературный клуб» — больше напускного пафоса, чем смысла.

«Хогвартс, 22:00 — реакции» — цепочка хаотичных сообщений, которые она смогла прочитать только на половину, потому что глаза начали уставать от количества капса и смайликов.

PureSoul не появлялся ни в одном из них. Он не участвовал в спорах и не начинал дискуссии, принципиально держался в стороне, оставляя лишь короткие комментарии под постами, и исчезал. Это было страннее всего.

Когда Гермиона посмотрела на часы, те показывали 00:46. Сон не шёл. Она вернулась на страницу PureSoul, просто чтобы ещё раз взглянуть на пустой профиль. Может, она упустила какую-то мелочь? Незаметную деталь, случайную ссылку, строку, которую можно расшифровать...

Она обновила страницу, и едва заметный испуг пробежал по лицу. Внизу, там, где было пусто секунду назад, появилась строка, направленная лично ей.

📩 PureSoul: Не спишь?

Не вопрос философа. Не загадка мудреца. Просто тихий, будничный вопрос, будто он стоял рядом в темноте её спальни.

Гермиона замерла, сердце отозвалось резким толчком. Она крепче сжала планшет, ощущая лёгкую дрожь, может быть, от усталости, а может... от медленно нарастающего предчувствия.

Этой ночью она переступила черту, за которой наблюдение становилось взаимодействием, и черта заканчивалась именно здесь — этим коротким сообщением.

«Не спишь?»

Секунда… другая… это короткое «Не спишь?» висело у неё перед глазами, будто светлячок в темноте.

Небольшая пауза затянулась. Пауза, в которой она успела почувствовать нелепое, но очень отчётливое ощущение: её поймали. Поймали на том, что весь вечер она изучала не сайт или посты, а его одного.

Глупость, он не мог этого знать... И всё же казалось, будто она наступила на хрустальную ветку в полной тишине.

Она медленно выдохнула, плотнее закуталась в одеяло и честно ответила:

Arithmancer: Не получается. Слишком много мыслей.

Ответ пришёл почти сразу, будто он и правда был рядом, сидел где-то в той же тени комнаты.

📩 PureSoul: Выпей пивка и расслабься, если ты старшекурсник/ца.

Гермиона наклонилась ближе, опираясь локтем о подушку. Её пальцы заскользили по экрану.

Arithmancer: Даже если бы я выпила огневиски, он не заглушил бы дерьмовое послевкусие от последней сплетни.

📩 PureSoul: Ну почему же. Это весело. Хотя, если честно, даже если бы сами гриффиндорцы заплатили Трюк миллион галлеонов, это вряд ли помогло бы им выиграть в ближайшем матче.

Гермиона непроизвольно закатила глаза.

Arithmancer: О как. Ты всегда так уверен в чужих проигрышах? Легко судить, будучи анонимным комментатором и лишь наблюдая со стороны.

Собеседник что-то долго печатал.

📩 PureSoul: Я ещё тот вуайерист. В этой школе слишком любят подставляться под удар, прикрываясь честными намерениями. На месте львов я бы сам слил эту сплетню Gossip Witch в надежде, что слизеринцы отреагируют слишком бурно. Глупо не использовать чужую неосторожность.

Arithmancer: Звучит немного трусливо. Сидеть в тени и ждать, пока кто-то ошибётся.

📩 PureSoul: Это называется «спортивный интерес». Разве тебе самой никогда не хотелось… просто вытащить одну карту из чужого карточного домика и посмотреть, как он сложится? Но так, чтобы тебя не поймали за руку.

Arithmancer: Возможно. Но какой смысл в победе, если никто не знает, что победил именно ты?

На секунду ей показалось, что он не ответит, но сообщение пришло почти сразу.

📩 PureSoul: В этом и весь кайф. Только если никто не знает, что это я.

Гермиона замерла. Перед глазами на мгновение всплыло лицо Мариэтты Эджком, искажённое ужасом, с багровыми гнойниками, которые медленно складывались в позорное клеймо. В прошлом году Гермиона сама заложила эту «мину» в список Отряда Дамблдора. Она не хотела, чтобы её хвалили за это, она даже не призналась друзьям, насколько изощрённым и по-настоящему злым было это заклятие. Она позволила им считать это просто удачной мерой предосторожности, скрыв тот холодный азарт, с которым накладывала чары. Всё, чего она тогда хотела — это увидеть, как предатель получит по заслугам.

Гермиона перечитала последнюю строку чата. Потом ещё раз. Она хотела ответить что-то остроумное и уместное, но внизу экрана вспыхнуло статус-уведомление:

📵 PureSoul вышел из сети

Гермиона медленно положила планшет на колени, пальцы всё ещё ощущали тепло экрана. И если ей нужно было заснуть сегодня ночью, то этот диалог явно не сделал её ближе к цели.

* * *

💋 Библиотечное наблюдение

Терри Бут из Когтеврана провёл в библиотеке всё воскресенье, включая обед и ужин. Мадам Пинс принесла ему чай и два бутерброда с сыром. Это первый известный случай, когда она сделала что-то добровольно для живого человека.

Берегите себя, мистер Бут. Вы, судя по всему, особенный!

XOXO, Gossip Witch

* * *

Утро наступило без предупреждения, резкое и неестественно яркое. Гермиона проснулась не от будильника, а от грохота: Лаванда уже вовсю хлопала дверцами шкафа, извлекая оттуда то ли одежду, то ли свой личный запас розовых катастроф.

— Проснулась? — Парвати сидела у зеркала и заплетала косу. — Ты сегодня поздно.

Гермиона села, часто моргая. Свет ударил в глаза, и она на секунду замерла, пытаясь понять: спала ли она вообще? Кажется, почти нет. В голове всё ещё пульсировал ночной диалог, как деталь какого-то пазла, который дразнил — ну же, собери меня.

Не спишь?

Только если никто не знает, что это я.

Она откинула одеяло, впустив под него утренний холод, и начала привычно собирать волосы в пучок.

— Я просто долго читала.

Лаванда обернулась и подозрительно прищурилась:

— Читала? Всю ночь? Ты? Вот это уже действительно новость. Парвати, срочно строчи Сплетнице!

Парвати тихо прыснула. Гермиона цокнула скорее по привычке, чем от раздражения. Раньше такие подколки задели бы её, но сейчас внутри было слишком странно для мелких обид. Она закрыла книгу, брошенную ночью прямо на подушку, и, стараясь не привлекать внимания, убрала планшет поглубже в сумку.

На завтраке запахи смешивались так густо, что их, казалось, можно было зачерпнуть ложкой. За длинным гриффиндорским столом говорили почти об одном: о новых теориях, постах и о том, кого Gossip Witch «сольёт» следующим.

Рон, сидевший напротив, выглядел подозрительно довольным, Гарри — усталым, Джинни — спокойной, но то, как легко её рука легла рядом с рукой Гарри, было таким естественным, что у Гермионы на секунду защипало в носу.

— Ты сегодня какая-то… задумчивая, — заметила Джинни, пододвигая к ней тарелку с тостами.

— Устала. Мне не спалось.

Гермиона небрежно отмахнулась, намазывая масло на хлеб.

— Хм, — пробормотал Гарри, не поднимая глаз. — Я бы сказал, для некоторых ночь была слишком шумной.

Рон тут же оживился:

— Это он про то, что кто-то ночью шаркал по коридору. Кто-то высокий. Кто-то очень похожий на…

— Рон! — Джинни, не оборачиваясь, ткнула его локтем в бок. — Замолчи, пока сам не стал материалом для нового поста.

Рон обиженно уткнулся в кашу. Чтобы сменить тему, Гермиона спросила:

— А где Луна? Обычно она приходит раньше всех.

Через минут пять в дверях Большого зала появилась Луна Лавгуд с тетрадью под мышкой и рассеянной улыбкой, адресованной всему залу сразу. Она плыла сквозь гул голосов так легко, будто гравитация на неё не действовала.

— Доброе утро, — голос Луны мягко окутывал пространство. — Сегодня в башне было очень шумно, хотя почти никто не разговаривал. Наверное, от сплетен всегда так.

Рон уставился на неё.

— Это… пугающе точное наблюдение.

Луна плавно потянулась к чайнику, чтобы наполнить свою кружку, и посмотрела на Гермиону изучающим взглядом.

— У тебя сегодня глаза человека, который нащупал что-то интересное, но ещё не решил: радоваться этому или нет.

За столом на секунду стало тише. Рон оторвался от каши, Джинни чуть повернула голову. Гермиона сделала большой глоток чая, пряча лицо в кружке.

— Я всегда рада, когда что-то нащупываю, — ответила она уклончиво, заставив себя улыбнуться.

Луна кивнула, будто получила исчерпывающий ответ, и принялась что-то записывать в тетрадь. Гермиона невольно посмотрела на неё внимательнее. Она заметила, что края рукавов у Луны были тёмными от влаги, выше на мантии зацепилась тонкая паутинка. В её движениях сквозила странная, разреженная медлительность, а кожа девушки казалась почти фарфоровой в холодном свете пасмурного утра.

— Ты тоже плохо спала?

Луна чуть склонила голову, не отрываясь от записей.

— Не совсем. Я просто проснулась и поняла, что в башне сегодня очень уставший воздух. Обычно так бывает, когда слишком много людей думают об одном и том же. Мне захотелось погулять, и больше я не смогла уснуть.

Джинни коротко фыркнула.

— Да уж, воздух местами действительно на редкость проперженный.

— Да, — согласилась Луна, будто речь шла об известной погодной аномалии. — Ему тяжело оставаться свежим, когда в него выдыхают столько ядовитых секретов.

Словно подчиняясь какому-то неосознанному порыву, Гермиона обернулась и посмотрела через весь зал на слизеринский стол. Малфой сидел вполоборота к ней, перед ним стояла нетронутая чашка кофе или чая, от которой уже перестал идти пар, всем видом показывая, что даже завтракать как все он считал ниже своего достоинства. Парень почти не слушал, что говорил ему Забини, просто смотрел в пространство перед собой. В его застывшем профиле было столько самовлюбленного высокомерия, что Гермиона невольно вспомнила их вчерашнюю стычку.

В этот момент Малфой, словно почувствовав её взгляд, резко обернулся. Его глаза цвета талого снега на дырявой подошве бомжа встретились с её карими. Вихрь холодной неприязни, считываемый каким-то шестым чувством, заставил электрический разряд пробежать по её спине.

Она должна была отвернуться первой, но на секунду замерла, заметив тёмные тени у него под глазами. «Тоже не спал», — подумала она со злорадством. Малфой едва заметно прищурился, явно удивляясь, что Грейнджер всё ещё пялится. Гермиона поняла, что «гляделки» затянулись, и резко отвернулась к своему столу.

— Гермиона? — голос Гарри заставил её вздрогнуть. — Ты на него так смотришь, будто хочешь превратить его в слизняка прямо здесь.

— Просто… вспомнила вчерашнее, — быстро ответила она, опуская глаза в тарелку. Сердце колотилось где-то в горле. — У него сегодня на редкость паршивый вид. Наверное, слишком долго подбирал галстук к своему лицу.

Рон одобряюще хохотнул, явно представляя, как душит Малфоя одним из его дорогущих Brioni.

— Да у него и рожа такая! Будто его покусали те румынские вампиры, про которых мама нам мелким сказки читала. Всегда бледные, как поганки, и вечно прячутся по подвалам. Но удивляться нечему: что те, что эти слизеринские ублюдки одинаково сильно любят сосать. Кто кровь, кто члены, поди разбери.

— Что ж, в таком случае будем надеяться, что Малфой сейчас по уши занят вторым вариантом, — вмешался Гарри. — Может, тогда у него наконец-то не останется свободного времени и свободных рук, чтобы строчить в Сплетницу херню про мою личную жизнь.

Позже, на пути в класс, стайка гриффиндорок догнала Гермиону. Парвати с планшетом в руках и Лаванда, застывшая на полшага сзади, явно были готовы к важному разговору.

— Ты видела? — Парвати почти вклинилась ей под локоть. — Сплетница снова на что-то намекает.

— Говорят, Gossip Witch может быть кем-то из учителей, — добавила Лаванда, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Представляешь? Какой-нибудь старик. Брр!

Гермиона едва не споткнулась.

— Почему учителем?

— Ну… — Лаванда придвинулась ближе. — Он пишет слишком… ну, умно. Как будто знает больше, чем положено обычному ученику.

— Или взрослым, — вставила свою версию Парвати. — Уж точно не подростком. Какой подросток будет так рисковать?

Гермионе захотелось побыстрее отделаться от них.

— Мне кажется, вы преувеличиваете. Автор просто наблюдателен.

Лаванда подозрительно вытянула шею:

— О-о-ой. Звучит так, будто ты его защищаешь!

— Я анализирую, — отрезала Гермиона. Парвати и Лаванда обменялись быстрым, красноречивым взглядом, который Гермиона предпочла не заметить.

У двери кабинета она остановилась, пропустила их вперёд и попыталась выровнять дыхание. Почему-то было странно понимать, что PureSoul был где-то здесь, внутри этих стен. Девушка зашла в кабинет и заставила себя смотреть в книгу, но мысли были далеко.

Если Сплетница решила играть по-крупному, то и ей, Гермионе, пора было переходить от теории к практике.

* * *

Гермиона пыталась сосредоточиться на расписании, но мысли разбегались от неё, словно рассыпанные по паркету бусины. Внезапно раздался оглушительный хлопок.

— О нет, — выдохнул Невилл. — Только не он.

Пивз материализовался над толпой, переливаясь, будто набрал в карманы солнечных бликов. В руках у него была огромная… сумка? Нет — мешок. И мешок… шевелился.

— Дети мои сладкие! — радостно проорал полтергейст. — Свежая порция правды-матки от Сплетницы! Разлетается, как горячие пирожки, только кусается больнее!

— Прячьтесь, — прошептала Джинни.

Поздно. Пивз перевернул мешок вверх дном, и из него вылетели десятки крошечных бумажных самолётиков. Они не просто летели, они охотились! Один из них сделал резкий вираж и врезался прямо в плечо Рона.

— Ай! — взвыл он, шарахнувшись в сторону. — Это вообще-то больно!

Уизли схватил самолётик, но тот тут же расправился у него в ладони, дёрнулся и механическим голосом заорал на весь коридор:

ЭКСТРЕННО! ВЫЯСНЕНО, ЧТО КТО-ТО ИЗ ГРИФФИНДОРА ТАЙНО КРАСИТ НОГТИ ПО НОЧАМ!

Толпа взорвалась хохотом.

— Я не крашу! Это клевета! У меня и лака-то отродясь не было!

— Как будто это что-то доказывает, — хмыкнула Джинни. — Кстати, у меня на днях из спальни как раз бесследно испарился любимый флакончик алого цвета... Намекаешь, что это происки нюхлеров?

Второй самолётик с писком ударился Парвати в грудь. Она поймала его двумя пальцами, осторожно, как ядовитое насекомое. Бумага дрогнула и тут же объявила:

ДЕВУШКА ИЗ ШЕСТОГО КУРСА ПОЛУЧИЛА ТАЙНОЕ ПРИГЛАШЕНИЕ НА СВИДАНИЕ ОТ НЕИЗВЕСТНОГО ПОКЛОННИКА!

Парвати вскинула брови.

— Так, а вот это уже интересно...

— Интересно? — взвилась Лаванда. — Ты уверена, что это не про тебя?

Самолётик у Парвати в руке радостно пискнул:

ИНФОРМАЦИЯ УТОЧНЯЕТСЯ!

Пивз рассмеялся, облетел вокруг колонны и закричал:

— Хватай, кто сможет! Сегодня всё бесплатно, завтра — по цене вашей репутации!

Один самолётик нацелился прямо в лицо Гермионе. Она инстинктивно отмахнулась, как от назойливого насекомого. Бумажная птица обиженно пискнула, сделала крутой вираж и спикировала на первокурсника, который с визгом бросился наутёк, прикрывая голову рюкзаком.

— Я искренне не понимаю, как работает вся эта херня, — простонал Гарри, активно продираясь плечами сквозь гудящую толпу. — Это же просто куски бумаги!

— Это Пивз. Он игнорирует законы физики и здравого смысла.

Гермиона вместо летающего призрака неотрывно следила за Луной. Лавгуд замерла прямо посреди бурлящего коридора, заворожённо наблюдая за хаотичным бумажным роем под самым потолком.

— Они милые. Как маленькие хищные бабочки...

— О да, абсолютное очарование, — Гермиона подошла вплотную и аккуратно выудила из светлых волос подруги застрявший самолетик, который слабо шевелил бумажными крылышками. — Особенно когда разносят грязь быстрее, чем совы — письма.

— Совы хотя бы знают, куда летят, — кротко заметила Луна и поплыла дальше сквозь хаос, будто вокруг не бушевал бумажный ураган.

У поворота к лестницам Пивз устроил настоящее авиашоу. Пара самолётиков столкнулась в воздухе, взорвавшись фонтаном золотых конфетти, и полтергейст торжествующе завопил:

— И помните, мои золотые! Сегодняшняя ложь — это завтрашняя легенда!

— Шевелитесь, — скомандовала Джинни. — Пока он не зашёл на второй круг.

Они вырвались из зоны бумажного бедствия и поспешили к кабинету Защиты от тёмных искусств. Только когда шум затихающего скандала остался позади, Гермиона заметила, что её рукав усыпан золотистой пыльцой. Она машинально попыталась стряхнуть её, но несколько искр упрямо прилипли к ткани, совсем как мысли, от которых не получалось отделаться с самого утра.

На урок студенты шли плотной вереницей, переговариваясь и перескакивая с темы на тему так быстро, что воздух казался наэлектризованным. Гермиона двигалась в центре потока, слушая всё и ничего одновременно.

— Гермиона? — Невилл откликнул её, слегка запыхавшись после подъёма по лестнице. — Ты сделала домашнее по зельям? Я застрял на третьем пункте.

— Конечно. После урока покажу.

Невилл с облегчением выдохнул.

— Ты вообще когда-нибудь спишь? — хмыкнула Джинни, перекладывая учебник из руки в руку. — Кажется, ты питаешь свою энергию не сном, а чувством долга.

Гермиона устало потерла переносицу и слабо улыбнулась:

— Поверь, сегодня ночью я бы с радостью променяла весь свой долг на лишнюю пару часов наедине с подушкой.

Парвати звонко рассмеялась, заставив нескольких третьекурсников обернуться. Лаванда подхватила смех:

— Господи, Джин, у Гермионы и так голова кругом от всех этих расследований. Не мешай человеку быть серьёзным.

Джинни переглянулась с Гермионой и убежала на свой урок. Лаванда не стремилась задеть, просто болтала, как обычно, но слово «расследование» странно зазвенело в ушах.

Студенты свернули в длинный коридор, где высокие окна заливали всё серебристым светом. Здесь обычно кучковались старшекурсники, делавшие вид, будто заняты уроками. Толпа перед ними замедлилась: кто-то пытался зажечь свечу с помощью чар, но вместо пламени из фитиля валил густой дым, пахнущий жжёной карамелью.

— Пусть хоть один урок сегодня будет нормальным, — простонал Невилл.

У дверей класса стояла Луна. В серой мантии, с тетрадью, которую она прижимала к себе так, будто это был музыкальный инструмент, и с выражением лица человека, который уже знает, что будет дальше.

— Осторожнее, ребята.

— С чем? — не понял Гарри.

Луна сделала шаг в сторону, прислушиваясь к чему-то за тяжёлой дубовой дверью.

— Профессор сегодня не в духе.

— Откуда ты знаешь? — нахмурился Рон.

— Он проходил мимо кабинета Трансфигурации и дышал громче обычного. Люди почти всегда начинают дышать иначе, когда сердятся.

Рон негромко фыркнул, а Гарри едва заметно усмехнулся. Гермиона покосилась на подругу с привычной смесью иронии и уважения.

— Это твоё новое наблюдение?

— Нет, — отозвалась Луна. — Просто люди обычно думают, что никто этого не слышит.

Дверь класса со скрипом распахнулась. Профессор Дирмотт, новый преподаватель Защиты, казалось, состоял из одних углов: худой, высокий, в тёмно-синей мантии, больше напоминавшей плащ ночного дозорного. Его взгляд остро скользнул по группе.

— Заходим, не толпимся. Живо!

Гермиона заняла место в первом ряду и выставила перед собой чернильницу. Рон плюхнулся между ней и Гарри, задев её локтем, и тут же сделал вид, что ничего не заметил. Невилл сел чуть поодаль, словно искал пространство, где можно пережить урок спокойно.

Профессор прошёлся перед классом, сканируя взглядом каждого.

— Сегодня, — начал он, — мы поговорим о восприятии. О том, как слухи действуют порой разрушительнее любого тёмного проклятия, если дать им достаточно силы.

Рон хрипло кашлянул и ткнул Гарри в бок. Тот пихнул его в ответ, и оба мгновенно уставились строго перед собой. Профессор продолжал, не повышая голоса:

— Слухи. Шёпот. Полуправда. Это не просто социальные явления — это древнейшая форма манипуляции. Направьте достаточно внимания на ложную мысль, и она станет реальной угрозой. Почему?

— Потому что страх делает людей глупыми? — предположил кто-то с задних рядов.

— Потому что люди всегда выбирают самое простое объяснение, — ответила Гермиона прежде, чем успела решить, хочет ли она вообще говорить вслух.

Профессор повернулся к ней.

— А вы у нас...

Она подняла голову.

— Мисс Грейнджер.

Дирмотт кивнул, поощряя продолжить.

— Люди выбирают не истину, а то, во что легче поверить. А если повторить ложь достаточно громко, станет уже неважно, с чего всё началось.

Профессор слегка склонил голову.

— Верно. И добавлю: чем сильнее эмоция, тем быстрее искажается информация. Эмоция почти всегда кричит громче фактов. — Он сделал паузу. — И именно поэтому настоящие угрозы всегда остаются в тени.

Гермиона почувствовала, как внутри осторожно раскручивается пружина. Мысли вернулись к PureSoul.

Только если никто не знает, что это я.

Голос профессора превратился в фоновый шум. В какой-то момент Рон наклонился к ней, не отрываясь от своих записей.

— Ты вообще слушаешь?

— Слушаю. Пиши давай.

Гермиона опустила взгляд на свой пергамент: аккуратные, ровные строки, но между ними будто расползались слова, которых она не писала.

Профессор вызывал по списку, давал задания и демонстрировал примеры древних ментальных чар. Некоторые из них были очень красивы — светящиеся круги с тончайшей вязью рун. Рон в какой-то момент задремал, уткнувшись в ладони, Гарри бесцеремонно будил его локтем. Парвати ловила записку от Дина. Лаванда делала селфи на планшет.

Когда прозвенел колокол, Гермиона стремительно собрала вещи и уже почти вышла из класса, когда Луна, возникшая рядом словно из ниоткуда, негромко произнесла:

— Знаешь, я тоже люблю ночь. В ней иногда гораздо больше ясности, чем при дневном свете.

Гермиона замерла, поправляя лямку сумки.

— Не поняла... О чём ты?

— Иногда солнце слишком слепит, — задумчивый взгляд девушки скользнул от локонов Гермионы до её напряжённых рук и обратно. — Мешает разглядеть то, что по-настоящему важно.

Словно закончив какой-то внутренний диалог, Луна развернулась и ушла, растворившись в толпе студентов. Гермиона почувствовала, как по спине пробежала лёгкая дрожь. Подруга не сказала ничего конкретного, но внутри всё равно всё замерло в странном ожидании. Гермиона вдруг осознала: она ждёт. Совсем немного, но ждёт, когда солнце наконец скроется за горизонтом.

«Только если никто не знает, что это я.» — я нажимаю «отправить» и секунд через десять гашу экран.

Щёлк, и тьма. Своевременно: Гойл начинает ворочаться на соседней кровати, тяжело сопит и переваливается на другой бок, заставляя старые пружины жалобно скрипнуть. Чёрт, вроде не заметил... Я замираю, чувствуя, как в груди тугим узлом стягивается ожидание, а к горлу подступает тот самый нервный смешок.

Ещё в субботу я громче всех смеялся над этой стаей идиотов, готовых перегрызть друг другу глотки из-за очередного поста Gossip Witch. Забавно наблюдать, как голодная свора бросается на брошенные им крошки, даже не задумываясь, кто их рассыпал. Слизеринцы, конечно, подхватили мой тон — за громким чужим хохотом всегда так удобно прятать собственные страхи. Чтобы поставить точку, я бросил: «Только полный кретин будет пользоваться этим подправленным маггловским мусором», — и показательно отложил планшет. А теперь... теперь я прячу его под подушку, как проклятый девственник свои первые порнокартинки.

Прекрасно, просто великолепно: Драко Малфой, наследник древнего магического рода, дрожит над пластиковой коробкой, надеясь, что его не застукают. Абсурд, возведённый в абсолют.

Я тихо выдыхаю и сжимаю край подушки. В темноте, в зеркальной дверце шкафа напротив, едва угадывается моё отражение: бледное пятно лица, бесцветные волосы, уставшие глаза — оболочка, которую люди привыкли видеть, и пустота внутри, о которой они не имеют ни малейшего понятия.

Все вокруг свято уверены, что читают меня как открытую книгу. Пожалуй, в этом мире нет ничего смешнее того факта, что почти никто никогда не удосуживается проверить, осталась ли в этой книге хотя бы одна честная строчка.

Я закрываю глаза. Думаю о той хуйне, которую только что отправил, о смысле, который она в себе несёт, о том, кому она была адресована. И — хуже всего — о том, как долго я ждал ответа, прежде чем выключить планшет.

* * *

Утро приходит, как хлёсткая пощёчина. Блять. Я совсем не выспался, но просыпаюсь, потому что слизеринская спальня умеет выталкивать наружу излишне долгие мысли. Каменные стены холодны, как немой отцовский укор. Тёмная вода Чёрного озера за стеклом переливается лениво, но каждый её всплеск звучит так, будто глумится надо мной лично.

Гойл и Крэбб уже поднялись, они всегда просыпаются с грацией горных троллей рано утром, но ведут себя тихо, что мне исключительно на руку. Пока они заняты поиском чистых носков, я вытаскиваю планшет ровно на одну секунду, чтобы проверить, есть ли ответ. Его, конечно, нет.

Я заталкиваю гаджет поглубже в рюкзак — туда, куда ни один слизеринец не полезет, потому что это требует усилий. На ходу встаю у зеркала, привычным движением слегка приглаживая волосы. Малфои никогда не выходят к людям, не нацепив парадную маску, хотя сегодня даже этот лощеный фасад откровенно пасует перед синяками под глазами.

В гостиной я нахожу Тео и Блейза, увлеченно обсуждающих, какие мохнатки пизже — короткостриженные или кустистые. Чисто из любви к искусству, разумеется. Мы идём в Большой зал, толпа вокруг нас шумит, обсуждая очередную бредовую «новость» Сплетницы, и я краем уха слышу несколько версий о себе. Почти всё — ложь. Почти.

Когда мы входим, гриффиндорский стол уже под завязку полон чужой суетой, щедро приправленной их тошнотворно-яркими цветами. Я опускаюсь на свое привычное место, Пэнси в качестве акта высшего милосердия молча сдвигает ко мне чашку чёрного кофе. Очень мило. Я сонно смотрю, как от черной глади поднимается пар, но даже не прикасаюсь к фарфору. Аппетита нет.

Вместо охоты на еду, безжалостно уничтожаемую сидящими рядом трёхглавыми псами, я оборачиваюсь назад, и взгляд снова цепляется за красно-золотые пятна. Грейнджер. Она сидит прямо напротив Поттера, её губы напряжены, а уставший взгляд блуждает по тарелке.

Есть какая-то нелепая сила в том, как она что-то обдумывает — как будто её мысли двигают воздух, расходятся едва заметными вибрациями, заворащивающими, словно она — факир, а я — её ручная змея. Это раздражает. Это… притягивает.

Кажется, я смотрю слишком долго, пора отвернуться, не хватало ещё, чтобы Поттер заметил. Он тоже выглядит так, словно ночь его тоже не пощадила: тёмные круги под глазами, плечи напряжены. И вот парадокс — я никогда не ненавидел самого Поттера, только его ореол святого мученика.

Я — Малфой, мы едим святых на завтрак.

Джинни наклоняется к нему ближе, привычно и уверенно, так, как это делают люди, которым нечего доказывать. Она говорит тихо, но слышно даже сюда — рыжие всегда звучат громче, чем думают, но у неё любой звук получается приятным. Забавная смесь мягкости и стального стержня. Она держит Поттера за невидимые верёвочки, а он этого даже не замечает.

Рон в этот момент жуёт так, будто ведёт с едой войну. Он всегда шумит и чавкает. Его уродские рыжие волосы бросаются в глаза так сильно, что хочется надеть очки, и всё же под всем этим — странное желание спасти весь мир.

Эти идиоты не пытаются быть хорошими, они просто… не умеют по-другому. Все они — слишком понятные, и при этом я всегда смотрю на них как на спектакль, который видел сотни раз, но в котором каждый раз что-то меняется.

А Грейнджер сидит рядом с ними как часть их нелепого квартета… но сегодня она не с ними. Сегодня она будто около, на полшага в стороне, в тишине, которую никто, кроме меня, не слышит.

Я отворачиваюсь, но в какой-то момент затылок обжигает знакомым чувством. Я уже знаю, кто именно поднял глаза — ровно, прицельно, как будто готовится к невербальному. Я должен игнорировать, обязан, но вместо этого резко оборачиваюсь и смотрю на неё. Наши взгляды сцепляются, как сношающиеся собаки, и мы замираем, не в силах ничего с этим сделать. Она что-то замечает — я вижу это по тому, как слегка меняется её лицо.

Что вылупилась, Грейнджер? Переживаешь, что я плохо сплю?

Я едва заметно прищуриваюсь, надеясь, что мой взгляд сейчас достаточно острый, чтобы порвать эти тянущиеся с гриффиндорского стола канаты чужого внимания. Наконец она резко дёргает головой и отворачивается к своему столу.

— Драко, — в голосе Забини слышится неприкрытая насмешка. — Ты сейчас либо шею себе сломаешь, либо в Грейнджер дыру прожжёшь.

— Да похуй вообще, — я фыркаю и перевожу внимание на друзей. — Просто пробовал выкастовать Аваду глазами, в этот раз не вышло.

— Смотри как бы вместо Авады у тебя случайно не вылетело «Акцио, грязнокровка», — с ухмылкой влезает Тео, не отрываясь от блинчиков с вареньем.

Блейз одобрительно смеётся, а я напрягаюсь. Нотт единственный, кто замечает больше, чем говорит, в нём есть опасная лёгкость наблюдателя. Я начинаю подозревать: знает ли он, что я оставил себе планшет?

Завтрак идёт своим чередом: хлеб, масло, разговоры. Сплетни висят в воздухе, как пыль, каждый делает вид, что не слушает, а слушают — все. Я больше не смотрю никуда, кроме своего стола. Тупые гриффиндорцы... Кроме этой цапки-царапки Грейнджер, они не достойны и секунды моего внимания.

* * *

Трансфигурация тянется вязко, как густой сироп. Я не сразу понимаю, что именно делает её такой медленной: Макгонагалл говорит чётко, выверенно, как часовой механизм, который никогда не даёт сбоев. Пергамент передо мной исписан аккуратными строками, перо движется само по себе, а мысли… они далеко. Намного дальше этого класса.

Я сижу в третьем ряду, спина прямая, голова слегка склонена — идеальный образ прилежного ученика. Кто угодно со стороны решит, что я поглощён работой, и смешнее всего то, что я действительно умею быть поглощённым, просто не трансфигурацией. Не сейчас.

Пока Макгонагалл объясняет тонкости межформенных переходов, я слышу совсем другое — отголоски лета, врезавшиеся в память холодной сталью. Помню запах пыли в тёмном коридоре. Помню, как воздух дрожал от страха, который я не имел права показать. Помню его голос — тихий, как шипение угасающего костра, и ничуть не менее горячий.

Этот приказ не был просьбой, его приказы никогда не бывают просьбами. Летом мир перевернулся, и на меня обрушились чужие ожидания, чужие планы и чужие обещания, которых я не давал. Очень удачное совпадение: никто не спросил, хочу ли я быть частью всего этого.

Я провожу пальцем по кромке страницы, чувствуя подушечкой кожи шероховатость пергамента. Забавно: школьники вокруг жалуются на домашку, на тесты или нехватку сна, но они и представить не могут, насколько ничтожны их тревоги рядом с тем, что мне приходится держать в голове каждую минуту.

Иногда, глядя на них, я чувствую себя не старше — нет, — а просто… дальше. Как будто я стою на краю совсем другого берега: можно попытаться докричаться, но никто не услышит, а скорее всего — никто и не захочет слушать. Они говорят об уроках, а я думаю о том, что каждое летнее утро начиналось с вопроса: «Смогу ли я выполнить то, что он хочет?». И что будет, если нет...

Смешно. Малфой — и что-то не сможет? Так бы сказали многие, но если быть честным — той честностью, которой нельзя делиться даже с зеркалом, — я давно хожу по грани. Моё равновесие хрупкое, как стекло, ещё шаг — и оно брызнет осколками.

— Мистер Малфой? — голос Макгонагалл прорывает мысли хлыстом.

Я моргаю, поднимаю взгляд. Холод в её глазах не злой, это просто форма заботы: она умеет видеть, когда ученик проваливается внутрь себя.

— Да, профессор.

— Я бы хотела услышать от вас разницу между частичной и тотальной переконфигурацией объекта.

Конечно бы хотели. Разумеется. Я мог бы ответить в любую секунду, даже если бы меня разбудили посреди ночи, мать следила за тем, чтобы я умел если не всё, то более чем достаточно, и всё же внутри остаётся лёгкий привкус оторванности, как будто я насильно выдернул себя из из ледяной водной толщи.

Я объясняю, Макгонагалл одобрительно кивает и продолжает урок. Я снова делаю вид, что вернулся к работе, но мысли на самом деле скользят в сторону — туда, где они хранились последние дни.

Ночной диалог всплывает перед глазами. Чёрт меня дёрнул написать? Я не знаю, кто был по ту сторону экрана, возможно, стоило проигнорировать. Хотя 19 посещений моего профиля за сутки — это... забавно. Почти лестно.

Неважно. Я отгоняю это воспоминание, брезгливо отплёвываясь, словно от прилипшего к губам тополиного пуха, но мысль всё равно остаётся где-то на периферии сознания.

— Драко, — сбоку едва слышно шепчет Забини. — Ты там что, спишь с открытыми глазами?

Я едва заметно улыбаюсь краем губ, не поворачивая головы.

— Я всегда начеку.

— Ну да, конечно, — с другой стороны раздается голос Тео. — Главное, Малфой, следи, чтобы от этого твоего «начеку» у тебя ширинку под партой случайно не разорвало. Наверняка сидишь и сосредоточенно думаешь о том, как можно частично трансфигурировать спальную подушку в мокрую тёплую щёлочку.

Тео насмешливо смотрит прямо мне в глаза, опустив руку под крышку стола и делая знакомый нам всем жест. Блейз выглядывает из-за моей спины и качает головой, кашлем подавляя внезапную лавину смеха.

Эти двое — единственные кто время от времени действительно пытается заглянуть под мою маску, но даже они видят лишь смутные, размытые тени.

Макгонагалл двигается между рядами, проверяя работы, но до нас пока не дошла. Я делаю несколько плавных, почти медитативных движений пером, просто чтобы руки не лежали без дела. Голова же полна совсем других забот: не линий и формул, а коридоров, которые я должен пройти, и никто в этом зале — ни гриффиндорцы, ни слизеринцы, ни профессор — не догадывается, что ещё летом на мою шею легла верёвка. Не тугая, не затянутая… пока что, но достаточно прочная, чтобы я знал: каждый мой шаг на виду.

Ответственность? Смешное слово, у большинства оно означает «не забыть сдать эссе», у меня же — «не ошибиться так, чтобы поплатиться жизнью». И в этой тишине, тенях этой старенькой учебной аудитории, шелесте пергамента и цокоте шагов профессора, я вдруг отчётливо вижу, что вся эта комната — декорация. Дешёвая, как сказала Грейнджер. Уютная, привычная, безопасная — только не для меня. Для меня это просто пауза перед следующим ударом, и я должен быть готовым. Всегда.

* * *

Коридоры после Трансфигурации всегда шумные: мы вырываемся из-под строгого взгляда Макгонагалл, как птицы, которым открыли клетку. Чужая болтовня и детские писклявые голоса — весь этот гул ударяет по вискам, и я невольно замедляю шаг. Слишком много звуков, хаотичных движений, слишком много… нормальности. Чужой, недостижимой.

Забини идёт рядом чуть ли не пританцовывая, явно наслаждаясь днём. Его эта «нормальность» не тяготит, она сидит на нём так же идеально, как его на заказ сшитая школьная мантия.

— Тебя сегодня совсем нет, — это не вопрос, но я слышу за его словами ожидание.

— Может, это и к лучшему.

Фраза должна была прозвучать как шутка, но голос предательски сух. Внутри всё едва дышит, а Блейз… Блейз просто идёт рядом. Он что, действительно начал что-то подпевать себе под нос? Салазар, как можно быть настолько ...

Группа гриффиндорцев выныривает из-за поворота, некоторые смотрят на меня косо: после всей этой истерии вокруг Gossip Witch любой взгляд кажется подозрением. Поттеровская армия пребывает в состоянии перманентной ненависти ко мне. Впрочем, это взаимно.

Они проходят мимо, не сказав ни слова, но я чувствую, как воздух вокруг сгущается. Кто-то из младшекурсников шепчет за спиной:

— ...снова обсуждают…

— …да нет, Сплетница писала…

— …ну а вдруг…

Я поднимаю голову чуть выше — жест автоматический, как щит. Один из гриффиндорцев, Финниган, спотыкается на собственных шнурках и едва не врезается в меня.

— Смотри, куда прёшь, Малфой, — бурчит он.

Я чуть наклоняю голову, позволяя себе ленивую, почти вдумчивую улыбку — ту самую, которая всегда выводит их из себя.

— Я бы сказал то же самое тебе, Финниган, но боюсь, ты ещё не освоил базовый навык ходьбы. Дай знать, когда закончишь прогрессировать до прямохождения.

— Иногда я думаю, что ты сам ищешь повод сорваться, — произносит Забини, когда мы наконец отходим от толпы.

— Пусть помнят своё место.

Внутри всё ещё зудит от невыплеснутого яда. В груди незаметно сжимается что-то горячее и нервное — неприятное воспоминание, как ржавчина на лезвии. Я вижу перед собой не гриффиндорцев и не Блейза, а тёмный кабинет, запах старой бумаги и сухую, почти прозрачную руку. Голос, от которого воздух скапливается в лёгких и не выходит, превращаясь в свинец.

«Ты справишься, Драко».

Школьные коридоры, бесконечные занятия, чужое хохочущее счастье — всё это кажется частью какого-то другого существования, в которое я не вписан. Как декорации, хранящие форму, но лишённые содержимого. Что-то, за чем можно наблюдать через стекло, но к чему невозможно прикоснуться, не разбив его вдребезги.

Мы сворачиваем к лестнице, ведущей вниз, в прохладные каменные кишки Хогвартса. В слизеринском подземелье привычно: влажный воздух, сырость камня и мерцание зелёных огней под потолком, похожих на отражения звёзд в мутной речной воде. Забини что-то рассказывает — кажется, о том, как Тео снова проспорил кому-то несколько галлеонов. Я слышу его голос словно сквозь слой воды: слова доходят искажённо, будто их по дороге кто-то обесцветил.

В голове же — тишина, в которой ясно ощущается тяжесть: почти физическая, как если бы кто-то незримый положил мне руку на плечо, заставляя склонить голову. Ответственность. Выбор, которого не было. Приказ, который нельзя игнорировать. И ещё — эта ночная переписка, далёкая от всего этого, не имеющая к моему миру отношения, но почему-то застрявшая где-то между нейронами. Вопрос, который я не задаю вслух: почему я позволил себе хотя бы секунду человеческого интереса? Зачем мне это?

— Драко? — снова зовёт Забини, уже более настырно. Видимо, я замедлил темп. — Ты идёшь?

Я моргаю, стряхивая морок, и возвращаюсь в реальность, где стены пахнут холодом и чужими тайнами.

— Иду.

Мы проходим по длинному коридору, ступени гулко отзываются под ногами. Подземелье тянет к себе — прохладой, полумраком, ощущением закрытого пространства, где никто не задаёт лишних вопросов. Где можно быть просто тенью. Где от тебя ничего не хотят, кроме того, что ты и так обязан сделать.

И я иду туда, куда должен, потому что выбора больше нет. Во внутреннем кармане рюкзака лежит вещь, которой у меня быть не должно — светящийся прямоугольник, спрятанный глубже, чем любая из моих уязвимостей. Планшет... Пластиковый мусор. Мой мусор. И мысль — совсем мимолётная, но прилипчивая: будет ли там сегодня кто-то ещё? Ирония в том, что ответ на этот вопрос — самый лёгкий и самый тяжёлый одновременно.

Я вдыхаю глубже, словно пытаясь стереть из памяти всё, что осталось от этого утра, и шагаю вперёд. Пора заниматься тем, ради чего я здесь. Тем, что важнее любых переписок.

Утро было почти прозрачным, наполненным солнечным светом, который отражался в витражах и превращал Хогвартс во что-то сказочное. Гермиона любила такие утра, не слишком шумные, но и не пустые. Она спускалась к завтраку, поймав себя на лёгком предвкушении, в котором не решалась признаться даже самой себе. День обещал быть… хорошим. Иногда ты просто просыпаешься с этим чувством, и всё.

Рон и Гарри сидели на своих местах, оживлённо споря. Когда она подошла, Рон подпрыгнул и замахал ей так, будто они не виделись вечность.

— Гермиона! Смотри, только посмотри! — он протянул ей потрёпанный учебник.

Она уже знала, что речь пойдёт о пометках на полях, но Рон был так возбуждён, что она позволила ему пересказать всё ещё раз — с жестами и демонстрацией «гениальных» исправлений. Гарри сидел рядом с виноватой, но искренней улыбкой.

— И это реально работает! Зелье вышло идеальным. Снейп даже бровь приподнял, представляешь?

— Всего одну? — уточнила Гермиона.

— Этого достаточно, — Гарри искренне улыбался, довольный своей находкой.

Гермиона коснулась страниц. Бумага казалась тёплой, будто хранила энергию того, кто владел книгой раньше. Она понимала азарт парней: этот учебник дышал жизнью. Даже ей, любительнице холодной логики, это было… любопытно.

— Он талантлив, кто бы это ни был.

Рон просиял:

— Вот! Слышал, Гарри? Она признала!

— Запишите дату, — хмыкнул тот. — Исторический момент.

— Не преувеличивайте.

Гермиона закрыла книгу и вернула её Гарри. Но не успела она сделать и глотка чая, как что-то легонько ткнуло её в плечо. Девушка обернулась и увидела лиловое, мерцающее перо. Оно зависло в воздухе, дрогнуло и… взмыло вверх, описав дугу над столами. Одно. Второе. Третье.

— Мерлин! — визг Лаванды заставил проснуться всех, кто ещё не до конца успел. — Что это такое?!

Лиловые перья начали сыпаться сверху, плавно, как снежинки, но когда одно из них коснулось Парвати, оно вспыхнуло ярко-розовым светом… и заговорило.

— Экспресс-новость! Новая сплетня дня! Внимание, студенты Хогвартса! — прокричало перо писклявым, но невероятно энергичным голосом. — ВЫЯСНЕНО: ОДНА ИЗ СТУДЕНТОК ПОЛУЧИЛА ТАЙНОЕ ПРИГЛАШЕНИЕ НА СВИДАНИЕ НЕ ОТ ОДНОГО, А СРАЗУ ОТ ДВОИХ ПОКЛОННИКОВ!

Зал взорвался смехом и восторженными выкриками. Парвати вскинула руки, защищаясь:

— Я ни при чём! Честное слово!

Лаванда, сидевшая рядом, поперхнулась соком и закашлялась:

— Подожди-подожди… а может, это я?!

— Извините, Лаванда, — пропищало перо, заложив крутой вираж и зависнув прямо перед её носом, — но вы в списке не значитесь.

Лаванда обиженно ахнула, а по гриффиндорскому столу прокатилась новая волна хохота. Перо сделало ещё один круг, расплескивая над головами искры, которые пахли дешёвыми духами и жжёной бумагой.

— Имя счастливчицы будет раскрыто позже! Оставайтесь с нами, дорогие слушатели Gossip Witch! И доброго утра тем, кому есть что скрывать!

Рон попытался отмахнуться от назойливого пера, и оно, словно специально, больно мазнуло его по носу. Гермиона же, вопреки ожиданиям, не сдержалась и рассмеялась.

— Тебе-то что смешного? — проворчал Рон, растирая покрасневший нос. — Это же форменный кошмар!

— Это забавно, Рон! — Гермиона едва перевела дух. — Это же перо! Летающее! Будто магическое радио. Посмотри, оно даже крыльями машет не в ту сторону.

Перо и впрямь двигалось нелепо: оно слишком активно вращалось вокруг своей оси, будто крылья и хвост перепутали функции. Внезапно оно вспыхнуло в последний раз и рассыпалось лиловым пеплом прямо в овсянку Невилла. Тот лишь обречённо вздохнул и отодвинул тарелку.

— Давай лучше уйдём, — предложил Гарри. — Пока новое перо не решило объявить, что мистер Малфой тайно красит ресницы или что-то в этом духе. Слушать это выше моих сил.

Гермиона фыркнула, поднимаясь из-за стола:

— Даже заколдованные перья знают, что Малфой не тратит время на ресницы. Он слишком занят тем, чтобы каждое утро до блеска натирать собственное эго.

Рон так резко и не вовремя поперхнулся чаем, что тот брызнул у него едва ли не из носа. Он согнулся пополам, пытаясь одновременно и смеяться, и откашляться, и вытереть лицо рукавом мантии.

— Гермиона! — прохрипел он сквозь хохот и кашель. — Ты меня когда-нибудь точно убьёшь.

Гарри сочувственно похлопал его по спине, стараясь при этом не попасть под «обстрел».

Она улыбнулась, и улыбка вышла мягкой и тёплой.

— Эй… — голос Рона стал тише, чем обычно. — Я тут подумал… может, после уроков… ну… — он слегка запнулся, — прогуляемся?

Её сердце не подпрыгнуло, это предложение казалось таким же естественным и ожидаемым, как смена дня и ночи.

— Сегодня?

— Угу. В Хогсмид или куда захочешь. Можно просто к озеру. Я… ну, давно хотел предложить.

Рон говорил так искренне, что Гермиона почувствовала ту редкую лёгкость, когда решения принимаются очень просто.

— Да. Конечно!

И в этот момент, словно по сигналу, другое лиловое перышко, кружившее рядом, дернулось и во всю мощь пропищало:

— СРОЧНАЯ НОВОСТЬ! ОДИН ИЗ ГРИФФИНДОРЦЕВ ГОТОВИТСЯ К СВИДАНИЮ!

Оно умчалось прочь, оставив за собой мерцающий шлейф. Рон мгновенно побледнел. Гарри уткнулся лбом в ладонь, содрогаясь от беззвучного смеха.

— МНЕ ПИЗДЕЦ, — прошептал Рон. — За мной следят. Всё слышат. Гермиона, мы обречены.

Гермиона закрыла лицо руками, не в силах сдержать смех.

— Гарри, если кто-то сегодня подойдет ко мне и скажет: «Ну что, наш Казанова?», клянусь, я сбегу в Запретный лес.

— Туда перо тоже прилетит, — сквозь хохот вставил Гарри.

Гермиона поднялась, пытаясь вернуть себе хоть каплю серьёзности.

— Идёмте. Через десять минут Травология.

— Я не могу идти на урок в таком состоянии, — сокрушался Рон. — Я… я проклят.

Гермиона продолжала хохотать, пока они выбирались из Большого зала.

* * *

Теплица №3 встретила их влажным, густым теплом. Воздух пах сырой землёй и перегретой зеленью, а листья растений шуршали так интенсивно, будто обменивались последними сплетнями. Гермиона перехватила волосы резинкой потуже: работать с мандрагорами и прыгучими лианами было безопаснее, когда локоны не лезли в глаза.

Профессор Стебль уже ждала у центрального стола.

— Доброе утро, дети! Сегодня мы займёмся подрезкой оживлённых лиан. Предупреждаю: они упрямы, слегка агрессивны и очень не любят критику в свой адрес. Будьте осторожны!

— Прекрасно, — Рон бормотал себе под нос, натягивая защитные перчатки. — Теперь меня будут колотить не только лиловые перья, но и сорняки-переростки.

Гермиона прыснула, проверяя остроту секатора:

— Ты справишься. Просто не дёргайся, когда они дёргаются.

— Отличный совет, почти как “не падай, когда падаешь”.

Гарри уже возился с первой лианой и, кажется, пытался завязать её узлом. Лиана, судя по всему, придерживалась другого мнения и через секунду уже поползла ему по рукаву.

— Эй, нет, — Гарри пытался стряхнуть её. — Это вообще не так должно работать.

— По-моему, очень даже так, — заметил Рон и заржал.

Лиана тут же решила восстановить справедливость и обвилась вокруг его ноги.

— Нет-нет-нет, — Рон дёрнулся. — Гермиона!

Она уже шагнула к нему, перехватила стебель одной рукой, другой быстро подвела секатор и срезала нужный отросток. Лиана недовольно дёрнулась и ослабла.

— Спасён! — выдохнул Рон. — Я знал, что ты не бросишь меня в беде. — Он поцеловал её в щеку, от души благодаря.

Работа шла шумно, мокро и довольно весело. Лианы цеплялись за рукава, норовили утянуть секатор, а один особенно вредный побег трижды пытался утащить у Невилла перчатку. Гарри едва не поскользнулся на влажной земле, Рон ещё несколько раз объявил, что его “судьба — погибнуть среди ботаники”, а Гермиона смеялась так часто, что под конец у неё уже начинали болеть щёки.

Когда урок закончился, тепло теплиц, казалось, впиталось в их мантии и голоса. Гермиона, подбирая сумку, ощущала, как где-то под лопатками затаилась приятная усталость. Рон шёл рядом, оставаясь верен себе: неуклюжий, немного громкий, но удивительно внимательный, когда хотел быть внимательным. Гарри шёл чуть позади, он умел давать им пространство, не делая это слишком очевидным.

— Значит, идём гулять? — они поднимались по лестнице, и Рон по-хозяйски приобнял её за плечо, слегка притянув к себе. Гермиона невольно расслабилась, чувствуя его привычное тепло.

— Ага, только забегу в библиотеку буквально на пять минут за книгой Макдональда. Подождёшь?

— Я буду ждать как герой, обороняющий башню! — провозгласил рыжий, кривляясь. — Если кто-то посмеет подойти, я скажу: «Прочь! Я жду саму Гермиону Грейнджер!»

Гарри фыркнул, не сдержавшись:

— Тебе нужна табличка.

— Гарри…

— Большая, — невозмутимо продолжил тот, ловко лавируя между другими студентами. — Чтобы издалека было видно: «Занято. У нас свидание».

— Гарри! — Рон вспыхнул так стремительно, что Гермиона всё-таки рассмеялась.

— Вообще-то, — она лукаво посмотрела на Гарри, — трактат по социальной этике — это отличное дополнение к свиданию. Очень в моём вкусе.

— Ну вот, — Рон тут же расправил плечи, а его румянец сменился довольной ухмылкой. — Слышал? Профессиональное одобрение. И вообще, Гарри, зависть — это плохое чувство.

Гарри поднял руки в притворном жесте капитуляции:

— Всё-всё, ухожу. Не буду мешать вашему… книжному интиму. Увидимся в гостиной.

— Гарри, стой... у тебя тренировка в четыре?

— Да, — кивнул он. — Квиддич.

Потом он махнул рукой, будто заранее отмахиваясь от любых возражений.

— Идите спокойно. Пусть сегодня хотя бы у кого-то из нас будет нормальный день.

Он скрылся за поворотом к башне. Рон и Гермиона остались на площадке одни. Воздух здесь был прохладнее, но Рон всё ещё мягко сжимал её плечо, и это прикосновение было самым надёжным обогревателем в мире.

— Пять минут в библиотеке? — переспросил он, и в его голосе «героический» пафос сменился чем-то очень нежным.

— Пять минут, — она на секунду прижалась щекой к его мантии.

* * *

Думать о прогулке с Роном было… естественно.

Всё началось без книжных признаний и того надрыва, который так любят авторы романов. Сначала они просто сидели ближе, потом вместе делали домашние задания до поздней ночи. Рон начал приносить ей чай и плед, когда видел, что она опять зарылась в книги и забыла обо всём на свете. А потом Гермиона поймала себя на том, что ищет его взгляд раньше, чем успевает это осознать.

Когда-то, лет в четырнадцать, ей казалось, что всё должно быть иначе. В то лето на бабушкиной даче она от скуки залезла в старый шкаф и обнаружила среди детективов полку потрёпанных дамских романов с чересчур томными обложками. Гермиона тогда презирала подобную литературу (по крайней мере, ей нравилось так думать, закатывая глаза на шепотки девчонок о парнях), но любопытство взяло верх: один том сменился другим, и к августу ей уже казалось, что любовь непременно должна быть похожа на катастрофу с красивым названием: с жаром, с дрожью, с ощущением, будто от одного взгляда в тебе навсегда смещаются внутренние тектонические плиты.

Потом, конечно, она выросла. Поумнела. Перестала верить в весь этот книжный бред. Это точно был бред, вне всяких сомнений, потому что с Роном всё было иначе. Не пожар, а первое тёплое солнце после долгой зимы. Не обрыв, а надёжный мостик с трёхуровневым креплением.

Прошлым летом она написала ему просто чтобы спросить, как он там, и он ответил так быстро, будто сидел с пером в руке, ожидая её письма. А потом… наступила та ночь в Норе, когда Рон, красный до корней волос, выдавил:

— Я… мне нравится быть рядом с тобой. Просто… нравится.

И она, не задумываясь, ответила:

— Мне тоже.

И это было правдой. Они стали парой, будто по-другому просто не могло быть. Это один из тех случаев, когда окружающим это было очевидно раньше, чем им самим.

Гермиона была на сто процентов уверена, что именно так всё и должно быть — без вспышек молний, разрядов тока, без глупостей, которые так любят выдумывать в книгах. И всё же какая-то давняя, постыдная часть неё, пахнущая пыльной дачей, августовской жарой и чужими выдуманными страстями, нет-нет да и спрашивала шепотом: а если должно не только нравиться? Что, если внутри всё-таки должно что-то взрываться?

Гермиона тихо шагала по библиотеке, погруженная в свои мысли. Здесь держалась та особенная тишина, которая бывает только в полдень: тяжёлая, пропитанная запахом старой бумаги и пыли, замершей в солнечных лучах. Гермиона быстро двигалась между стеллажами, ориентируясь по памяти. Секция «Современная магическая социология», полка выше уровня глаз… Макдональд. Она протянула руку, но пальцы коснулись не корешка, а холодного дерева.

Книги не было.

Гермиона нахмурилась и уже собиралась проверить соседнюю полку, когда откуда-то из глубины секций донёсся стон. Тихий, невнятный, и не похожий на библиотечный. Она замерла. Стон повторился чуть громче, с придыханием и удовольствием. Не крик о помощи. Совсем не крик о помощи.

Следовало развернуться и уйти, Мадам Пинс за такое лишала карточки на месяц. Гермиона это знала, но вместо этого подалась вперёд, на звук.

Тихо ступая по каменному полу, она подходила всё ближе и ближе. Звуки стихли, и теперь было слышно лишь непонятное шуршание. Она заглянула в просвет между книгами и застыла.

Малфой бесстыже прижимал к одной из полок какую-то брюнетку — кажется, это была Энни с Пуффендуя, хотя с этого ракурса было трудно разобрать наверняка. Происходящее было похоже на какой-то извращённый вид досмотра: одна рука Драко, скрытая под слоем школьной формы, скользила по девушке в поисках чего-то запрещённого, вторая — жёстко фиксировала её голову, не давая пошевелиться. Малфою явно чего-то не доставало для пущего эффекта: с тихим рычанием он принялся нетерпеливо расстёгивать её блузку, запуская пальцы под тонкую ткань лифа. Его язык маятником скользил туда-сюда по её шее, провоцируя стоны и всхлипы у девушки.

Гермиона в оцепенении смотрела. Её взгляд был прикован к его властной руке под тканью, движениям языка и тому, как Энни в экстазе запрокинула голову. Надо было уходить. Надо? По телу прошла горячая волна, у неё не хватило времени понять, что именно это было, потому что в следующую секунду едва не наступила на собственный подол. Каблук её любимых балеток глухо шуркнул по каменному полу, но вакуумной тишине библиотеки это прозвучало как выстрел.

Драко замер, затем медленно, с какой-то хищной неохотой, он отстранился от шеи девушки, но рук не убрал. Энни — это действительно была она — тяжело дышала, уткнувшись лбом в его плечо, её лицо пылало, а расстегнутая блузка сползла, обнажая острые ключицы.

Малфой гаркнул:

— Кто там? Выйди сюда, живо!

Гермиона дёрнулась, неуверенно делая несколько шагов вперёд и покидая укрытие. Его взгляд — тяжёлый, затуманенный недавним возбуждением, но мгновенно ставший ледяным при виде Гермионы — пригвоздил её к месту.

— Грейнджер, — его голос был низким, с хрипотцой, от которой у неё предательски дрогнули колени. — Кажется, в списке запретных секций появилось пополнение, а тебя забыли предупредить.

Гермиона чувствовала, как кровь приливает к лицу. Жар был таким сильным, что она едва удержалась от соблазна упасть в объятия холодного пола. Она должна была возмутиться, накричать на них, пригрозить баллами, но в горле будто застрял ком сухой библиотечной пыли. Она смотрела на его пальцы, всё ещё белеющие на фоне нежной кожи пуффендуйки, и не могла заставить себя отвернуться. Это было физически невозможно. Всё внутри скрутилось в тугой, пульсирующий узел, который, о Мерлин, конечно, не имел ничего общего с происходящим.

— Я… я искала Макдональда, — едва выдавила она, ненавидя свой сорвавшийся голос.

Малфой усмехнулся. Он неспешно высвободил одну руку и потянулся к полке прямо над головой Энни, выуживая оттуда увесистый том. Девушка кинулась застёгивать блузку дрожащими пальцами.

— Макдональд пишет о социальных связях, — Драко сделал шаг от стеллажа в её сторону. — Тебе полезно будет почитать. Может, узнаешь, как на самом деле выглядят импульсы, которые не опишешь в своих таблицах.

В его зрачках плескался водоворот штормового моря, готовый захлестнуть её с головой и утянуть на самое дно. Малфой подошёл вплотную. Гермиона ощутила запах его парфюма — дорогого, терпкого, смешанного с приторным ароматом чужих духов. Ей стало тошно. Именно тошно, и никак иначе, и она была совершенно уверена в этом.

— Закрой глазки, Грейнджер, — почти прошептал он ей в самое ухо, склонившись так низко, что она почувствовала жар его кожи у виска. — Вам с Уизелом такие сцены видеть ещё не положено. Потренируйтесь пока держаться за руки — это как раз ваш масштаб. И не подглядывай больше. — Он игриво подмигнул. — Чревато… разочарованиями.

Он вложил книгу ей в руки. Корешок был холодным, но ладонь Гермионы горела так, будто она коснулась углей.

Малфой развернулся и, даже не взглянув на Энни, пошёл прочь, оставляя за собой шлейф звенящей тишины и её, Гермионы, оглушительной неловкости. Грейнджер стояла, прижимая том к груди, и слушала, как её сердце выбивает неровный, рваный ритм.

«Закрой глазки».

Она выбежала из библиотеки, едва разбирая дорогу. Рон, ждавший у дверей, тут же просиял:

— О, нашла! Ну что, пошли? Погода просто супер, — он потянулся, чтобы забрать у неё сумку.

Гермионе захотелось спрятаться в этой простоте, как в старом одеяле, но внутри всё ещё зудело странное чувство: так тянет высунуться из окна на самом верхнем этаже. Не падать. Просто посмотреть вниз.

— Да, — сказала она, и её голос прозвучал как чужой. — Идём. Скорее.

Они вышли во двор. Небо было светлым, но у горизонта собирались мягкие дождевые облака. Ничего грозного, только обещание лёгкого дождя.

— Куда хочешь? Хогсмид? Магазин сладостей? Три Метлы? Или… можно просто прогуляться вокруг озера?

Гермионе было приятно слышать, как он старается угадать, где именно ей будет хорошо.

— В деревню. Только не в Три Метлы, просто пройдёмся пешком. Там сегодня должно быть спокойно.

— Прекрасный выбор!

Они шли по дорожке, ведущей к воротам. Ветер был мягкий, почти весенний, хотя это ощущение было обманчивым. Он трепал края мантии, колыхал траву и заставлял волосы Гермионы слегка подниматься, щекоча щёки.

Рон шёл рядом, и через пару минут его рука стала двигаться ближе, ненавязчиво, но заметно. Гермиона сама сделала шаг навстречу, и их пальцы соприкоснулись, он осторожно переплёл свои пальцы с её. Его ладонь была тёплой и надёжной, без того лихорадочного жара рыщущих рук Малфоя, который всё ещё стоял у неё перед глазами. Гермиона зажмурилась на мгновение, пытаясь стереть эту картинку из памяти раз и навсегда.

Когда она их открыла вновь, Рон улыбался так искренне, что даже его и без того яркие голубые глаза стали цвета летнего неба. Мир вокруг снова обрёл чёткость, вытесняя тени библиотечных стеллажей.

— Спасибо, что согласилась изменить своё обычное расписание. Я… думал об этом давно.

— Я тоже, — призналась Гермиона.

— Правда? — она видела, как его уши начали теплеть, и это было невыносимо мило.

— Правда.

Когда они подошли к воротам, капли дождя уже начинали тихо падать невесомой рябью.

— Чёрт, кажется, ты будешь мокнуть из-за меня.

— Рон, это прозвучало немного неприлично, — хихикнула девушка.

Он уставился на неё в полной растерянности.

— Что?

— Ничего, — слишком быстро сказала она, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в улыбке. — Это всего лишь дождь. Никакого проклятия он не наложит.

— А-а. Да. Конечно. Я просто… мог бы… э-э…

Он жестом попытался накрыть её собой, но в итоге лишь комично наклонился вбок. Гермиона остановилась, взяла его за мантию и подтянула ближе.

— Рон, — сказала она мягко. — Мне нравится дождь.

Он моргнул, глядя на неё так, словно она только что раскрыла ему величайшую тайну мироздания.

— Я это запомню.

Она подняла лицо вверх. Мелкие прохладные капли касались кожи, в воздухе пахло мокрым камнем и зеленью, и это был самый приятный запах на свете. Рон смотрел на неё так, будто впервые видел — без изумления, но с чем-то вроде… трепета.

— Ты… — начал он. — Ты очень… ну…

— Какой восторг, — протянула она. — Рон Уизли потерял слова.

Он сделал вид, что хочет её толкнуть, но на самом деле только притянул поближе к себе.

— Я не потерял!

— Да? Тогда скажи что-нибудь впечатляющее.

— … ты красивая.

Гермиона застыла. Это не было для неё новостью. Она знала, что он иногда смотрит на неё так, будто забывает моргать, но услышать это вслух, в этой тишине, нарушаемой только шелестом дождя… Она поцеловала его в щёку и дёрнула за руку, предлагая двигаться дальше.

— Пошли уже, романтик, — прошептала она куда-то ему в шарф. — А то мы действительно промокнем до костей.

Парочка дошла до деревни уже под мелким дождём, который больше походил на туман. Хогсмид выглядел так, будто его окутали мягким серебристым покрывалом: крыши блестели, окна отражали небо, а камни мостовой стали чуть темнее обычного.

— Хочешь зайти куда-то? — спросил Рон.

— Пока нет.

Они прошлись мимо небольшого магазина зелий с объявлением над входом: «АКЦИЯ: эликсир бодрости — три галлеона за два!». Оставили позади лавку, в витрине которой перья сами себя распушивали перед зеркалом, и завернули к кафе «Мадам Паддифут». Заметив там нескольких третьекурсников, Гермиона тихо усмехнулась:

— Помнишь, Гарри приводил сюда Чо?

— Да, — Рон поёжился. — Один из самых неловких дней в истории человечества.

— Не преувеличивай.

— Нет, Гермиона. Это было эпично неловко.

Она смеялась так легко, что даже прохожие улыбались, не понимая причины. Когда дождь усилился, они забежали под низкий козырёк у лавки сладостей. Доски над головой тихо стучали под ударами капель. Рон стоял совсем рядом, почти вплотную, и их дыхание смешивалось.

— Я люблю такие дни. Когда всё… обтекаемое.

— Это потому, что дождь, — Рон зрил в корень.

— И потому, что ты рядом, — Гермиона протянула руку и слегка нажала на его кончик носа, улыбаясь.

Рон замер, его глаза потемнели от внезапного порыва нежности, но потом он тяжело выдохнул, собираясь с духом.

— Я… могу признаться тебе кое в чём?

— Конечно.

— Когда ты согласилась быть со мной… — он почесал затылок, — я думал, что упаду в обморок. Правда.

— Вот как? — в глазах Гермионы плясала смешинка.

— Вот так. Я… я тебя люблю, Гермиона.

Она моргнула. Потом снова. Кажется, пауза слегка затянулась.

И, что было совсем уж нелепо, где-то на краю сознания мелькнула недостойная мысль: в детстве одно мамино «запись к стоматологу на четыре» вызывало в ней более бурную физиологическую реакцию. Гермионе немедленно захотелось мысленно дать себе пощёчину.

Дело ведь было не в том, что слова Рона значили мало. Наоборот! Просто они не накрыли её с головой внезапно, она, кажется, слышала их уже давно: в том, как он смотрел на неё, как приносил плед или чай, как всегда оказывался рядом чуть раньше, чем она успевала понять, что он ей нужен. Эти слова просто наконец обрели голос. И, может быть, именно поэтому вместо вспышки внутри разлилось что-то другое: тихое, ровное тепло, почти весеннее, от которого не перехватывает дыхание, зато совершенно перестаёшь мёрзнуть.

— Я тоже тебя люблю.

Рон покраснел от волос до воротника.

— Можно я поцелую тебя прямо здесь, на улице?

— Я уже пять минут на это намекаю.

Рон не заставил себя ждать. Он подался вперёд, и Гермиона почувствовала на своих щеках его ладони. В этом движении было столько искренней, долго копившейся нежности, что у неё на секунду сладко замерло сердце. Сам поцелуй был мягким, пах дождём и чем-то неуловимо домашним, как сладкий фруктовый пирог. Гермиона прикрыла глаза, полностью растворяясь в этом моменте, и почувствовала, как внутри неё — где-то в самой глубине, куда весь день не проникал свет — начали отчаянно и весело плясать солнечные зайчики. Это было так неожиданно, что она невольно улыбнулась прямо в поцелуй, запуская пальцы в его рыжие волосы и притягивая Рона ближе.

Их поцелуй был совсем не похож на шторм — это был рассвет. Весь холод библиотечных стеллажей, яд Малфоя и липкий страх за друзей перед сплетнями — всё это просто рассыпалось, не выдержав этого восхода солнца внутри.

Когда они отстранились друг от друга, Рон не убрал рук. Он продолжал держать её лицо, осторожно поглаживая большими пальцами её скулы, и смотрел на неё с таким восторгом, будто она была самым редким чудом в мире.

Гермиона подумала, что такие дни надо собирать, как драгоценные камни. Чтобы потом, когда станет слишком шумно, тяжело или грустно, можно было достать их и вспомнить.

И всё же где-то очень глубоко, в той части себя, которую она давно считала выросшей и разумной, шевельнулся короткий, постыдный вопрос: неужели любовь всегда приходит так тихо?

Она не позволила себе додумать его до конца.

* * *

Возвращение в замок всегда ощущалось как пересечение невидимой границы. В Хогсмиде воздух был другой, пропитанный сладким запахом печёных булочек и сотней разговоров, перемешанных с дождём. А внутри Хогвартса — вечный камень, тепло факелов и влажный воздух коридоров, который всегда отзывался эхом.

В этот вечер Гермиона ощущала, будто несёт в груди тёплый свет, который ещё не успел остыть после прогулки. Она и Рон возвращались неторопливо: руки переплетены, шаги синхронны, и даже Гарри, который случайно встретился им у входа, решил ничего не спрашивать — ему было достаточно одного взгляда.

— Вижу, хорошо погуляли.

— Да, — Гермиона коротко кивнула, застигнутая другом врасплох.

Рон сжал её руку чуть сильнее.

— Очень, — добавил он с гордостью. — И без катастроф.

— Это впервые, — поддел Гарри.

— Гарри! — Рон пытался возмутиться, но радость у него в глазах сияла ярче любого факела.

Гарри поспешил дальше, унося с собой хитрую ухмылку, а Гермиона и Рон остановились у лестницы, ведущей к башне Гриффиндора. Она уже собиралась подняться, но Рон снова притянул её к себе, будто не желая отпускать это ощущение счастья ни на секунду.

— Гермиона?

— Ммм?

— Спасибо за сегодня.

— Мне тоже было очень хорошо, Рон.

Он задумался и, похоже, наконец решился:

— Свидание получилось лучше, чем я думал. Намного.

— Это как понимать? — она чуть приподняла бровь, скрывая лукавую улыбку.

— То есть я никогда не ходил на нормальные свидания и боялся, что всё пойдёт не так. Как обычно. — Он почесал руку, отводя взгляд. — Но с тобой всё как-то... лучше не придумаешь.

— Я рада это слышать, — мягко ответила она, чувствуя, как его искренность окончательно утихомиривает её собственных демонов.

Его уши тут же стали того красивого оттенка красного, который она уже начинала считать почти родным. Он чуть наклонился и поцеловал её снова, на этот раз быстро и осторожно, как будто боялся, что кто-нибудь появится из-за угла. Потом резко выпрямился:

— Я пойду. Увидимся утром, да?

— Да, — повторила она и смотрела, как он идёт по коридору, пока он не скрылся за поворотом.

* * *

В гостиной Гриффиндора было уютно: камин шептал остывающему дню, первокурсники спорили о правилах какой-то нелепой карточной игры, старшекурсники скребли перьями над эссе. Гермиона поздоровалась с несколькими знакомыми, но почти сразу направилась в спальню. Тело приятно ныло от долгой прогулки, а мысли хотелось укрыть в спокойном, личном пространстве.

Там было тихо, только ткань штор мягко колыхалась от потока тёплого воздуха. Несколько кроватей пустовали: Парвати и Лаванда где-то бродили, Лили из седьмого курса, кажется, ушла в библиотеку.

Гермиона опустилась на кровать, сняла влажную мантию и встряхнула волосы. В зеркале на неё смотрел человек, которого она не видела уже давно — девушка с розовым румянцем после дождя. Её отражение выглядело… счастливым. Немного смущённым, чуть растерянным, но определённо счастливым. Она провела пальцами по щеке и неожиданно улыбнулась себе. Это было непривычное внутреннее ощущение — будто весь день писал на её коже невидимые строки, и они оставались успокаивающей мантрой, вытатуированной где-то глубоко под кожей.

Она принесла с собой запах дождя.

Девушка села на кровать, достала свой планшет, чтобы удалить старую заметку по расписанию, но пальцы сами потянулись к иконке «Gossip Witch», и она даже не попыталась их остановить.

Думала ли она о PureSoul весь этот день? Нет. Сегодня всё было иначе: слишком много реальной близости, настоящего тепла рядом с человеком, которого она любит. И всё же… Стоило лишь сайту загрузиться, как её взгляд инстинктивно начал искать знакомый ник среди последних комментариев. Не нашла. И только осознав это, она поймала себя на собственной досаде.

— Ну вот, — вздохнула она. — Это глупо.

Пожалуй, глупо. Да даже не «пожалуй», а совершенно точно.

Её внимание всё равно задержалось на верхней строке ленты: появилась новая сплетня.

💋 Хогвартс, внимание!

У нас завёлся новый преступник — Конфетный Воришка. За последние три дня исчезли:

— 4 шоколадные лягушки

— 7 карамелек «Липкие лапы»

— и целая банка ореховых драже из кухни.

Все улики указывают на то, что злоумышленник маленького роста, быстро передвигается… и оставляет за собой очень подозрительные следы. Ясно одно: кто-то в этой школе слишком любит сладкое. И я узнаю, кто.

XOXO, Gossip Witch

Сама формулировка новости была скорее забавной, чем обвинительной. Гермиона щёлкнула по комментариям: одна её часть хотела быть выше этого, но другая… просто интересовалась реакцией.

Ответы были предсказуемыми:

«Это точно Олли с четвёртого курса!»

«Да какая разница, пусть хоть кто-то будет счастлив в этой школе...»

«СЕГОДНЯ ВСЁ УКРАДУТ, ЧУЮ!»

«Ставлю 2 галлеона, что это пикси из оранжереи.»

Она уже собиралась погасить экран, но заметила новый комментарий, который появился буквально несколько секунд назад.

PureSoul: «Если те самые подозрительные следы — коричневые, то логичнее всего начать с проверки нижнего белья всех подозреваемых. На всякий случай».

Гермиона застыла, а потом громкий смешок сорвался с её губ. Она даже зажала рот рукой, чтобы её не расслышали за дверью. Это был тот редкий смех, который случается внезапно, будто кто-то дотронулся до скрытого механизма внутри и щёлкнул по правильному рычагу.

— Ох, Мерлин… — прошептала она, уткнувшись лбом в экран.

Смех прошёл, но след от него остался мягким, искрящимся теплом под рёбрами. Она перечитала комментарий ещё раз. Он был неожиданно грубым и одновременно смешным, и почему-то именно это сочетание и зацепило.

Гермиона медленно, с непрошеной улыбкой закрыла сайт и откинулась на подушки. И только потом, уже собираясь в душ, чтобы смыть с себя дождь и все волнения дня, она поймала себя на мысли: «Забавно. Он умеет быть смешным». Почему-то это ощущалось как какая-то маленькая тайна, которую было почти запретно приятно держать в руках.

Лаванда и Парвати ворвались в комнату через пару минут, мокрые от дождя, смеющиеся, с двумя пакетами сладостей.

— О, Гермиона! — Лаванда сразу заметила её. — Ты не поверишь, что сейчас обсуждают.

— Мягкие карамельки! — Парвати протягивала ей одну. — Покупали в Хогсмиде, пока не начался ливень.

— И что же обсуждают? Сплетницу? — сухо спросила та.

— Всегда её! — Лаванда уронила пакет на кровать. — Говорят, что вся школа пытается вычислить конфетного вора.

Парвати села рядом.

— Ты же это не читаешь? — поддела она с лёгким, беззлобным смехом. — Ты слишком занята… настоящей любовью.

Гермиона покраснела так внезапно, что Парвати удивлённо захлопала глазами.

— О-о-о-о, — протянула Лаванда. — Кажется, сегодняшний день был особенно удачным, да?

— Мальчики начинают говорить комплименты, только если на них падает дождь, — философски заметила Парвати. — Может, нам всем стоило промокнуть.

Гермиона закрыла лицо ладонями.

— Девочки…

— Да-да, мы всё понимаем, — Лаванда мягко повела плечом. — Просто рады за тебя.

— Очень, — добавила Парвати.

Гермиона улыбнулась — их слова звучали искренне. Девушки смеялись, жевали конфеты, обсуждали дождь и то, что профессор Макгонагалл задала слишком много на дом. Когда подруги наконец разошлись по кроватям, Гермиона снова взглянула на свой планшет.

Экран был тёмным, она не стала его включать. Она знала: на сегодня впечатлений достаточно. Этот день был прекрасным, а всё, что происходило на сайте, было лишь отражением мира — иногда загадочным, иногда смешным, иногда глупым.

За окном всё так же тихо стучал дождь. Она думала о Роне, о том, как он смотрел на неё под козырьком, и что он сказал. О том, как легко было быть с ним рядом. О том, что завтра будет ещё один хороший день.

Гермиона перевернулась на бок, осветила улыбкой темноту и закрыла глаза. Она засыпала, убаюканная ритмом капель и ощущением того, что её «тектонические плиты» наконец-то нашли свой покой.

Когда Гермиона открыла глаза, первое мгновение было тихим, словно комната ещё не решила, вернуть ли её обратно в сон или растормошить. Горло саднило от жажды. Она вытянула руку к тумбочке в поисках стакана воды, но пальцы наткнулись только на край планшета, прохладный, как поверхность окна до рассвета.

Гермиона не собиралась его включать, во всяком случае, не ради чего-то конкретного, только взглянуть на время — короткое, невинное движение. Экран вспыхнул мягким голубым светом, и глаза сначала протестующе моргнули, а потом застекленели, пытаясь сфокусироваться.

4:03

Часы смотрели на неё равнодушно, как будто спрашивали: и что теперь? Она хотела просто поставить напоминание на утро, чтобы не забыть вернуть книгу мадам Пинс, но взгляд сам скользнул по верхним уведомлениям, и это непрошеное движение остановило её дыхание на долю секунды.

PureSoul был онлайн.

Гермиона задержала палец над экраном, словно могла передумать. Она открыла чат. Писать первой было… неправильно? Нет, слишком сильное слово, скорее, непривычно. Но зато сейчас было четыре утра, все спали, дождь тихо барабанил по крыше. Как будто в такие моменты мир делает вид, что тебя нет, и можно делать любые глупости. Она положила планшет на колени, пригладила большим пальцем трещинку на защитной плёнке и написала:

Arithmancer: Не хочу тебя тревожить в такую рань… но если вдруг ты — Конфетный Воришка, нам нужно серьёзно поговорить.

Секунды тянулись медленно, потом появилась маленькая надпись: печатает… Гермиона почувствовала лёгкое волнение.

📩 PureSoul: Если бы я крал сладости, улики были бы куда изящнее. И я бы точно расставил дьявольские силки для тех, у кого слишком длинный нос, если вдруг кто-то решит за мной проследить.

Arithmancer: Я надеюсь, ты сейчас не рассказываешь о своём реальном опыте. Потому что звучит… пугающе убедительно.

📩 PureSoul: Убедительность — побочный эффект хорошего воображения. Хотя моё криминальное прошлое и правда небезупречно. Однажды я взял две булочки в Большом зале, когда всем позволяли только одну.

Arithmancer: Две булочки? Какой дерзкий удар по устоям. Удивительно, что тебя до сих пор не исключили.

📩 PureSoul: Меня спасло природное обаяние. И, возможно, отсутствие свидетелей.

Arithmancer: То есть ты признаёшься, что у тебя есть склонность к мелким преступлениям. Ай-ай.

📩 PureSoul: Я бы назвал это гибким отношением к правилам. В этой школе их слишком много, и половина так и просит, чтобы их нарушили.

Arithmancer: Как же тебе удаётся это провернуть? У Хогвартса везде есть глаза.

📩 PureSoul: Глаза — не жопа, проморгаются.

Её плечи затряслись от тихого, но совершенно искреннего смеха. Это было прекрасно. Абсолютно глупо и прекрасно.

Arithmancer: После комментария про коричневые следы я уже примерно поняла, какое у тебя чувство юмора.

📩 PureSoul: Прости. Я ещё не дорос до приличных шуток. И, если честно, не планирую.

Пауза. Снова «печатает».

📩 PureSoul: Следишь за всеми моими комментариями? Ай-ай.

Arithmancer: Скорее, это ты очень хочешь, чтобы тебя заметили.

В глазах начинало рябить, Гермиона смотрела на экран слишком долго. Она уже собиралась закрыть чат — пора, нужно спать, утром библиотека, уроки, Рон… но вместо этого задержала руку.

Arithmancer: Кстати, почему ты не спишь по ночам?

📩 PureSoul: Потому что есть вещи, с которыми легче справиться в это время суток. Одному.

Их диалог внезапно соскользнул с шуток к чему-то личному. Она почти написала что-то разумное в ответ, что-то насчёт того, что надо спать 8 часов, бла-бла, и всё такое. Но стёрла.

Arithmancer: Тогда я могу составить тебе компанию?

📩 PureSoul: Ну, я ведь тебе ответил.

Девочки зашевелились на соседних кроватях, кто-то вздохнул во сне. Она выключила экран, но планшет так и остался лежать у неё на груди.

* * *

Гермиона проснулась чуть позже обычного, впервые за многие дни позволив себе сон, не разорванный тревогой. Она долго лежала, глядя на ровную линию занавесок, слушая, как в коридоре кто-то проходит босиком, стараясь не шуметь. Свет был мягким, почти сливочным, будто день пытался не разрушать ту хрупкую тишину, которая осталась у неё внутри после ночи.

Планшет лежал рядом, там, где она его оставила, и Гермиона задержала взгляд на его чёрном экране так, будто он мог ответить ей тем же. Но мысли о PureSoul, о его ночной искренности, о мягкой границе между шуткой и чем-то более глубоким, пришлось отложить. Утро требовало действий. Она переоделась, спустилась в гостиную и уже почти дошла до портрета, когда услышала знакомый голос:

— Гермиона! Постой!

Джинни догнала её вприпрыжку, волосы ещё влажные после душа, лицо полное энергии, которой утро у большинства людей не располагает.

— Мм? — потянула Гермиона, сонный голос бы выдал её с головой: она всё ещё была не совсем проснувшейся.

— Срочно. У нас проблема. Или загадка. Или гениальная возможность, смотря как посмотреть! — Джинни схватила её под локоть.

— Ты пугаешь меня.

— Идём, — Джинни загадочно поманила её глазами.

Они свернули в небольшую каменную нишу за гобеленом с танцующими саламандрами. Там уже стояли Невилл и Дин, один с блокнотом, другой с планшетом в руках, и оба выглядели так, будто не спали всю ночь.

— Это что… собрание? — Гермиона всплеснула руками, но не смогла сдержать улыбки. — Или я что-то пропустила?

— Мы создаём команду, — торжественно объявила Джинни. — Команду расследования Gossip Witch.

Гермиона поморгала.

— Команду… чего?

Невилл поднял руку, как на уроке:

— Мы подумали… ну… после вчерашних перьев и всех этих сплетен… — он задумчиво покосился в сторону, проверяя, нет ли вокруг лишних ушей, — что кто-то должен хотя бы попытаться понять, кто стоит за сайтом. Это же… становится опасно.

— И забавно, — подмигнул Дин. — Признай.

Гермиона прикусила губу.

— Ну… — она сдалась. — Ладно. Предположим. Вообще, я хотела разобраться во всём сама, но, возможно, вместе это получится гораздо эффективнее. И с чего вы решили начать?

Джинни развернула пергамент, испещрённый разноцветными стрелками.

— Во-первых, мы собрали все данные о частоте постов: когда они появляются, в какие промежутки, есть ли зависимость от уроков и расписания факультетов. Во-вторых — язык. Мы сравниваем орфографию, структуру предложений, любимые обороты. Дин вчера сделал мини-алгоритм…

— Очень мини, — вмешался Дин, — но он уже исключил Слизерин полностью. Ну… кроме одного человека, но он и так у всех подозреваемый номер один, так что это ничего не меняет.

— Вы… действительно подошли к этому как к исследованию.

— С тобой иначе нельзя, — фыркнула Джинни.

Невилл поднял другой лист:

— А ещё мы нашли странность: большинство ранних постов появлялись в промежутках между занятиями Когтевранцев. Когда у других факультетов были пары, у них — окно.

Гермиона моргнула.

— Вы подозреваете Рейвенкло?

— Только одну часть, — уточнил Дин. — Тех, кто посещает продвинутое заклинательное семинарское занятие. У них странно много свободных вечеров.

— Это первый ложный след, но весьма логичный! — добавила Джинни так гордо, будто объявила ключ к разгадке древней руны.

Гермиона засмеялась. Всегда поражало, как Джинни умудрялась превращать хаос в командную работу, а Невилл — в методичное исследование.

— Хорошо, — Гермиона чуть поправила прядь у виска. — Я помогу, но есть одно условие.

Ребята повернулись к ней в ожидании.

— Мы не обвиняем никого, пока не получим подтверждение. Никаких выводов на эмоциях. Никаких слухов, только факты.

Джинни кивнула.

— Иначе неинтересно.

Невилл вздохнул облегчённо.

— Прекрасно. А то я боялся, что мы случайно устроим маленькую гражданскую войну между факультетами.

Дин ухмыльнулся:

— О, не волнуйся. Гражданская война — это вторая часть плана.

Гермиона взяла у них несколько листов, таблицу и блокнот, и чем дальше она всматривалась в их заметки, тем сильнее ощущала… облегчение. PureSoul пишет иначе, и уж точно он — не Gossip Witch. Это, странным образом, заставило её выдохнуть. Она даже не сразу заметила, как в глубине сознания всплыло короткое, почти невесомое ощущение: она защищает его, пусть и неосознанно.

— Гермиона? — Джинни наклонилась над её плечом. — Ты что-то нашла?

Гермиона подняла голову и улыбнулась слегка лукаво.

— Возможно. Но мне нужно проверить ещё одну деталь. Сегодня вечером.

Она произнесла это так спокойно, будто речь шла о домашнем задании, но внутри уже начинал тихо сплетаться новый клубок мыслей. Сегодня ночью PureSoul, скорее всего, снова будет в сети. Гермиона впервые позволила себе признать: она ждёт этого. Конечно, для того, чтобы немного лучше его понять, не более...

* * *

💋 Ночная хроника

Слизеринские окна сегодня светились до двух часов ночи... Пока остальные видят сны, Теодор Нотт ищет истину там, где ее нет.

До экзаменов еще три недели, но Тео уже погряз в цифрах. Осторожнее, дорогой, в любви числовая эхо-погрешность может стоить тебе репутации, а не просто «удовлетворительно» на зачете.

На кого ты ставишь в этой игре, Тео? Или твои расчеты снова не совпали с реальностью?

XOXO, Gossip Witch

* * *

После занятий они снова собрались в маленькой круглой комнате на пятом этаже, которую Джинни назвала «штабом». На самом деле это был старый кабинет, где когда-то занималась группа по алхимии, и где теперь пахло пылью, застоявшимися чернилами и чуть-чуть… приключением.

Гермиона разложила бумаги на столе, Дин поставил планшет на подставку, Невилл занялся приготовлением чая, потому что, как он сказал, «любая серьёзная операция требует крепкой заварки».

— Я знаю, с чего мы начнём, — сказала Джинни, облокотившись на стол. — Сегодня вечером вышел новый пост. Там была странная фраза, кажется, отсылка к древним магическим терминам.

Гермиона подняла взгляд:

— К каким?

— Ну… кажется, к рунам второго уровня. Хотя мне показалось, что это вообще из продвинутой арифмантики.

Гермиона нахмурилась.

— Покажи.

Дин увеличил текст на экране. У Gossip Witch действительно появился неожиданный словарный оборот: «числовая эхо-погрешность». Это выражение использовалось только в высокоуровневых арифмантических моделях. Мало кто знал такие термины, и ещё меньшая вероятность была его встретить среди учеников.

Джинни покосилась на неё:

— Ты это узнаёшь, да?

— Узнаю, но это ничего не доказывает. Термины могли списать из книги, или кто-то решил нарочно усложнить текст, чтобы сбить с толку.

Невилл поставил кружку ей под руку:

— Ты пытаешься сказать, что автор умён?

— Конечно, умён, — Гермиона вздохнула, отпивая чай, — но… не настолько. Он использует слова, но не понимает их сути, это видно по тому, как он строит фразы. Он взял этот термин, потому что он звучит, скажем так, эффектно.

— То есть он притворяется умнее, чем есть? — уточнил Дин.

— Скорее всего. Это почерк человека, который нестандартно мыслит и хочет внимания.

Все четверо переглянулись. Джинни опёрлась на стол:

— Когтевран?

Гермиона уже собиралась сказать «возможно», но в этот момент на бумаге перед ней лежала таблица Невилла с расписанием факультетов и времён выхода постов. И тут она заметила:

— Подождите, — её палец остановился на столбце. — Сегодняшний пост появился в момент, когда на третьем этаже был переполох в нижних коридорах.

Дин нахмурился:

— Там же было собрание слизеринцев? Они устраивали пробный запуск какого-то своего закрытого клуба…

— Да-а, — протянула Гермиона. — И у них был перерыв ровно пятнадцать минут.

— Ты хочешь сказать… — Невилл почти перестал дышать.

Гермиона не ответила. Она взяла один из своих листков, провела взглядом по словесным паттернам… и почувствовала, как что-то внутри неё встаёт на место, но не так, как хотелось бы. Она вспомнила последние диалоги с Драко: его фразы всегда были колкими, но точными; он выбирал слова с тщательностью хирурга; он любил эффектность, но только когда она подчинена смыслу.

Gossip Witch… была лишь подобием этого. Пародией? Отражением? Нет, это было смешно.

— Хорошо, — Гермиона медленно выдохнула. — Это может быть когтевранец, как мы думали. Но… — она чуть сжала пальцы, — совпадение по времени даёт нам ещё одну вероятность.

Джинни теребила прядь своих медных волос, выбившуюся из косички:

— Слизерин?

— Не весь, — Гермиона провела пальцем по строке. — Конкретно те, кто был в том крыле около трёх минут до публикации поста.

Дин открыл список, и имена поплыли на экране. Имя, которое она предполагала увидеть, выскочило третьим. Драко Малфой. В комнате стало тише, даже саламандры на гобелене выглядели настороженными.

— Я знала, — прошептала Джинни. — Просто знала, что этот белобрысый… ух…

— Мы пока ничего не знаем наверняка... Совпадение — не доказательство.

Но внутри уже закрутился вихрь мыслей. Память не удержалась и подкинула ей воспоминание: Драко у дверей кабинета Зельеварения, его внимательный взгляд, то, как он разводил её на разговоры о сплетнях, словно это касалось его лично. И ещё — странное ощущение, как будто он всё время замечал любые её реакции на Gossip Witch и следил за каждым её шагом в этом направлении.

Дин покачал головой:

— Драко — кандидат номер один. Он идеально подходит: высокомерие, тщеславие, умение писать едко.

— И доступ ко всем зонам замка, — добавил Невилл.

Гермиона сложила бумаги и в без того ровную стопочку.

— Мы пока никого не обвиняем, — твёрдо повторила она. — Но… да. Мы должны включить его в наш короткий список.

— Значит, Малфой, — в голосе Джинни отчётливо читались нотки удовлетворения.

Гермиона подняла голову:

— Давайте по пунктам.

Она взяла перо, прижала его к чистому листу.

— Первое: доступ к информации. Gossip Witch оперирует фактами, которые знает не каждый. Значит, автор либо много наблюдает, либо слышит больше обычного. Слизеринцы… — девушка немного помедлила, чтобы подобрать корректные слова, — известны тем, что умеют находить информацию. Малфой — в особенности.

Невилл кивнул:

— Он всегда знает, что творится в замке, даже когда по идее не должен.

— Именно, — Гермиона поставила галочку. — Второе: стиль изложения. Gossip Witch пишет едко, с детскими нотками злорадства, но при этом достаточно грамотно и чётко. Многие фразы построены так, будто автор наслаждается тем, что пишет. Малфой всегда использовал слова как оружие. Он слишком любит эффектность.

Джинни сжала руки в кулаки:

— Поэтому его и ненавидит половина школы.

— Этого недостаточно, но… годится.

Гермиона перевела взгляд на таблицу Дина.

— Третье: время активности. Почти все посты выходят в промежутки между уроками или ближе к отбою. У Малфоя свободный доступ в то крыло, где есть стабильный сигнал. И — что важно — он умеет делать вид, что его мордашка тут ни при чём.

Дин щёлкнул пальцами:

— Ты хочешь сказать, что он может пользоваться тем, что его все считают подозрительным, и это… маскирует его?

Гермиона слегка пожала плечами:

— Это один из самых очевидных способов прятаться. Малфой — умён, он действительно мог бы использовать собственную репутацию как щит.

Невилл усмехнулся и передразнил его манеру растягивать слова:

— «Я сли-ишком мерзкий, чтобы кто-то поду-умал, что я просто сплетничаю»?

— Именно, — Гермиона отметила новый пункт. — Четвёртое: лексика. Это важно! Gossip Witch иногда использует специфические выражения… но всегда поверхностно. Словно слышала слово, уловила иронию, но не смысл. Малфой — из тех, кто любит звучать умно.

Джинни закатила глаза:

— О да, это точно про него. Я не раз слышала, как он употребляет магические термины, которые знает наполовину. Главное — произведённый эффект.

Дин чуть наклонился вперёд:

— Но подожди. Это же… слишком просто? Малфой, пишущий школьные сплетни? Серьёзно?

Гермиона медленно кивнула:

— Слишком просто, но именно поэтому и возможно. Никто бы не поверил. Ни один слизеринец не стал бы его подозревать, слишком «несолидно». Когтевранцы подумают, что он не талантлив достаточно, чтобы поддерживать креативность своей идеи. Гриффиндорцы скажут, что он слишком занят тем, чтобы быть строить козни где-нибудь ещё. А Хаффлпафф… — она пожала плечами, — понятия не имею, о чём там они думают.

— И в итоге он — идеальный слепой угол?

Невилл засветился надеждой приближающейся разгадки.

— Да, — тихо подтвердила она.

Наступила короткая пауза, пока Джинни не подала голос:

— Хорошо. Но если это действительно Малфой… зачем ему это? В чём смысл?

— У Gossip Witch есть одна функция, о которой мало кто думает, — Гермиона провела пальцем по записи «цель». — Он контролирует общественное мнение, направляет его, настраивает людей друг против друга. Сеет хаос, подмешивает ложь в правду, подпитывает эмоции.

— Это всё очень… — Дин нахмурился, — слизеринское.

Гермиона подняла взгляд.

— Так и есть. Если он действительно стоит за этим… это не просто «он заскучал». Это способ влиять на школу, безопасно и без риска.

И вот тут Джинни хмыкнула:

— И, конечно, он бы скорее умер, чем признал, что его волнует чужое внимание.

Гермиона чуть улыбнулась, но на секунду задумалась. Внутри неё боролись две мысли: Малфой способен на такое, и одновременно — что-то в этом не сходится.

— И последнее, — она поставила точку. — Малфой — единственный, кто умеет одновременно быть рядом и казаться отсутствующим. Он может стоять в двух шагах и сделать вид, что не слушает, а потом использовать услышанное.

Дин вскинул руки:

— По-моему, кандидат очевиднее некуда.

Гермиона молча закрыла тетрадь.

— Он — наш вероятный подозреваемый, но пока не единственный. У нас недостаточно данных. Нам нужно наблюдение!

— «Операция Хорёк»? — Джинни хищно улыбалась.

Гермиона покосилась на неё:

— НЕТ. Мы назовём это… — она задумалась на миг, — полевым мониторингом. Агрессивных кодовых названий не будет.

Подруга всё ещё что-то бормотала про «хорька», пока Гермиона разворачивала другой чистый лист.

— Хорошо, — она успокаивала жестом слишком увлечённую Джинни. — Если мы хотим достичь объективности, нам нужно рассмотреть и другие варианты. Малфой — логичный кандидат, но это не единственный возможный.

Невилл принёс новую порцию кружек с чаем.

— Я бы предложил начать с Рейвенкло, — осторожно начал он. — Просто… статистически. У них всегда больше людей, которые любят наблюдать, анализировать, подмечать, писать.

Джинни подперла подбородок кулаком:

— Ты имеешь в виду кого-то конкретного?

— М-м… — Невилл поморщился, но продолжил, — Падма Патил. Не то чтобы я уверен… но она замечает такие мелочи, которые другие пропускают. И она умная. Очень. — на последних словах он чуть покраснел и отвёл взгляд.

Гермиона кивнула:

— Падма подходит по нескольким параметрам: она держится на расстоянии от общей толпы, но знает обо всех всё или почти всё, особенно имея у себя в наличии такой бесконечный источник информации, как Парвати с Лавандой. У Gossip Witch, конечно, стиль ироничный, но это может быть маска.

— И ещё, — добавил Дин, — у неё фантастическая память. Она помнит, кто что сказал, когда сказал, и какая была погода при этом. Это… пугающе полезно.

Джинни фыркнула:

— Слишком правильная. У неё нет этого… — она помахала рукой, пытаясь поймать слово в воздухе, — огонька хулиганства.

— Никто не говорит, что это хулиганство, — возразила Гермиона, сама не веря, что защищает потенциальную Сплетницу. — Это может быть попытка… контролировать внимание или отвлечь его от чего-то действительно важного.

Девушка записала имя Падмы, поставив рядом вопросительный знак.

— Ладно. Тогда давайте подумаем об учениках Хаффлпаффа. Иногда самые тихие оказываются самыми зоркими.

— О, — Дин поднял палец. — Есть один вариант. Эрни Макмиллан.

Гермиона удивилась:

— Эрни? Он же… очень… прямолинеен.

— Да, но именно поэтому его никто не подозревает. А он любит внимание, любит быть в центре разговора. И он обожает правила, включая то, чтобы их… осторожно нарушать.

Джинни прыснула:

— Эрни Макмиллан — тайный властелин школьных сплетен? Он слишком правильный, чтобы такое замутить!

— И слишком обидчивый, — добавил Невилл. — Эрни бы уже написал пост «как вы все меня недооцениваете».

Гермиона задумчиво покрутила перо.

— Он системный и хорошо дисциплинирован. У него хороший словарный запас. Но… у него нет… иронии.

— Да, — подхватила Джинни. — Gossip Witch пишет так, будто слегка пьяна от собственной смелости.

Это вызвало всеобщий смешок.

— Хорошо.

Гермиона записала имя Эрни ниже, но добавила для галочки «маловероятно».

— Тогда может… кто-то из посетителей музыкальной комнаты? Или… клуба понравившихся заклятий? Нам нужен человек, который одновременно наблюдатель, язва, и при этом достаточно умён, чтобы не обжечься.

— Так, — Дин поднял руку. — Я не говорю, что это он… но… есть один человек из Пуффендуя. Джастин Финч-Флетчли.

— Чего? — удивилась Джинни.

— Вечно в центре слухов, вечно их пересказывает. И делает это с… драматическим энтузиазмом. Я видел, как он превращает историю о том, что у кого-то лопнула колба, в шекспировскую трагедию из трёх актов.

Гермиона невольно рассмеялась.

— Да, но Gossip Witch пишет умнее, чем говорит Джастин. И иронизирует куда тоньше.

— Хорошо, — подруга подалась вперёд. — А когтевранцы? Кроме Падмы?

— Луна? — предложил Невилл опасливо.

— Нет, Луна бы писала… по-другому.

— «Сладости исчезли, потому что их ищут низкочастотные крексафоны», — пропела Джинни загадочным тоном.

Все четверо засмеялись.

— Да, и она бы писала искренне. Gossip Witch не искренний, ему всё равно на чувства людей.

— То есть остаётся… — Дин постучал пальцем по столу, — кто-то хитрый. Острый ум. Наблюдатель. Немного циник. И любит щекотать нервы школе.

Гермиона вздохнула:

— Да. И пока что… — она посмотрела на свой список, где имена других подозреваемых выглядели блекло, — только один человек подходит по большинству параметров.

Джинни ухмыльнулась:

— Малфой!

— Малфой. Но… что-то в этой мозаике всё равно не складывается.

Команда насторожилась:

— Что именно? — спросил Невилл.

— Не знаю. Звучит глупо, но у меня просто такое ощущение.

Когда они разошлись, комната постепенно вернула себе прежний опустошённый облик. Гермиона не сразу встала из-за стола, пальцы оставались на пергаменте, но взгляд блуждал где-то гораздо дальше, чем список имён и аккуратные галочки.

Работа была проделана тщательно, почти образцово. Все совпадения выстроились в стройную цепочку: время постов, доступ к информации, манера писать остро, с удовольствием и лёгкой жестокостью. Да, Малфой подходил под этот портрет почти идеально. Даже слишком идеально, как будто вся логика происходящего сама толкала её в эту сторону, но внутри что-то упорно сопротивлялось — не ум, он как раз был доволен, — сопротивлялось другое: то чувство, которое редко ошибалось, та едва слышная интуиция, которая подсказывала ей выходы из самых трудных ситуаций.

Она провела пальцем по строке с именем «Драко Малфой». Эта кандидатура была правильной… по всем внешним параметрам. И всё же неправильной по всем внутренним.

Gossip Witch писал с бравадой, иногда слишком уверенно и чересчур беззаботно, но между строк, в редкие моменты, когда тон становился будто бы осторожнее, появлялось нечто… совсем иное. Призрачная ранимость? Честность, которую человек сам бы предпочёл скрыть?

Малфой не писал бы так, он не позволял никому — ни ровесникам, ни учителям — увидеть хотя бы намёк на слабость. И всё же, на какой-то миг, Гермионе мелькнула мысль: а вдруг он не такой, каким пытается казаться? А вдруг… внутри есть что-то другое? Мысль бултыхнулась рыбкой в пруду и так же быстро уплыла.

Нет, это было бы уже слишком далеко от реальности. Малфой — это Малфой.

Голос Гриндельвальда из учебника по теории магии всплыл сам собой: «Индивид выражает себя в том, как он ломается».

Мерлин… если Gossip Witch и правда ломается, то это точно не Малфой.

Она медленно убрала бумаги в папку, навела на столе порядок, словно пытаясь упорядочить пространство так же, как пыталась упорядочить собственное расследование. Затем поднялась, чуть задержавшись у двери, будто проверяла, не забыла ли чего-то важного, но забыть было нечего. Всё самое важное она уносила с собой.

Она вышла из «штаба», оглядываясь на стол, который был завален схемами возможных мотивов и стрелками. И вдруг, без всякой причины, почувствовала лёгкое, очень лёгкое покалывание от мысли: настоящий автор будет совсем не таким, как ожидают, и не таким, как он пытается казаться. Она ещё не знала, куда приведёт это ощущение, но оно уже сидело внутри, как семя, которому хватит одной ночи, чтобы пустить корни.

Кто-то проливал жидкий мёд на края занавесок. Шучу, это было утреннее солнце. Свет был мягким, но он светил будто бы без особой охоты, солнечный диск ещё не проснулся до конца и настоящего тепла давать не собирался. Осень в Хогвартсе всегда наступала внезапно: ещё вчера ты ходил без мантии и думал, что так будет вечно, а сегодня холодный воздух успевает залезть под воротник прежде, чем ты успеваешь зашнуровать ботинки.

Гермиона поморщилась от тонкого, почти неуловимого ощущения свежести, которое пробирало через ткань одеяла и заставляло медленно, но неотвратимо возвращаться в реальность. Она открыла глаза и несколько секунд просто смотрела в потолок, тот самый, который она знала так давно, что могла бы перечислить по памяти все трещинки.

В груди ещё оставалось то лёгкое послевкусие ночи. Не воспоминание, скорее ощущение, будто кто-то провёл ладонью по её изгибу руки пером с чернилами и оставил там тонкий след, который не хотелось стирать. Она перевернулась на бок, натянула одеяло повыше, пытаясь удержать это ускользающее тепло внутри себя чуть дольше.

Но было утро, а утро требовало действий.

Она села, потянулась, зябко втянула плечи. Рядом на столике лежал аккуратно сложенный список дел, она составляла его вчера поздно вечером, после штаба, когда пыталась отвлечься от мыслей.

«Тренировка Рона и Гарри — 10:00. Встреча с Джинни — после завтрака. Проверить новые данные о постах Gossip Witch. Вернуть книгу Мадам Пинс».

Всё просто. Она быстро привела себя в порядок и спустилась в гостиную. На лестнице было прохладно, так что шаги сами собой стали быстрее. Внизу уже сидели несколько первокурсников, собираясь на уроки: кто-то зевал в учебник, кто-то спорил, какой урок хуже — Зельеварение или История магии.

Гермиона улыбнулась им краем губ и прошла к портрету. Когда она вышла в коридор, осенняя атмосфера обрушилась на неё всем своим арсеналом: запахом мокрого камня, пожухлой травы, далёким эхом ветра, который гулял где-то у башен.

Хогвартс осенью был особенным: громоздкий, золотой, чуть грустный, зато в Большом зале было тепло. Гарри уже сидел за столом, уплетая тосты с такой скоростью, будто боялся опоздать даже на завтраке. Рон выглядел одновременно сонным и напряжённым (редкий, но узнаваемый набор эмоций перед квиддичной тренировкой).

— Доброе утро!

— Утро, — Рон нервно постукивал пальцами по краю тарелки.

— Он волнуется, — сообщил Гарри с полным ртом.

— Тебе легко говорить! Ты ловец! Тебя никто не пытается сбить с метлы каждые две минуты!

Гермиона нежно улыбнулась Рону. И всё же… внутри сердце сжималось, будто осенний ветер пробирал до самого нутра, а оно пыталось отчаянно спрятаться.

После завтрака все разбежались по делам, в частности, Гарри и Рон ушли собираться на тренировку. Рон нервно поправлял перчатки, будто от плотности посадки зависела судьба мира, а Гарри уверял его, что всё будет хорошо. Джинни же, едва дождавшись, пока парни исчезнут в коридоре, потянула Гермиону за рукав:

— Сегодня идеальная погода. Пойдём гулять, пока Рон с Гарри там машут метлами и изображают героев.

Подруга шла чуть впереди, как всегда уверенная, слегка порывистая, ветер всегда был её волосам союзником, нежно колыхая их.

— Слушай, я тут всё утро думаю. Нам надо вычислить этого Ромео.

— Зачем? Это вообще не наше дело.

— Как это зачем?! — Джинни всплеснула руками. — Кто-то третий день подряд оставляет какой-то девчонке конфеты, обчищает теплицы профессора Спраут, и при этом ни одна живая душа не знает, кто он и кто она. Это же лучшая загадка сезона! Сплетница и та облизывается.

— Сплетница облизывается на всё, что шевелится...

— Не увиливай. — Подруга ткнула её локтем. — Я серьёзно. У нас уже есть штаб, доска, методы. Один вечер — и мы знаем, кто этот тайный воздыхатель.

— Нет.

Гермиона сказала это резче, чем собиралась, в целом, ей-то какое дело? Но и совать нос в очередные чужие дела совершенно не хотелось.

— Сплетница вредит людям. А этот твой Ромео... ну, дарит кому-то цветы анонимно. Кому от этого плохо?

— Да я и не говорю, что плохо! — девушка рассмеялась. — Просто интересно.

— Вот пусть и остаётся интересно. Если человек хочет выражать свои чувства анонимно — это его право.

Джинни остановилась и посмотрела на неё с искренним любопытством.

— Слушай, а ты в курсе, как странно это звучит из твоих уст? Ты. Та самая, которая завела на всю школу доску с нитками и подозреваемыми. Готова распотрошить любого анонима в Хогвартсе, но не этого. Почему?

Гермиона почувствовала тепло в районе ушей и порадовалась, что румянец можно списать на прохладный осенний ветер.

— Потому что этот никому не делает больно. Разница есть.

— Угу, — протянула Джинни, явно не вполне убеждённая, но решившая пока отступить.

Они свернули на дорожку вдоль теплиц. Там воздух был чуть теплее, а земля под ногами хлюпала влажной травой. Из окна теплицы виднелась профессор Спраут, разговаривающая с кустом, который подозрительно вибрировал.

— Кстати, вон она, главная жертва нашего Ромео, — Джинни кивнула в сторону теплиц. — Если он и сегодня что-нибудь срежет, Спраут его проклянёт раньше, чем мы вычислим.

— И поделом, — буркнула Гермиона, но без особого запала.

— Грядёт хаос! Хогвартс осенью всегда сходит с ума.

Джинни с философским видом оглядывала сад. Ветер поднимал листья, кружа их золотыми спиралями.

— Ты сейчас о растениях или о студентах?

— О Gossip Witch, конечно. Ты ведь тоже всё это анализируешь. Клянусь, я же видела, как у тебя глаза зажглись, когда появилась новая загадка.

— Не зажглись! Я просто… проверяю факты.

— Проверяешь по ночам? — Джинни приподняла бровь. — В четыре утра?

Гермиона чуть споткнулась и резко повернулась к ней:

— Чего?

— Того. — Джинни смотрела на неё с любопытством охотника, заметившего робкое движение в зарослях. — Сплетницу в четыре утра не ловят, её посты выходят днём. Так что ты там делала?

Гермиона приоткрыла рот, потом закрыла, перебирая возможные объяснения:

— Возможно… планшет сам обновился. Или...

— Или ты с кем-то общалась, — мягко, но безжалостно закончила Джинни.

Гермиона напряжённо выпрямилась.

— Возможно. Но это ничего не значит.

— Гермиона, — Джинни расплылась в широкой улыбке и наклонилась ближе, будто собиралась сообщить подруге страшную тайну. — Это хорошо.

— Что хорошо?

— Что ты с кем-то общаешься. Кто-то, кроме нас, вызывает у тебя такие… — она обвела пальцем вокруг её лица и ухмыльнулась, — эффекты. И, кажется, я начинаю понимать, чего ты так грудью встала за нашего Ромео.

— У меня нет никаких «эффектов»! И это совершенно не связано!

Мерлин... Гермиона звучала раздражённой, и, по факту, такой и была. Джинни удивлённо подняла брови:

— Воу-воу. Я не прошу подробностей и не собираюсь лезть. Просто вижу.

Подруга снова двинулась вперёд, пнув носком ботинка кучку рыхлой земли.

— Но если ты вдруг решишь, что тебе можно дружить с кем-то, о ком не знают мальчики, — знай, я только за.

Гермиона молчала. Ветер шуршал в кронах, опавшие листья мягко касались её ботинок, танцуя изысканные па. В груди будто стало немного легче и одновременно тревожнее.

— Знаешь… — она решила сменить тему, прежде чем подруга подобралась ещё ближе. — Мне иногда кажется, что Gossip Witch знает слишком много.

— И слишком метко пишет, — Джинни с отвращением вспомнила первую сплетню. — Словно видит людей насквозь.

Гермиона украдкой взглянула на неё.

— А ты… ты бы правда хотела узнать, кто это?

— Я? Конечно! Мне любопытно по природе, а вот ты... ты хочешь узнать по другой причине.

— По какой же?

— Ты боишься, что он напишет что-то неправильное или опасное, обидит тех, кто тебе дорог.

Гермиона отодвинула прядь волос от лица. Да, всё именно так. В голове внезапно всплыли слова Малфоя: «...задели твоих любимчиков, и вот ты уже готова сжечь инквизицию».

— И, — продолжила Джинни уже серьёзнее, — ты боишься, что кто-то может использовать этот сайт… для чего-то большего, чем сплетни.

Гермиона замедлила шаг.

— Чёрт, Джинни, ты видишь меня насквозь. Даже немного обидно!

Джинни рассмеялась, изображая руками, что сканирует её голову.

— И ты хочешь это остановить!

— Да, — выдохнула Гермиона. — Хочу.

Они остановились у перил над озером. Осенний свет играл на поверхности воды, отражая медные кроны деревьев. Ветер тронул их волосы, словно приглашая поделиться ещё чем-то важным. Гермиона уткнулась взглядом в воду.

— Но чем больше я анализирую… тем меньше понимаю. Как будто все следы ведут к тем, к кому вести не должны.

— Добро пожаловать в жизнь, — сказала Джинни с улыбкой. — Логика — это тонкая вещь, но люди нелогичны. Это делает расследования… интереснее.

Гермиона кивнула, немного задумчиво и раздосадовано. Они молча смотрели на озеро, пока издали не донёсся гул стадиона (видимо, Гарри с Роном начали тренировку).

— Пойдём посмотрим?

— Пойдём.

Стадион Хогвартса шумел громко ещё до того, как они подошли. Ветер разгонял облака и гнал по трибунам одинокие листья, словно маленьких разведчиков. Гриффиндорская команда уже собиралась в центре поля: метлы под мышками, шарфы на шее, и общая атмосфера боевого настроя, которая всегда появлялась перед важными матчами.

— У Рона дрожат руки, — заметила Джинни, прищурившись. — Надеюсь, это лишь из-за холода.

Гермиона скрестила руки на груди.

— Ты уверена, что хочешь просто смотреть? Ведь можешь пойти и потренироваться с командой.

— Могу, — легко согласилась Джинни, — но лучше составлю тебе компанию. Плюс, я хочу запечатлить в памяти каждый момент, когда мой брат не попадает по мячам.

Гермиона покачала головой, улыбаясь уголками губ. Они поднялись по деревянным ступенькам на трибуну, доски тихо скрипели под ногами, воздух пах влажным деревом и осенней травой, сочетание, которое Гермиона почему-то всегда связывала с надеждой. Может, потому что каждая тренировка казалась ей обещанием: всё будет хорошо, если просто смотреть вниз и понять, что жизнь продолжает свой бег.

Внизу Гарри и Рон уже обменивались короткими репликами:

— Ты уверен, что нормально себя чувствуешь? — Гарри поправлял криво сидящие очки.

— Да! Ну… возможно. Наверное. Может быть.

— Прекрасно, — пробормотала Джинни. — Невероятно уверяющее «да».

Гарри вскарабкался на метлу, взлетел и сделал круг над полем. Рон глубоко вдохнул, проглотил, кажется, собственную тревогу и поднялся вслед. Гермиона присела на скамью, поджав ноги. Отсюда всё выглядело немного безопаснее, чем снизу, будто сама высота трибун сглаживала острые эмоции.

— Рон нервничает...

Джинни присела рядом.

— Он всегда нервничает, — она пожала плечами. — Но это… хороший нервяк. Когда всё слишком спокойно, он наоборот играет хуже.

— И всё равно… — Гермиона поджала губы. — Он слишком сильно переживает.

— Это наша болезнь, — хмыкнула Джинни. — Весь Уизли-вирус состоит из: «я должен доказать, что чего-то стою».

Гермиона опустила взгляд. Да… это она знала и, кажется, даже заразилась им сама воздушно-капельным путём.

На поле Гарри подавал мяч, он всегда тренировал Рона мягче, чем других, потому что знал: грубость Рона не подстегнёт, а сломает. Рон поймал первый мяч уверенно, второй — с заметной паузой, третий… вырвался из его рук и пролетел в нескольких дюймах от кольца. Гермиона видела, как Рон резко напряг плечи, но не стала кричать ему какие-то советы. Он ненавидел, когда она вмешивалась в процессе. Его собственный путь к уверенности не терпел объяснений, и она это уважала.

— А-а-ай, — Джинни зажмурилась. — Ну что за руки из жопы.

— Он справится, — в голосе девушки металлической ноткой звучала уверенность, и Джинни с опаской посмотрела на неё. — Я верю в Рона.

На поле Гарри что-то выкрикнул (похоже, шутку), и Рон улыбнулся. Ещё несколько подач, и он уже ловил мячи уверенной хваткой, даже рискнул: отбил один, наклонившись назад, и, когда поймал, вскинул кулак вверх. Гермиона улыбнулась, чувствуя, как в груди расширяется тёплое, чуть щемящее чувство.

— Он так любит это всё... Полёт. Стратегию. Азарт.

Джинни кивнула, прикусывая губу:

— Иногда ему нужно, чтобы кто-то верил в него, даже когда он сам не верит...

Гермиона бросила на неё взгляд, и та добавила вкрадчиво:

— ... ты такой человек для него.

— Это ведь… не только из-за меня.

— Конечно, нет, но ты — часть его «быть лучше». Он так смотрит на тебя, Гермиона… — Джинни мечтательно подняла глаза к небу. — Иногда мне хочется, чтобы Гарри всегда так смотрел на меня.

Гермиона покраснела.

— Та ну тебя!

Подруги наблюдали за полем, смотрели на Рона, который врезался взглядом в мяч, будто тот был врагом, на Гарри, который терпеливо обводил круги, подстраиваясь под ритм друга. На их ребячество, которое было родным.

Наконец Гарри спустился, Рон последовал за ним, чуть не спрыгнув с метлы, не дождавшись остановки. Он приземлился, смахнул волосы со лба и сразу же посмотрел в сторону трибуны. Когда он увидел Гермиону, его лицо расплылось в улыбке, а уши моментально покраснели. Гермиона подняла руку в лёгком приветствии.

— Он старается выглядеть естественно, — Джинни внимательно следила за каждым движением брата. — Получается... так себе.

— Джинни, — Гермиона нахмурилась, но улыбка всё равно прорвалась наружу.

— Ну а что.

Вся остальная команда тоже закончила тренировку. Гермиона поднялась, поправила мантию и посмотрела вниз, на поле, где Рон снова рассказывал Гарри что-то слишком громко, пытаясь отвлечься от мысли, что кто-то за ним наблюдал всё это время.

Джинни зевнула:

— Пойдём? На нас сейчас нападёт холод, и я не в настроении замерзать.

Они шли вдоль стадиона, и Гермиона поймала себя на странном ощущении: она любит наблюдать за Роном вот так, со стороны. Любит видеть, как он справляется, как растёт, как идёт вперёд, даже если сам не верит, что может. Это чувство было… тёплым и полным гордости за него. Девушка тихо улыбнулась и покрепче укуталась в шарф.

* * *

💌 А у нас, кажется, завёлся Ромео

Третий день подряд кто-то заваливает одну счастливицу знаками внимания: позавчера — засушенная роза на парте в аудитории, вчера — записка мелом на доске, сегодня — коробка шоколадных конфет, усыпанная лепестками, и снова ни единой подписи.

Девочки уже разделились на «как романтично» и «как жутко», и, честно говоря, я разрываюсь вместе с ними.

Так кто же ты, наш загадочный Ромео? И, главное, кто та самая Джульетта, ради которой ты обчищаешь оранжерею профессора Спраут?

Имена принимаются в комментариях. Я слежу.

XOXO, Gossip Witch

* * *

Вечер стекал по стенам Хогвартса золотыми ручьями света. Факелы уже разожгли, но сумерки всё ещё держались за витражи, как будто не хотели отпускать дневное тепло. После тренировки они с Джинни разделились: Джинни пошла на ужин с командой, а Гермиона решила сперва зайти в библиотеку. Там было тихо, как и всегда вечером. Запах пергамента и сухой пыли обволакивал, создавая странное, почти монастырское спокойствие. Она сдала книги, которые закончила читать утром, взяла новую по предмету МакГонагалл, и задержалась ещё на несколько минут перед полкой с магической философией.

На улице уже темнело, когда она поднялась в гостиную Гриффиндора. Там было светло и шумно: первокурсники растерянно искали учебники, кто-то спорил о трансфигурации, двое четверокурсников играли в шахматы с чрезмерным драматизмом. Рон сидел у камина, Гарри рядом, чуть наклонившись вперёд, что-то рассказывал, размахивая рукой. Рыжий вроде и слушал, но взгляд его время от времени соскальзывал на дверь, будто он проверял, вернулась ли она.

— Гермиона! Как погуляли?

— Чудесно. Как в целом ощущение от тренировки?

Рон засиял.

— Гарри сказал, что я сегодня был лучше, чем вчера. В два раза лучше. Нет, в три! Даже мяч поймал, который обычно пролетает мимо. Видела?

— Видела, — при этих словах Рон будто стал выше на пару сантиметров.

Гарри ухмыльнулся:

— Он, конечно, делает вид, что это всё отработка техники… Но я думаю, он старался, потому что знал, что ты смотришь.

— Гарри!

Гермиона покраснела, но не так сильно, как Рон. Она знала: Гарри поддразнивает, но по-доброму, и Рон… он действительно старался.

Девушка присела рядом. Джинни присоединилась к ним через пару минут, шутя и размахивая ложкой, будто она была волшебной палочкой. В их месте на ковре у камина было тепло и как всегда тесно. Рон пересказывал тренировку, размахивая руками, Гарри поправлял, Джинни выкрикивала комментарии, которые были наполовину правдой, наполовину стёбом. Гермиона слушала и улыбалась, но где-то глубже, в тёплой впадине груди, звучала тихая, почти неслышимая нота, будто чего-то не хватает для полноты картины.

Не думай об этом, одёрнула она себя. У тебя есть всё, что нужно. Но маленькая мысль, которую она оттолкнула, вернулась снова, уже чуть более дерзко: разве «нужно» — это то же самое, что «хочется»?

— Я… пойду немного поработаю.

— Уже? — удивился Рон. — Мы же только начали обсуждать, как я чуть не въебал три раза подряд по…

Гарри рассмеялся:

— Он говорит о мяче, если что.

Гермиона улыбнулась, но уже поднялась.

— Мне нужно дописать эссе по трансфигурации. Я вернусь позже.

— Я… эээ… если хочешь, могу помочь? — Рон явно не был уверен, что именно предлагает.

— Я справлюсь.

Гермиона поцеловала его в щеку и направилась к спальне. В комнате было тихо, девочки ещё не вернулись: Лаванда где-то околачивалась с подружками, Парвати — на астрономическом кружке. Гермиона сняла кофту, аккуратно развесила её на спинку стула, села на кровать, поджав ноги и уставившись в окно.

Дождь не шёл, но небо было пугающе тёмным. Поднялся ветер, ветки дерева у стены царапали камень, едва слышно, но ритмично, словно сама ночь тихонько постукивала в окно и передавала привет.

Она думала о дне: о прогулке, чуткости подруги, о том, как Рон светился, когда она улыбалась ему с трибуны. Это было… так приятно, но когда она закрыла глаза, первой всплыла не эта картина. Почему-то не эта, а маленькая зелёная точка. Его фраза — «Ну я ведь тебе ответил». Его… тон? Можно ли так назвать обычные буквы на экране.

Гермиона сжала пальцами угол подушки, нахмурившись. Надо было переключиться, она открыла блокнот, постаралась записать пару строк про преобразование пирамидальных объектов в линейные структуры. Перо скребло по пергаменту, но мысли… оставались в другом измерении.

— Почему он пишет так, словно…

Слово, которое хотело вырваться, утонуло в голосовых связках. Словно… доверяет? Глупости. Она тряхнула головой и вернулась к письму, но где-то глубоко под рёбрами продолжало покалывать. Гермиона в конце концов отложила перо, прижала ладонь ко лбу.

Мерлин, это просто переписка, просто… любопытство. Ей хотелось в это верить. Ей нужно было в это верить. Она откинулась на спину, глядя в потолок. Вся её жизнь была упорядоченной, разложенной по полочкам, но теперь там появилось нечто, не поддающееся классификации — что-то, что только формировалось, как едва заметная тень на стене.

* * *

Гермиона лежала в кровати на боку, уткнувшись носом в прохладную подушку. Соседки давно спали: Лаванда посапывала ровно, Парвати время от времени ворочалась, кто-то из них также тихонько покряхтывал во сне. Гермиона старалась не двигаться, не думать, но сон не шёл.

Планшет лежал рядом. Она перевела взгляд на чёрный экран, будто он сам тянул её внимание.

3:31, черт возьми.

Привычным жестом она открыла чат, и (о боги, кто бы мог подумать), PureSoul снова не спал.

Гермиона замерла. Она почти почувствовала, как сердце ударило быстрее. Девушка не собиралась ему писать, нет, правда... честное слово. Но прежде чем она успела решить, что делать, экран дрогнул.

📩 PureSoul: Снова ты?

Она выдохнула, ощущая внезапный прилив адреналина.

Arithmancer: Я могла бы задать тебе тот же вопрос.

📩 PureSoul: Осень делает мою бессонницу ещё хуже.

Arithmancer: По-моему, осень делает всё красивее. Сегодня был удивительный день.

📩 PureSoul: Рад за тебя. Хотя я сам уже давно перестал видеть что-либо удивительное.

Гермиона нахмурилась.

Arithmancer: Это грустное признание.

📩 PureSoul: Грустное — нет. Просто… ещё один "интересный" факт обо мне. Ведь ты тут за этим?

Она чуть поёжилась под одеялом и решила проигнорировать вопрос.

Arithmancer: Жаль. Сегодня и правда было на что смотреть.

📩 PureSoul: И что, по-твоему, я должен был увидеть?

Arithmancer: Сегодня листья у озера были почти медные. И грозовое небо перед закатом — как будто кто-то пролил чернила в золото.

📩 PureSoul: Звучит подозрительно красиво для человека, который в прошлый раз был рад обсудить коричневые следы.

Arithmancer: Ты просто запомнил не самое лучшее.

📩 PureSoul: Возможно. Значит, мне стоит расширить выборку.

Arithmancer: Тогда давай сыграем в игру.

📩 PureSoul: Уже звучит подозрительно.

Arithmancer: Один вопрос — один честный ответ.

📩 PureSoul: Это какая-то унылая версия «правды или действия»?

Arithmancer: Без действий. Ты бы не справился с моими заданиями.

Она закусила губу, чувствуя, как по венам пробегает азарт. Пальцы быстро застучали по стеклу.

Arithmancer: Боишься?

📩 PureSoul: Скорее пытаюсь понять, почему я вообще на это соглашаюсь.

📩 PureSoul: Ладно. Тогда я начинаю. Почему ты 19 раз заходила на мой профиль? Тогда ещё, до того, как я тебе написал.

Arithmancer: Хмм, дай подумать.

Arithmancer: А, вспомнила. Собирала список придурков. Ты быстро выбился в лидеры.

📩 PureSoul: Эй. Мы же договорились про честные ответы.

Arithmancer: Я и отвечаю честно.

📩 PureSoul: Тогда у тебя очень странные критерии отбора.

Arithmancer: Моя очередь. Ты и в реальной жизни предпочитаешь оставаться в тени? Или же это твоё напускное амплуа?

📩 PureSoul: Я был рождён сиять. Ну, и если я уже в топ-3 придурков школы, это явный знак, что моя вера в себя работает безотказно.

📩 PureSoul: Моя очередь. Попробуем ещё раз. Зачем ты меня сталкерила?

Arithmancer: Ты мне показался… довольно интересным. Захотелось убедиться, ошибка ли это.

📩 PureSoul: И что, убедилась?

Arithmancer: Пока нет. Нужно собрать больше материалов.

📩 PureSoul: Значит, исследование продолжается?

Arithmancer: Похоже на то.

📩 PureSoul: Мне стоит беспокоиться?

Arithmancer: Только если тебе есть что скрывать...

📩 PureSoul: У каждого есть.

Arithmancer: Вот и посмотрим.

Arithmancer: Тогда моя очередь. Ты всегда так развлекаешься переписками по ночам, или мне просто повезло?

📩 PureSoul: Да, конечно. У меня в каждом чате по девушке.

📩 PureSoul: Ревнуешь?

Arithmancer: Скорее сочувствую твоему расписанию.

📩 PureSoul: Не переживай. Тебе я обычно уделяю минут на 10 больше, чем остальным.

Arithmancer: Как великодушно. Мне уже начинать чувствовать себя избранной?

📩 PureSoul: Эй, стоп. Сейчас моя очередь.

📩 PureSoul: Хэллоуин или Рождество?

Arithmancer: Рождество. Когда я была маленькой, родители украшали дом, а я только мешалась. Всё было в блёстках, гирлянды путались, я постоянно что-то роняла и плакала, а папа меня обнимал и успокаивал.

Arithmancer: Но потом мы пили горячий шоколад, и мама читала вслух мои любимые сказки. И это было прекрасно.

Arithmancer: А у тебя?

📩 PureSoul: Хэллоуин.

Arithmancer: Конечно.

📩 PureSoul: Темно, шумно, все притворяются кем-то другим. Плюс мрак, потусторонние силы и возможность не объяснять, что ты делаешь.

Arithmancer: Для тебя это просто ещё один повод быть собой.

📩 PureSoul: Приятно, что ты так быстро разобралась.

📩 PureSoul: Что ж, походу, это наши первые и единственные честные ответы. Игра с треском провалилась.

Она не дышала несколько секунд, мир сузился до крошечного экрана. Она не знала, что ответить, и он тоже ничего не писал. Через пару минут она всё же набрала:

Arithmancer: Спасибо, что написал... первым.

📩 PureSoul: Ты бы всё равно не уснула.

Планшет медленно погас в её руках, но слова ещё долго сияли где-то внутри.

Неделю назад

Я стараюсь идти медленно, на самом же деле вылетаю из библиотеки, оставляя Энни саму разбираться с этим всем. Уизли стоит напротив входа и подпирает собой стену, и, Салазар, это хорошо, потому что, если я сейчас взорвусь, то хотя бы одна каменная глыба уцелеет.

Возбуждение во мне борется со смехом, и последний отправляет любые крохи оставшейся похоти в нокаут. Я захожу за ближайший угол, и по телу прокатывается волна смеха, напористая и искренняя, все вокруг непонимающими взглядами таращятся на меня, но мне нет до них никакого дела. Не знаю, что их удивляет больше — моя искренняя улыбка или то, что мой настоящий смех совсем не звучит сухо или язвительно, но вот меня отпускает, и я снова становлюсь самим собой.

Я знал, что кто-то подошёл ещё пару минут назад и остервенело буравит взглядом мой затылок, мне просто было интересно продолжить это мини-представление. Я ожидал увидеть какого-то старшекурсника, заблудившегося среди столетних фолиантов и решившего, что грех не воспользоваться ситуацией, которая сама идёт в руки, — но никак не её.

Секунда, и на негнущихся ногах в нашу сторону плывёт Грейнджер на волнах своего ахуя. Её губы полуоткрылись в замешательстве, взгляд дикой белкой скачет на Энни, меня и обратно, на мои руки, даже, кажется, проделал дыру в таком красивом кружеве, так долго её взгляд задержался на одном месте.

Правильная гриффиндорка, линейкой вымеренная, по словарю сверенная... Она даже краснеет так, будто кто-то вывел два аккуратных алых круга циркулем. Сердце вторит хаотичной смене эмоций на лице: «тух-тудух», я слышу это даже отсюда.

На удивление, она не произносит ни звука. Из всех слов, кричащих в голове, о да, их эхо волнами отдаётся от её расширенных зрачков, не находится ни одного подходящего.

Хорошо, что Гермиона не знает, где неделю назад побывал ротик Энни, она бы больше никогда не смогла здороваться с ней вслух.

Она стоит напротив окна, её волосы на свету блестят и переливаются, как золото. Золотая девочка…

Забини как-то пошутил, что я с детства дразню Грейнджер, фигурально дёргаю её за косички. На самом же деле это как тыкать палкой в полудохлую собаку в ожидании узнать, есть ли в ней хоть что-то от человеческих пороков, живое.

Она — мой эксперимент, опыт в лабораторных условиях, я надеваю латексные перчатки и словесным скальпелем снимаю слой за слоем. Раньше одной удачно брошенной «грязнокровки» было достаточно, сейчас же она обзавелась более толстой бронёй, приходится копать глубже и глубже, и это единственная забава, которая приносит мне что-то похожее на азарт? ощущение игры? Я не знаю. Только режу и режу, сначала слегка касаясь, а потом глубже надавливая туда, где кровит.

Милая, нежная пай-девочка…

Нехуй. было. смотреть.

* * *

Я знаю этот коридор слишком хорошо. Он не отмечен ни на одной карте и не существует ни в одном официальном плане Хогвартса, но я нашёл его ещё в прошлом году (случайно, разумеется). Все важные вещи здесь находятся именно так, будто сам замок проверяет, кто достаточно внимателен, чтобы заметить лишнюю тень или неверный поворот.

Каменные стены здесь темнее обычного, словно впитали больше влаги и меньше света. Факелы горят неровно, огонь дрожит, будто ему здесь неуютно, и мне это нравится — когда не на что отвлекаться, проще думать.

Дверь в конце коридора почти не выделяется: утопленная в нишу, без резьбы и гербов, без намёка на назначение, просто камень и металл, слитые так, будто их никогда не разделяли. Она кажется старше самой школы, такие двери ставят не ради защиты, но для чего? Я стою перед ней уже пятый вечер подряд и каждый раз знаю чуть больше, и одновременно меньше.

В первый раз мне казалось, что это простая проверка: стандартные чары, обычная ловушка для тех, кто полезет напролом, во второй — что всё дело в последовательности, в комбинации, в каком-то замысловатом порядке действий. Сейчас ясно только одно: дверь не ждёт, чтобы её открыли. Она хочет, чтобы её поняли, а я не понимаю.

Это бесит сильнее всего.

Палочка лежит в руке правильно, под нужным углом, с привычным давлением большого пальца. Контроль — это иллюзия, но обычно полезная. Я вытаскиваю её скорее по привычке, чем с надеждой.

— Alohomora, — произношу тихо.

Заклинание касается поверхности двери и исчезает, не оставив ни вспышки, ни эха, как если бы я бросил слово в пустоту. Я пробую другое, потом третье, потом то, что не должно работать, любая комбинация кажется мне шансом. Замочные чары, вариации открывающих, тонкие надстройки, обходные формулы, даже неформальные, те, что не пишут в учебниках и передают шёпотом в семьях вроде нашей.

Ничего.

Дверь не сопротивляется, не реагирует, она просто существует вне времени, как факт. В какой-то момент я ловлю себя на том, что просто смотрю на неё, ничего не делая. Как будто если смотреть достаточно долго, она моргнёт и проиграет в гляделки. Ошибётся. Сдастся.

Сука, не сдаётся.

Мне хочется ударить её или себя, но я не делаю этого, я давно понял: замок не терпит истерик, он либо помогает, либо нет, и если нет, значит, ты ещё недостаточно хорош. А «недостаточно» — слово, которое нельзя произносить даже мысленно.

Волан-де-Морт не сказал, как добыть ключ, только намекнул, что ключ существует. Существует, значит, моя задача не в том, чтобы его создать, а в том, чтобы не оказаться слишком тупым, чтобы до него добраться. Я тогда кивнул. Конечно, кивнул, когда выбора нет, мы киваем. Сейчас же, стоя перед этой дверью, я впервые позволяю себе мысль, от которой внутри неприятно сжимается: а что, если я не справлюсь?

Мысль мелькает, и я тут же топлю её в затхлом пруду своего сознания. Такие вещи не имеют права на жизнь, они пахнут слабостью, а моя слабость — приговор.

Я ненадолго прислоняюсь лбом к холодному камню, один медленный вдох, один выдох. Воздух пахнет сыростью и старой магией, вязкой, как застоявшаяся кровь. В голове всплывает его голос. Ты справишься. Это не вера в меня, о, нет.

Я отталкиваюсь от стены и делаю шаг назад, меняя перспективу. Иногда это помогает, сегодня — нет.

Ключ? Если он вообще физический, а не метафора, если его можно украсть, а не заслужить, если он не является частью самой двери. Я ненавижу такие задания, в них невозможно измерить прогресс, ты либо справился, либо нет. Всё, что "между", не существует.

Я достаю из кармана обломок старого замка, найденный здесь же, в нише, в первый вечер. Тогда он казался зацепкой, сейчас это просто напоминание о собственной самоуверенности. Я сжимаю металл в ладони, острые края впиваются в кожу, возвращая в реальность.

Думай.

Здесь нет ловушек, нет сигнализации, никто не следит. Это либо высшая степень защиты, либо насмешка, и я не уверен, что из этого хуже. Где-то вдалеке часы отбивают четверть. Скоро станет опасно задерживаться, замок замечает тех, кто слишком часто ходит одними и теми же маршрутами. Я очерчиваю полукруг вокруг двери, словно прощаясь, пальцы скользят по холодному металлу, и на секунду мне кажется, что поверхность дрогнула. Или это я дрожу?

Я разворачиваюсь и ухожу, не оглядываясь, мои шаги глохнут, коридор глотает их шум. Моя злость тянется следом, липкая и тяжёлая, оседая внутри кислотными осадками.

Пять попыток, результата ноль. Пока? Пока... но если завтра будет так же, это станет проблемой, и хуже всего то, что у меня нет времени на ещё одно «так же». Прежде чем окончательно вернуться к школьной жизни, я чувствую, как внутри медленно, нехотя поднимается раздражение, ищущее выход, и я уже знаю: скоро у него появится повод.

* * *

Зельеварение всегда было хорошим местом для злости, здесь всё привычно: запахи резкие и въедливые, точь-в-точь как мысли, от которых невозможно избавиться. Сырость, металл, горечь и что-то едва уловимо цветочное, котлы булькают, будто живые, и если что-то пойдёт не так — это будет видно сразу. Взрыв. Ожог. Провал. Ты лох. Без полутонов и вариантов.

В отличие от остальной жизни.

Я вхожу в класс уже взвинченным и натянутым до предела, словно внутри кто-то слишком сильно закрутил вентиль давления, и сейчас рванёт. Неудача всё ещё сидит глубоко под кожей, зудя и сочась гноем, как триппер, подхваченный от привокзальной шлюхи за пять галлеонов. Я мазохистски прокручиваю этот момент в голове снова и снова: где замешкался, где выбрал не тот момент, где позволил себе лишнюю надежду. Нельзя было, надежда — роскошь.

Сажусь за стол, раскладываю ингредиенты с почти болезненной аккуратностью, когда руки заняты, голове есть на что отвлечься.

Снейп стоит у кафедры, как надгробие самому себе, его голос режет пространство без усилий. Рецепт я знаю наизусть лучше половины класса, возможно, даже лучше всех. Сегодняшнее зелье требует точности и терпения, и обычно с этим у меня нет проблем.

— Работаете группами, — Снейп лениво скользит взглядом по классу. — Ошибки на вашей совести.

Класс тут же оживает: смешки, шорохи, самодовольное копошение. Гриффиндорцы сбиваются в привычные конфигурации, я заставляю себя не смотреть в их сторону. Минут через десять, когда все уже явно подустали от монотонности происходящего, один особо умный индивид решает нарушить тишину:

— Эй, Рон! — раздаётся на весь класс. — Ты уверен, что не перепутаешь котёл с унитазом, или нам сразу отойти подальше?

Вижу нахальную улыбку Симуса, идиота с вечно обгоревшими бровями, и слышу его тупой смех, который хочется стереть тряпкой со стен. Грейнджер продолжает что-то шептать Рону на ухо у их котла, впрочем, как всегда. Святая троица в своём привычном ритуале: один делает глупость, второй слушает, третий спасает.

— Может, Гермиона за тебя всё сделает? — Симус продолжает. — Она же у нас любит, когда без неё никто не справляется.

И именно это становится последней каплей. Меня накрывает то усталое, злое раздражение, которое приходит, когда слышишь одну и ту же глупость в сотый раз и вдруг понимаешь, что больше не обязан терпеть. Я поднимаю голову раньше, чем успеваю решить, хочу ли вообще быть частью этого разговора.

— Ты бы лучше следил за своим котлом, — тяну я неспешно. — Судя по запаху, у тебя там как обычно репетиция собственной смерти.

Класс замирает не сразу, будто прикидывает, стоит ли вмешиваться или лучше насладиться.

— А тебе-то какое дело, Малфой? — огрызается он. — Или ты переживаешь, что без папочки и его связей твой котёл внезапно окажется таким же бесполезным, как ты сам?

Я усмехаюсь, рыбка клюнула наживку.

— Нет, просто не люблю, когда очевидная тупость ещё привлекает моё внимание. Это портит атмосферу.

— Ты что, её защищаешь? — он кивает в сторону Грейнджер. — Их?

— Я защищаю себя от тебя, — я смотрю прямо на его баранье выражение лица. — Твоей непросветной тупости и неспособности вовремя заткнуться. Это, если что, называется "личные границы".

— Малфой... — начинает Грейнджер тихо.

— Заткнись, — шепчу одними губами, не глядя на неё.

Снейп поднимает голову и подходит ближе, заглядывает в котёл, морщится так, будто увидел там что-то неприличное.

— Минус десять баллов с Гриффиндора. И если ваше зелье взорвётся, мистер Финниган, я лично позабочусь о том, чтобы вы запомнили этот урок.

Финниган краснеет и отворачивается, я же только отворачиваюсь. Этим стенам не видать моего румянца, разве что в высокотемпературном бреду. Руки слегка дрожат от адреналина и от злости, от того, что я снова себе сказать вслух то, что хотел.

Урок продолжается, и я чувствую на себе взгляд, её внимательный, разбирающий по косточкам взгляд. Не поворачиваюсь. Я заканчиваю зелье безупречно, фух, руки не подводят, даже когда всё остальное трещит. Снейп одобрительно кивает, проходя мимо.

После урока коридоры снова наполняются шумом, я ухожу быстрее обычного, но не настолько, чтобы это выглядело бегством.

— Ты это сейчас серьёзно? — Забини догоняет меня у лестницы. — Ты только что… вступился?

— Я только что избавил класс от идиотских насмешек. Не путай.

Он усмехается и отстаёт, намереваясь найти Тео, тут я снова чувствую этот взгляд, который меня порядком утомил. Оборачиваюсь резко, Грейнджер остановилась у стены, прижимая к груди учебник, смотрит прямо мне в душу, будто кроме нас никого в помине нет.

— Малфой, — её голос звучит резковато для искренней благодарности за моё недавнее геройство.

— Получилось зелье? — спрашиваю, будто веду светскую беседу.

— Зачем ты это сделал?

— Ты правда думаешь, что мне есть до вас дело?

— Тогда почему?

Какой тупой вопрос. Почему все, кому не лень, заваливают меня вопросами?

— Хочу тишины. Терпеть не могу, когда люди несут чушь. Это мешает думать.

Она смотрит ещё секунду, потом, будто бы согласившись, кивает:

— Ясно.

И уходит первой. Это вовремя, если бы она осталась ещё на мгновение, я бы всё испортил.

— Хуясно, — шепчу я ей в спину.

Я не герой, и никогда им не буду.

* * *

После урока злость не ушла, а просто сменила форму. Сначала была горячей, шумной, обжигающе острой на кончике языка, такой, которую можно было выплеснуть на Финнигана. Потом она остыла и приобрела отчётливую форму, как свинец между рёбер.

Я шёл по коридору медленно, позволяя толпе обтекать меня, как вода обтекает камень. Я слышал своё имя, не в первый раз, не в последний, это давно перестало что-то значить.

Значило другое. Ключ, я чувствовал его отсутствие почти физически, пустоту там, где должно было быть решение. Я всё сделал правильно, время было выбрано идеально, охранные чары изучены, маршрут проверен. И всё равно… что-то пошло не так.

Я ненавидел это чувство. Ненавидел себя за него.

Я зашёл в спальню, бросил сумку на кровать, сел, уставившись в стену. Нужно было думать, переигрывать план, искать другой вход или другой способ, но мысли снова и снова соскальзывали не туда. Я резко выдохнул, потёр лицо ладонями. Слабость, вот что это было, я весь пропах ничтожностью!

Подойдя к окну, я посмотрел на тёмную чернь за ним. Отражение смотрело в ответ: привычное, отрешённое, таким я должен быть, и таким я обычно и был.

Я потянулся к рюкзаку раньше, чем успел себя остановить. Планшет оказался в руках почти на автомате, гладкий, слишком лёгкий для того, сколько места он занимал в голове. Я включил его, экран вспыхнул, сайт загрузился мгновенно — лента была полна новыми комментариями, догадками, попытками выглядеть умнее, чем ты есть на самом деле. Пробежался глазами быстро и поверхностно, обычно в этот момент я усмехался, иногда оставлял пару ядовитых замечаний или просто наблюдал, как всё это разрастается, но сегодня всё было иначе. Я хотел… написать.

Осознание было таким ясным и недвусмысленным, что стало почти противно. Я открыл список диалогов, ник Arithmancer всплыл сразу, без поиска.

Чёрт.

Я уставился на экран, чувствуя, как внутри поднимается злость. Это глупо. Это неуместно. Это опасно. У меня нет на это ни времени, ни сил, у меня нет на это права. Я не знал, кто она, и всё же знал достаточно: девчонка примерно моего возраста, умная и смешная, она не флиртовала, лишь искренне проявляла интерес и задавала вопросы, и это раздражало сильнее всего.

Я прокручивал в голове возможные варианты, как если бы это было ещё одно задание, ещё одна задача, которую можно решить, хорошо пораскинув мозгами.

Когтевран? Возможно.

Гриффиндор? Сомнительно. Там любят говорить громко и о себе, а она будто бы прячется и только спрашивает, спрашивает, спрашивает. Нет.

Слизерин? Нет. Я бы почувствовал.

Хаффлпафф? Хм, возможно...

Я поймал себя на том, что анализирую её в ответ, попадая в ловушку любопытства с её стороны.

Блять, а то мне не хватает загадок.

Я откинулся на кровать, уставившись в потолок. Смешно, я должен думать о двери, чарах, сроках, о том, как справиться с задачей, а вместо этого думаю о том, кто по ту сторону экрана и почему её внимания не хочется отмахнуться, как от остальных. Почему с ней не получается говорить, как обычно? Почему мне не хочется быть грубым?

Я выключил экран, убрал планшет обратно, глубже, чем раньше, словно можно было спрятать не устройство, а сам интерес. Лёг на спину, закрыл глаза, в голове снова возникла дверь. Вот что важно, вот что реально, а всё остальное — слабость, и если я позволю ей взять верх, мне этого не простят. Ни другие. Ни я сам.

Дверь с грохотом отлетела в сторону, с размаху впечатавшись в каменную стену. В спальню вихрем ворвался Тео, размахивая слизеринским шарфом и завывая фальшивым голосом:

Красно-золотая тряпка, Уизли ваш дегенерат!

Наш ловец поймает снитч, ваш — получит в зад снаряд!

Будет громко, будет грязно, мётла в щепки разлетятся,

Гриффиндор идёт сосать, Слизерин идёт ебаться!

— Малфой, блядь, очнись! — заорал он вместо приветствия, швыряя в меня подушкой. — Я только что сочинил гимн, под который мы раскатаем этих отсталых!

Я медленно натянул подушку на голову, глухо матерясь в перья.

— Нотт, закрой свой фонтан красноречия, ради всего святого. Твой поэтический гений наносит мне непоправимые ментальные увечья.

— Ой, да брось, это будущий хит сезона!

Тео с разбегу шлёпнулся на соседнюю кровать, раскидав валяющиеся там вещи, и уставился в потолок. Повисла короткая пауза, прерываемая лишь его неровным дыханием.

— Слышь, Драко… Ты как вообще? Мандражируешь перед матчем?

Я убрал подушку и приподнял бровь, надеясь, что это не выглядит, как паралич лицевого нерва.

— Переживаю ли я? Естественно. Панически боюсь, что Поттер столкнётся со мной в воздухе и случайно заразит меня своей врождённой близорукостью и слабоумием.

— Я серьёзно, — Тео резко повернул голову в мою сторону, и его глаза хищно сузились в полумраке спальни. — Ставки в этот раз космические, особенно после той сплетни о Роланде, что ей приплатили за результат.

— Да брось, Нотт, какая к чёрту взятка? Кто в это верит? Чтобы великий и ужасный Слизерин опустился до покупки матча против этого нищего гриффиндорского интерната? Да мы их раскатаем по полю всухую исключительно из спортивного интереса и ради чистого удовольствия.

— Сука, справедливо, — ухмыльнулся Нотт, наконец откидываясь обратно на подушки. — Ладно, спи, великий стратег. Скоро устроим им такой разнос, что автор этой грёбаной Сплетницы охренеет строчить некрологи.

После утомительных занятий друзья снова договорились собраться в своём штабе. На этот раз Гермиона пришла раньше всех. На старой дубовой парте уже красовались разложенные листы пергамента, несколько свежих тактических схем и список имён, который за последнюю неделю успел внушительно разрастись.

Она как раз сосредоточенно заканчивала чертить жирную стрелку между двумя колонками подозреваемых, когда раздался стук, и в комнату ураганом ворвалась Джинни.

— У меня гениальная идея!

— Меня пугает, как часто ты начинаешь разговор именно с этой фразы, — Гермиона даже не подняла головы, аккуратно отставляя чернильницу в сторону.

— Нет, серьёзно. Из разряда тех, за которые дают премии.

Следом в аудиторию ввалились Невилл и Дин. Они бережно тащили исходящий паром пузатый чайник и заколдованный планшет, весело переговариваясь на ходу. Этот нехитрый ритуал уже начинал незаметно становиться их маленькой традицией.

— Что за идея, Джинни? — уточнил Долгопупс, выставляя закипающую посудину прямо в центр стола и с опаской косясь на её кровожадное лицо.

Джинни с победоносным видом плюхнулась на свободный стул, придвигая к себе поближе кружку с чаем.

— Слушайте сюда! Мы всё это время тупо бегаем за автором, как стадо первокурсников за пикси. Но почему бы нам не развернуть игру и не заставить этого анонимного ублюдка искать нас?

Гермиона задумчиво приподняла подбородок, откладывая перо в сторону и пытаясь понять, куда именно клонит её хитрая подруга.

— Продолжай...

На лице Джинни немедленно проступило торжествующее выражение.

— Нам нужна ловушка! Мы раздадим разным подозреваемым разные ложные слухи.

— И если хоть одна из этих выдуманных уток благополучно долетит до следующего выпуска «Сплетницы»… — глаза Невилла удивлённо округлились.

— … мы вычислим источник утечки и сожрём его с потрохами, — с ухмылкой закончил Дин.

— Именно! — Джинни победоносно шлёпнула ладонями по столу. — Мерлин, почему я не поступила на Когтевран?

— Потому что ты бы их терроризировала!

Невилл широко улыбнулся от этой воображаемой картины.

— Справедливо.

Следующие полчаса четверо друей увлечённо пытались выстроить стратегический план. Мерлин свидетель, этот список ловушек больше походил на секретные разработки Аврората времен Первой магической войны:

1. Падма Патил должна была узнать, что Макгонагалл якобы обсуждает отмену итоговых экзаменов.

2. Эрни Макмиллану через третьи руки собирались сообщить о проверке Хогвартса комиссией из Министерства.

3. Одному из старост Когтеврана — о скором закрытии библиотеки на полугодовую реконструкцию.

4. А Малфою, что...

Гермиона на секунду замерла, вглядываясь в корявый почерк Томаса на полях пергамента, и её брови стремительно поползли вверх.

— ...Филч отбеливает анус?

Джинни взорвалась от еле сдерживаемого смеха

— Это достаточно нелепо, чтобы абсолютно никто не поверил! — сквозь слёзы выдавила она.

— И достаточно пикантно, чтобы Gossip Witch захотела об этом написать, — закончил Дин.

К концу обсуждения их безумный план казался почти идеальным. Ох, как бы Гермионе в эту секунду хотелось поделиться этой операцией с кем-то ещё… Но все остальные упрямо делали вид, будто их это совершенно не касается.

Невилл задумчиво уставился в свою кружку, где одиноко плавал сжамканный лист мяты.

— Мне нравится этот план... Джинни, ты просто гений.

— Мне тоже, — кивнул Дин, по-братски хлопая ухмыляющуюся Уизли по плечу.

Гермиона решительным жестом развернула подробный список, обведя присутствующих внимательным взглядом.

— Наша первоочередная задача — внедриться во все ключевые информационные потоки факультетов, Невилл берет на себя Хаффлпафф, Джинни — Гриффиндор, Дин…

— А можно мне внедриться в женскую раздевалку Слизерина? — с искренней надеждой в голосе перебил её Томас, лениво качаясь на задних ножках стула и подмигивая Невиллу. — Чисто ради следственного эксперимента. Вдруг Паркинсон прячет серверную часть этого проклятого сайта прямо в своём бездонном шкафчике для косметики? Я готов пожертвовать собой ради общего блага. Джинни, прикроешь перед Поттером?

— Я те прикрою, Томас! — Джинни весело заржала, швыряя в него скомканным клочком чистого пергамента. — Жертва ради общего блага, вы посмотрите на этого героя!

Дин ловко поймал бумажный снаряд на лету и ухмыльнулся, наконец опуская стул на все четыре ножки. Невилл тихо прыснул, поспешно пряча улыбку за кружкой, а Гермиона лишь тяжело вздохнула, понимая, что её суровый нрав теряется в этом привычном балагане.

— Итак, дезинформация утверждена, расходимся. Действуем строго по списку. И Мерлина ради... постарайтесь не перепутать анус Макгонагалл с экзаменами Филча.

— Никаких гарантий, шеф! — отсалютовал Дин, первым поднимаясь со своего места.

Минуту спустя друзья дружно сгребли со стола пергаменты и шумной стайкой вывалились из прохладной аудитории. Штаб опустел. Капкан на Сплетницу Хогвартса был официально взведён, и четыре сочных селезня отправились в своё первое автономное плавание по коридорам замка.

* * *

Гермиона открыла шкаф и зависла, это было… неожиданно сложно. Обычно одежда для неё была вопросом функциональности: тёплая, удобная, подходящая для погоды или вида активности, но сейчас она вдруг поймала себя на том, что перебирает вещи дольше обычного, вынимает, прикладывает к себе, снова убирает.

Слишком официально.

Слишком домашнее.

Это вообще для библиотеки.

Она раздражённо выдохнула. В итоге выбор оказался почти случайным: тёплый свитер нежно-розового оттенка, не новый, но уютный; юбка, в которой удобно ходить; плотные колготки. Она расчесала волосы, но не стала собирать их, а просто позволила им лечь как хочется. Немного поколебавшись, заколола одну прядь сбоку, чтобы не лезла в глаза, потом остановилась и внимательно посмотрела на себя в зеркало. Ей хотелось в этот раз выглядеть по-особенному хорошо для него, ведь это, прости Мерлин, свидание. В последнее время к мыслям об этом примешивалось горьковатое чувство с размытым послевкусием, которое всё вертелось на языке, неуловимое и раздражающее.

Она всмотрелась в своё отражение, будто надеялась увидеть там подсказку. Зеркало, как всегда, было честным и показывало девушку с чуть растрёпанными волосами, спокойными глазами и едва заметным напряжением в плечах. Ничего необычного, но внутри что-то скребло. Гермиона коснулась кончиками пальцев стекла, словно проверяя, действительно ли это она, та же самая, которая уверенно спорит с профессорами, разбирается в формулах древних чар и знает, как правильно поступить почти в любой ситуации. Почему же она чувствует себя растерянной сейчас, стоя посреди комнаты, в лёгком беспорядке от утренней возни?

Завтрак прошёл спокойно. Рон и Гарри ещё не спустились, видимо, отсыпались после тренировки. Джинни появилась через несколько минут, сонная, в свитере на размер больше, с гулькой на голове, кивнула Гермионе и взяла тост.

— Ты рано.

— Не спалось.

— Хм, — протянула Джинни, прищурившись. — Знакомо.

Гермиона притворилась, что слишком увлечена чаем.

— Ты сегодня куда-нибудь идёшь? — вопрос звучал как бы между прочим.

— Просто… погулять с Роном.

Джинни усмехнулась, но ничего не сказала, только кивнула так, будто всё и так ясно.

После завтрака Гермиона поднялась к себе, накинула пальто и вышла из башни. До встречи оставалось ещё немного времени, и она решила пройтись по коридорам, чтобы успокоиться. Она шла медленно, позволяя мыслям течь свободно, и мысли, конечно, текли к Рону. Ей хотелось быть с ним честной, по-настоящему и всегда, но честность — странная вещь. Иногда она требует признать то, к чему ты сама ещё не готова.

Она остановилась у высокой арки, выходящей во внутренний двор, где собирался мягкий утренний свет, и недалеко, у стены, она заметила знакомую фигуру. Рон стоял, слегка ссутулившись, засунув руки в карманы куртки, и что-то рассматривал на земле, то ли камешек, то ли просто тень от ветки. Он выглядел… сосредоточенным и немного взволнованным. Она сделала шаг вперёд, потом ещё один, и ещё, сердце стучало чуть быстрее, чем обычно. Когда она приблизилась, Рон поднял голову почти сразу, будто почувствовал её присутствие.

— Эй, — его улыбка была такой искренней, что в груди Гермионы разом вспорхнули десятки крошечных фей, легонько задевая рёбра крыльями. — Привет.

— Привет, — она невольно улыбнулась в ответ.

В этот момент все её странные мысли будто бы высосало пылесосом, оставив лишь приятную тишину в голове. Он протянул ей коробку с шоколадными лягушками.

— Это… ну, я подумал… ты же любишь их, да?

— Люблю. Особенно когда они не пытаются сбежать.

— Я отобрал самых спокойных, — с серьёзным видом кивнул Рон. — С ними можно договориться.

Он посмотрел куда-то в сторону, а потом бегло пробежался взглядом по её волосам и лицу.

— Ты… — Рон замялся, — ты такая красивая. Как всегда, — поспешно добавил он.

— Спасибо. Ты тоже!

Он рассмеялся, неловко и искренне, и она зашлась смехом в ответ.

— Погода сегодня ещё ничего, можем погулять пару часов, пока не замерзнем. Если хочешь.

— Хочу!

Рон сделал шаг ближе, их плечи почти соприкоснулись, и спустя секунду его рука осторожно коснулась её пальцев. Они пошли вниз по каменной тропинке, и мир вдруг сделался проще, каким всегда становился, когда он был рядом: без тревоги и вопросов, на которые пока не было ответа. Он действовал на неё как самый лучший антидепрессант без пяти страниц побочных эффектов, и в этот момент Гермиона поняла — что бы ни случилось дальше, сегодня она сделала правильный выбор. Да, не самый головокружительный, но правильный, за который не стыдно ни перед собой, ни перед будущим.

Наверное, именно так и должна была выглядеть любовь, если от неё отслоить всю книжную ложь.

— Как прошла тренировка?

— Нормально, — Рон небрежно отмахнулся. — Ну… нормально для меня. Я пару раз чуть не упал, но Джордж сказал, что это «мой стиль». Думаю, он просто издевается.

— Но ты правда стал играть лучше.

Рон покосился на неё, как будто хотел убедиться, что она не шутит.

— Ты правда так думаешь?

— Конечно.

Парень замолчал, но уголки губ поползли вверх, он явно боролся с желанием улыбнуться шире.

Они свернули к дальнему краю двора, туда, где почти не было людей. Ветер неспешно ласкал ветви деревьев, и солнце пробивалось сквозь прореженную листву, оставляя на каменной дорожке дрожащие золотые пятна. Гермионе отчего-то на долю секунды захотелось опуститься на корточки и поймать один из этих ярких бликов прямо в раскрытую ладошку.

— Знаешь, Билл писал вчера. Они с Флёр опять куда-то собираются, вроде в Марсель. Или… нет, подожди, в Ниццу. Я путаюсь. Но он написал, что там море такое синее, что кажется нереальным.

— Ты скучаешь по нему?

— Да, та и по ней тоже. Она… странная, конечно, но когда смотришь на них, кажется, что жизнь может быть простой. Ну, не совсем, но… со всем можно справиться.

Гермиона кивнула.

— Мне кажется, Флёр делает Билла лучше. Он рядом с ней спокойнее.

— Ага, — Рон усмехнулся. — И счастливее. Мама говорит, что это видно сразу.

Он замолчал, потом добавил, чуть тише:

— Иногда я думаю, что тоже хотел бы вот так. Чтобы… ну, знать, куда идёшь. С кем. Чтобы было понятно.

Гермиона посмотрела на него внимательнее.

— Ты и так знаешь, — сказала она осторожно.

Он пожал плечами.

— Может быть. Просто иногда кажется, что у всех есть какой-то план, а я… я просто стараюсь не отставать.

Гермиона остановилась и он тоже, заметив это движение краем глаза.

— Рон, ты недооцениваешь себя. Ты не просто «не отстаёшь». Ты… ты очень много делаешь. И не потому, что должен, а потому что тебе не всё равно!

Он отвёл взгляд, явно смущённый.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это правда.

Он кивнул, потом вдруг неловко провёл рукой по волосам, привычный жест, который всегда выдавал его волнение.

— Знаешь, иногда я представляю, как всё будет потом. После школы.

— Да? — эхом отозвалась Гермиона.

— Ну… мы. Ты. Я. Может, дом. Не такой большой, как у моих родителей, но уютный. Чтобы шумно было только когда мы сами этого захотим. И чтобы… — он замялся, — чтобы мы были как Билл и Флёр.

— Это как?

— Они настоящие, — он неопределенно взмахнул руками. — Не идеальные, не как в книжках, но настоящие. И им хорошо вместе, даже когда они спорят или не согласны друг с другом.

Гермиона слушала его и вдруг с удивительной ясностью увидела всё это почти в деталях: светлую кухню, чашки на столе, его любимые сладости "Ведьмин Батончик", книги, забытые на подоконнике, Рона в кресле-качалке, смех детей. Это было хорошо, по-настоящему хорошо, так хорошо, что у неё на секунду сжалось сердце, потому что именно такую жизнь и следовало бы хотеть...

— Мне кажется, они просто умеют быть честными друг с другом.

— Я хочу так же, — его признание прозвучало едва слышно, растворяясь в шелесте листвы. — Чтобы можно было вообще не притворяться, понимаешь? Не пытаться круглосуточно быть… кем-то получше.

Он наконец поднял голову, и в его взгляде смешалось много эмоций, утопающих в океане уязвимости.

— Мне нужен именно ты, такой, какой есть. А самой лучшей у нас в семье буду я!

Гермиона хохотнула, представляя, как мало конкурентов у неё в этой борьбе.

— Знаешь, — почему-то Рона последняя реплика никак не развеселила, — иногда мне кажется, что ты слишком много берёшь на себя. Будто если ты перестанешь думать за всех, миру конец.

— Может. Но… мне трудно иначе.

Он чуть сжал её пальцы.

— Тогда, может, иногда я буду думать за тебя? Хотя бы чуть-чуть.

Гермиона тихо рассмеялась, представив Рона в трагической роли Сизифа, обречённо толкающего огромный камень в гору.

— Ты правда хочешь взять на себя такую ответственность?

— Ну… — парень сделал шутливый вид, будто сосредоточенно обдумывает её предложение, — только если ты твёрдо обещаешь иногда просто отдыхать рядом со мной.

— Обещаю.

Рон улыбнулся ещё шире и поднял руку, чтобы убрать выбивающуюся прядь волос с её лица. Его тёплые пальцы едва ощутимо коснулись её кожи, и Гермиона затаила дыхание, боясь спугнуть это нежное прикосновение. Он наклонился чуть ближе и, когда его губы коснулись её, это мимолётное движение вышло почти невесомым, бережным — словно он скреплял их глупое обещание. Она мягко ответила на поцелуй, позволяя себе хотя бы на одну короткую секунду напрочь забыть обо всём мире. Оставить за пределами двора и проклятые планшеты, и чужие тайны, отрезав всё лишнее ради этого мгновения, где всё наконец-то было просто и понятно.

Они пошли дальше, и разговор стал легче: о еде, о том, как Джордж подменил конфеты на день рождения Перси, о том, как Джинни однажды перепутала заклинания и вызвала рой бабочек в общей гостиной. Гермиона смеялась и пыталась представить себе маленькую Джинни.

Они дошли до края поля, где начинались трибуны. Отсюда открывался вид на стадион, пока ещё пустой, но как всегда живой, словно затаившийся зверь перед прыжком.

Скоро здесь будет шумно.

* * *

Стадион бесновался ещё до того, как команды вышли на поле. Воздух был плотным, насыщенным криками, заклинаниями усиления голоса и запахом холодного металла от мётел. Ветер шевелил флаги факультетов, и красное с зелёным сталкивались, будто уже враждовали, ещё до первого свистка.

Гермиона стояла рядом с Роном, чувствуя, как его плечи едва заметно напряжены под формой. Он почти не говорил, был крайне собранным и сосредоточенным. Его взгляд был направлен вперёд — туда, где игроки Слизерина уже выстраивались в линию.

Гермиона крепко сжала его ладонь. Он не повернулся к ней, но пальцы ответили тем же.

— Всё будет хорошо.

Рон кивнул.

— Ага. Просто… хочу сыграть нормально.

— У тебя всё получится!

Он хмыкнул, будто не до конца веря, но больше ничего не сказал. Через мгновение капитан позвал его, и Рон, бросив ей короткий взгляд, побежал к команде.

Гермиона устроилась на скамье, кутаясь в мантию. Джинни где-то рядом спорила с кем-то из четверокурсников, но её голос терялся в общем шуме. Внимание Гермионы вдруг переключилось на нарастающий гул.

Планшеты учеников зажигались один за другим. Звук уведомлений прокатился волной (короткие сигналы, писк, вибрация), и за секунду превратился в единый фон, похожий на стрёкот насекомых перед бурей.

Гермиона замерла.

— О нет… — прошептала девушка, чувствуя, как холод скользит по позвоночнику.

Она даже не хотела смотреть, но знала: уже поздно, все уже читают какую-то новую сплетню. Кто-то ахнул:

— Ты об этом знала?

— Да ладно… прямо сейчас?

— Вот это жесть…

Гермиона достала планшет, пальцы слегка дрожали, но не от вечернего холода, а от холода внутри. Экран засветился.

💔 Полевые заметки

Сегодня кое-кто выйдет на поле с грузом тяжелее бладжера, ведь самые опасные удары судьба наносит не на поле.

Говорят, что одна из звёзд сегодняшнего матча играет особенно хорошо, когда верит, что её любят и ждут.

Интересно, что будет, если надежда сменится разочарованием?

К слову… мило смотрятся вместе, не так ли?

XOXO, Gossip Witch

Под текстом — движущееся фото, немного размытое, снятое издалека, но узнаваемое. Рейвенкловская гостинная, парень с тёмными волосами сидит на диване, а его рука — слишком уверенно расположилась на талии девушки. Они смеются, наклоняются друг к другу и целуются.

Гермиона почувствовала, как внутри что-то со скрежетом переключилось, словно старая ржавая стрелка рельсов. Боже… Она сразу поняла, о ком речь. Ариадна Флинт. Лучшая охотница Слизерина, хладнокровная, точная, почти безупречный игрок, та, на кого делали ставку. О ней говорили, что она играет не ради славы, а ради победы. И, конечно, её парень — старшекурсник с Рейвенкло, постоянно мелькающий рядом с ней, держащийся так, будто она — его личная награда. Или БЫЛА наградой, пока он не нашёл что-то получше.

Гермиона покрутила головой, стараясь в оживлённой толпе найти нужное лицо. Ариадна стояла неподвижно и смотрела прямо перед собой, будто пыталась удержать равновесие, потом подняла глаза на трибуны в поисках знакомых лиц.

— О, Мерлин… — прошептала Джинни.

По толпе прокатилась волна шёпота. Кто-то уже тыкал пальцем, кто-то хихикал, а кто-то просто смотрел с сочувствием.

— На позиции!

Ариадна бросила резкий клич своей команде. Её голос был ровным и, казалось, не выдавал никаких эмоций.

Новая сплетня была не просто жестокой, это было холодный расчёт. Гермиона смотрела на поле, где игроки уже поднимались на мётлы, воздух начинал гудеть от магии и напряжения, и секунды до свистка тянулись слишком долго.

Матч начался, и вместе с ним — цепная реакция, которую уже невозможно было остановить. Первые минуты прошли стремительно. Слизерин пошёл в атаку, резко и агрессивно. Ариадна летела быстро, слишком быстро, как будто хотела перегнать собственные мысли. Она перехватила квоффл, уверенно рванула вперёд, и вдруг резко свернула, пропустив удар.

Мяч ушёл мимо.

— Что она делает?! — крикнул кто-то с трибун.

Гермиона сжала край скамьи. Она заметила: это была не ошибка в технике, а простая дрожь.

Ариадна снова взмыла в воздух, остервенело стиснув зубы. Однако теперь каждое её движение на метле выходило ещё более рваным, резким, напрочь лишённым прежней безупречной плавности. Её взгляд на долю секунды метнулся к трибунам Рейвенкло — туда, где стоял тот самый ублюдок, и этой мимолётной смены фокуса хватило с головой.

— ГО-О-О-Л! — в один голос взревели гриффиндорские трибуны.

Самые разные эмоции били через край, фонтанировали взбесившейся стихией. Гермиона ощущала радость, но не чистую — в ней неотделимым компонентом мешались жалость и злость.

Игра шла дальше, но перевес уже чувствовался. Слизеринцы теряли слаженность, Ариадна ошибалась снова и снова, и каждый раз трибуны шумели громче. Когда Гарри поймал снитч, гул трибун взорвался, красное море вскочило на ноги, и только зелёный сектор будто осел, потускнел.

Гермиона вскочила со скамьи вместе со всеми, направляясь прямиком к ликующей команде. Празднование друзей было оглушительно громким, шумным, почти сбивающим с ног. Рон налетел на неё, крепко подхватил за талию и закружил в воздухе, счастливо смеясь. Гермиона невольно засмеялась вместе с ним, потому что его бьющая через край эйфория была заразительной.

— Мы сделали это, Гермиона! Ты видела?! — орал он ей прямо на ухо.

— Видела! Ты был просто великолепен!

Он буквально сиял изнутри. Его радость не имела двойного дна, и Гермиона малодушно позволила себе полностью разделить её на долю секунды. Однако где-то на самом краю сознания упрямо оставалась другая сцена: холодные карие глаза, сжатые бледные губы, одиночество посреди ревущей от восторга толпы.

Позже, когда победный шум стадиона немного утих, а уставшие игроки начали медленно расходиться, Гермиона незаметно отстала. Она увидела Ариадну у самого выхода со стадиона: лучшая охотница Слизерина неподвижно стояла в полумраке, бессильно опершись лбом о холодную каменную кладку. В своей спортивной форме она сейчас казалась намного ниже, хрупче и меньше, чем когда-либо на поле.

Гермиона сделала несколько шагов вперёд, приближаясь к ней и даже близко не понимая, зачем именно она это делает.

— Ты… — начала она и тут же осеклась.

Ариадна медленно обернулась на голос. Её милое лицо прямо на глазах покрывалось уродливыми пятнами, словно розовый лишай. Выглядело это жутковато, но от этой болезни, увы, даже мадам Помфри не знала спасительного лекарства.

— Поздравляю с победой. Вы действительно заслужили.

— Это было абсолютно нечестно по отношению к тебе.

Та горько усмехнулась и просверлила её глазами, видимо, в поисках скрытого смысла и не находя его.

— Жизнь вообще редко бывает справедливой, Грейнджер. Особенно когда кто-то решает поиграть в бога за чужой счёт.

* * *

Гостиная Гриффиндора сияла, как стопка дров, в которую только что бросили искру. Шум, смех, гул голосов, звон стаканов и чей-то восторженный крик, всё смешалось в один живой, пульсирующий поток. Воздух был густым от тепла, адреналина и победы.

Гриффиндор выиграл!

Гермиона стояла у стены, держа в руках кружку с чем-то тёплым (она так и не поняла, что это было, кто-то подсунул её в суматохе), и смотрела, как все празднуют. Джинни где-то в центре уже подпрыгивала вместе с Алисией и Кэти, Лаванда крутила шарф над головой, Дин громко распевал школьный гимн, путая слова.

Рон и Гарри были в самом эпицентре. Рон стоял среди друзей, его хлопали по плечам, тянули за рукав, Фред обнял его так крепко, что он едва устоял на ногах. Он смеялся так, как смеются только те, кто по-настоящему счастлив и не боится этого показать.

Гермиона вдруг поняла, что смотрит только на него. Не на праздник или вспышки магических огоньков под потолком, не на летающие конфетти, только на Рона — раскрасневшегося, взлохмаченного, с искренней, почти детской радостью на лице. И это было… чертовски приятно и больно одновременно, ведь Ариадна не выходила у неё из головы.

Рон наконец заметил её взгляд, их глаза встретились, и что-то изменилось в его выражении. Он пробрался сквозь толпу людей, извинился перед кем-то, наступил кому-то на ногу, пробормотал что-то вроде «ой, прости», и наконец оказался рядом.

— Ты всё видела? — Рон был всё ещё на адреналине. — Видела, как я отбил 5 мячей подряд?

— Видела, ты такой молодец.

Парень залился краской.

— Ну… не без везения.

— Не скромничай, — Гермиона качнула головой. — Ты заслужил этот вечер!

Рон посмотрел на неё чуть дольше обычного, будто проверяя, можно ли сказать что-то ещё.

— Пойдём? Тут… шумно.

Гермиона кивнула, и они выбрались из гостиной почти украдкой, скользнули в полутёмный коридор. Здесь было прохладнее и тише, лишь где-то вдалеке слышались приглушённые голоса, но они уже не касались их.

Рон прислонился к стене и выдохнул, словно только сейчас позволил себе вернуться в реальность.

— Я так счастлив.

Гермиона широко улыбнулась.

— Это… хорошо.

— Нет, правда, — его взгляд был серьёзным. — Не только из-за победы, а вообще, потому что… — он запнулся, — потому что ты здесь, со мной.

— Рон…

— Подожди, — Рон поднял руку, будто боялся, что она его перебьёт. — Я знаю, я иногда несу чушь. И я не всегда понимаю, как правильно сказать, ведь я совсем не оратор. Но я хочу, чтобы ты знала… — он вдохнул поглубже. — Я люблю тебя.

— Ты тоже умеешь красиво говорить, когда хочешь.

— Я серьёзно, — он шагнул ближе. — Я никогда раньше не чувствовал себя так. Не так, как с Лавандой или кем-то ещё. Это… другое.

Гермиона молчала, и он продолжил, будто дешёвый сидр, которым они с командой уже успели отметить победу, помог ему набраться смелости:

— Ты знаешь, что я не самый умный. И не самый… красивый. Но я стараюсь, правда. Я просто… хочу быть тем, с кем тебе хорошо. С кем ты можешь отключить голову.

Гермиона почувствовала, как тепло и тяжесть одновременно разливаются внутри. Он говорил искренне, в этом не было ни капли сомнений.

— Я счастлив, Гермиона, но иногда мне кажется, что ты… что ты не совсем здесь. Будто ты со мной, но часть тебя всё равно где-то далеко. И я боюсь, что однажды ты просто уйдёшь туда полностью.

Рон говорил тихо, почти шёпотом, будто признавался в первую очередь самому себе.

— Я не прошу тебя быть другой, — поспешно добавил он. — Просто… мне хочется, чтобы ты была со мной вся. Целиком.

Гермиона прикрыла глаза на секунду.

— Я… — начала она, но он мягко перебил:

— Это не претензия, дай мне договорить. Просто… если ты когда-нибудь почувствуешь, что я для тебя — просто остановка по пути… — он слегка вздрогнул, будто от сквозняка, — скажи. Я переживу. Наверное.

Гермиона сделала шаг вперёд и обняла его, Рон в ответ прижал её к себе так крепко, как будто боялся, что она исчезнет.

— Я здесь, — она уткнулась носом в его ключицу. — Я правда здесь.

— Хорошо.

Он улыбнулся — облегчённо, почти счастливо — и, будто решившись, наклонился ближе. Его ладони мягко легли ей на талию, Гермиона почувствовала тепло его сильных рук сквозь ткань свитера. Он поцеловал её, и это было приятно и знакомо, но потом что-то изменилось. Рон сделал ещё маленьких шаг ближе, и пространство между ними исчезло окончательно. Его поцелуй стал настойчивее, нетерпеливее, таким, в котором уже было ожидание чего-то большего. Рука скользнула выше по её животу по направлению к груди, и Гермиона вдруг испугалась: это происходит слишком быстро. Не то, чтобы она об этом никогда не думала, но… не здесь. Не сейчас.

— Рон… — девушка отступила на шаг назад.

Он замер. Удивление сквозило во взметнувшихся вверх рыжих бровях.

— Прости, я… — Рон растерянно потянулся к ней, но тут же одёрнул себя. — Я просто… подумал…

— Нет, ты ничего плохого не сделал! Просто… сейчас не время. И не то место.

Рон смотрел на неё внимательно, пытаясь понять, где именно свернул не туда.

— Я не хотел тебя торопить, — пробормотал он.

Гермиона сделала шаг ближе и осторожно коснулась его руки, заглядывая в глаза.

— Я знаю, Рон. Правда знаю. И мне… мне тоже очень хорошо с тобой. Просто… не сейчас. Пожалуйста.

Он кивнул, медленно переваривая её слова.

— Как скажешь.

Повисла пауза.

— Прости, если я тебя смутил, — наконец расстроенно добавил Рон.

— Не смутил. Ты был искренним. Это… ценно.

Где-то вдалеке снова раздался смех, хлопки, чей-то радостный крик, праздник продолжался, Гермиона же чувствовала странную смесь облегчения и грусти. Она не оттолкнула его, но и не позволила зайти дальше, и в этом было больше честности, чем она могла себе признаться.

Честность. Раньше ей наивно казалось, что честность — это простая, понятная штука, вроде таблицы логарифмов. Свод нерушимых правил: либо ты говоришь правду, как есть, либо лжёшь.

Чёрное или белое.

Этот год быстро ломал её детские ориентиры. Настоящая честность внезапно оказалась извилистой системой компромиссов с собственной совестью. Оказалось, можно отчаянно любить Рона за его простоту, но при этом трусливо прятать под подушкой экран с ночным чатом. Можно желать ему добра, но мягко выстраивать эту невидимую дистанцию, не давая зайти дальше. В этой уродливой границе сейчас было в разы больше правды, чем во всех её попытках выдавить из себя идеальную влюблённость.

Ложь всегда была для неё чем-то осязаемым — грязным пятном на безупречно чистой мантии, преступлением, которое требует умысла. Но её нынешнее молчание не было умышленным. Или всё-таки было? Она не врала Рону в лицо… или всё же врала? Она дозировала реальность, отсекая от неё те куски, которые гарантированно не поместились бы в рамки его привычного мира.

Оказалось, честность — это не отсутствие лжи, скорее, отсутствие потайных входов и выходов, а у неё за последние пару недель вырос целый лабиринт внутри. И в этой новой, пугающей геометрии её жизни Рон доверчиво оставался на залитой солнцем суше, пока сама она, со свистящим придыханием старой субмарины, медленно погружалась в самую тьму.

Гермиона проснулась от ощущения… тяжести, чего-то давящего бетонной плитой на грудь. Она лежала, глядя в потолок, и впервые за долгое время не хотела вставать с кровати, мысли мчались по орбите, наворачивали круги и неизбежно возвращались к одному и тому же — к Рону. К тому, как он потом весь вечер старательно улыбался на вечеринке, притворяясь перед всеми, будто ничего не произошло.

«Я не сделала ничего неправильного», — повторила она про себя, но мысль не приносила облегчения, потому что дело было не в правильности.

Она оделась медленно, чисто механически застёгивая пуговицы, туго завязала непослушные волосы, закинула сумку на плечо и вышла из спальни. В гостиной Гриффиндора было непривычно тихо для утра после победы, большинство, видимо, либо отсыпались, либо уже уползли на завтрак. У затухающего камина сидели несколько второкурсников и вполголоса спорили о вчерашних финтах в воздухе.

Гермиона прошла мимо, почти не разбирая слов. Рон тоже был там, сидел у дальнего стола с кружкой в руках и смотрел в неё так, будто надеялся найти на дне ответы на сложные вопросы. Гарри сидел напротив, что-то говорил, но Рон явно слышал лишь половину.

Интересно, в какой именно дурацкий символ сложилась заварка на дне для Рона, если верить шарлатанским бредням Трелони? Грустный купидон, сулящий скорую смерть от разбитого сердца? Или, может, силуэт ехидной летящей совы — знак того, что их тайный «карательный отряд» уже вовсю бомбардирует школу фальшивыми сплетнями? А может, узоры просто сложились в форму запертой двери, за которую она трусливо никого не впускает.

Гермиона замедлила шаг, сердце неприятно закололо, впрыскивая в кровь очередную порцию вины. Рон поднял голову, услышав её шаги, и их взгляды встретились. На секунду — только на секунду — между ними мелькнуло что-то, но Рон отвёл глаза первым.

— Утро.

— Доброе, — тихо ответила Гермиона, подходя ближе.

Она села рядом, оставив между ними небольшое расстояние. Гарри посмотрел с друга на подругу и, кажется, мгновенно всё понял.

— Я… э-э… пойду принесу ещё гренок, — спешно пробормотал Поттер, подрываясь с места и исчезая в проходе. Явно не планируя возвращаться сюда в ближайшие полчаса.

Рон покрутил кружку в пальцах, заставляя чаинки на дне снова пуститься в пляс, затем со стуком поставил её обратно на стол и поднял на неё усталый взгляд.

— Как ты?

— Нормально, — очередная ложь. — А ты как?

— Тоже, только немного голова болит.

Гермиона усмехнулась.

— Кто-то вчера выпил гораздо больше, чем следовало.

— Это да, — легко признал Рон. — Но точно не настолько, чтобы вообще ничего не помнить.

Последняя фраза тупым шурупом со скрежетом ввинчивалась ей прямо в голову, не желая ни доводить дело до конца, ни приносить хоть какое-то облегчение. Гермиона глубоко вдохнула, силой воли собирая хаотичные мысли в одну кучу.

— Слушай…

— Подожди, — он перебил её заранее заготовленную речь с ноткой раздражения. — Я не хочу, чтобы ты думала, будто я… злюсь. Или обижаюсь. Я просто сбит с толку.

— Тогда давай не будем делать вид, что ничего не произошло. Я не хочу, чтобы между нами была какая-то недосказанность.

Рон кивнул и уставился обратно на кружку, ставшую для него центром вселенной в данную минуту.

— Я вчера перебрал и перегнул. Мне после третьей бутылки словно бладжером по кумполу прилетело, и показалось, что если я не вывалю всё и сразу, то потом просто струшу. А когда ты отстранилась... Наверное, я хотел от тебя слишком многого.

— Это не потому, что я не люблю тебя, Рон!

Боже, как тяжело правильно донести свою мысль.

— Просто… мне нужно время, чтобы понять себя. Это не значит, что ты для меня не важен.

Рон усмехнулся, но в его голубых глазах озорной русалкой плескалась грусть. В этот момент он был так красив и печален, что слёзы невольно подступили к её горлу.

— Я знаю. Просто тяжело не думать, что, может, ты всегда будешь где-то чуть дальше, чем я могу дотянуться.

— Рон, — её голос охрип в попытках перебороть желание разреветься в ту же секунду, — я тоже люблю тебя. Где бы я ни находилась и о чём бы ни думала.

Он вздохнул.

— Я постараюсь это помнить. Правда.

Они посидели в тишине ещё немного. В ней уже не было неловкости, лишь усталость после странных выяснений отношений.

— Ты сегодня куда?

— В библиотеку. Потом, наверное, прогуляюсь. Нужно проветрить голову.

— Понял. Если… если захочешь позже поговорить — я буду в башне. Или на поле.

Гермиона натянуто улыбнулась.

— Хорошо.

Они поднялись почти одновременно, и когда она уже собиралась уйти, Рон вдруг тихо добавил:

— Я правда рад, что ты рядом. Даже если не всегда понимаю, как именно.

— Я тоже.

Гермиона развернулась и вышла из комнаты в коридор, но одна слеза предательски успела сорваться и упасть на её кофту. Ей нужна была Джинни, и как можно скорее.

* * *

💋 Сводки с фронта любви

Помните нашего загадочного Ромео? Кажется, он наконец перестал прятаться по углам. Вчера в гостиной Пуффендуя появился целый букет лунной вербены — цветка, который цветёт раз в год и, по поверью, признаётся в чувствах вместо своего владельца. Профессор Спраут уже недосчиталась трёх стеблей в оранжерее (соболезную, профессор).

А наша Джульетта, похоже, найдена: Ханна Аббот подозрительно довольна жизнью последние три дня и краснеет всякий раз, когда речь заходит о цветах.

Поздравляю, голубки. Я же говорила, что вычислю вас раньше, чем вы сами во всём разберётесь.

XOXO, Gossip Witch

* * *

Гермиона нашла Джинни в её спальне ближе к полудню, она сидела на кровати, поджав ноги, и теребила старую заколку. С виду подруга не думала ни о чём серьёзном, но Гермиона знала это выражение лица: её мысли витали где-то далеко за пределами Хогвартса.

— Можно? — Гермиона неуверенно остановилась в дверях.

Джинни подняла голову и улыбнулась.

— Конечно. Я всегда тебе рада, иди сюда!

Гермиона опустилась на край её кровати и долго сидела молча, прежде чем заговорить. Джинни не торопила её, просто была рядом, иногда слегка покачиваясь на пружинах.

— Я задам тебе… немного глупый вопрос.

— Самые важные вопросы обычно такими и кажутся, — Джинни пожала плечами. — Давай.

Гермиона помолчала ещё секунду, собираясь с мыслями.

— Как ты… поняла, что готова? Ну… с Гарри.

Джинни отложила заколку, села ровнее и посмотрела на Гермиону без присущей ей смешинки в глазах.

— Ты сейчас про «это» или вообще?

— Про… всё. Про то, как понять, что уже пора.

Подруга слегка задумалась прежде, чем ответить, а может быть просто искала нужные слова?

— Знаешь, я долго думала, что должна почувствовать что-то грандиозное, будто весь мир перевернулся с ног на голову, но всё было не так.

Она снова ненадолго замолчала, очерчивая взглядом завитки лепестков сакуры на постельном белье.

— Это было… естественно. Просто уверенность, что я рядом с человеком, с которым могу позволить себе любую вольность.

Гермиона слушала, не перебивая.

— Гарри не делал ничего особенного, — продолжила Джинни. — Мы ночевали вместе в моей комнате, целовались долго-долго, и я вдруг поняла, что хочу большего. И мы, не сговариваясь, просто позволили этому случиться.

Она улыбнулась, и её щеки слегка окрасились румянцем.

— Но это не значит, что так должно быть у всех. У каждого свой темп.

Гермиона задумчиво кивнула.

— А если… если этой уверенности нет?

— Тогда, может, ты просто ещё не готова, — девушка мягко коснулась щеки Гермионы, убирая выбившийся локон ей за ухо. — Или он просто не твой человек. Это не ошибка, Гермиона, тут нельзя ошибиться. Самое плохое, что можно сделать — это заставить себя, потому что «так надо».

— Но я ведь правда его люблю...

Джинни тепло улыбнулась, а Гермиона начала нервно теребить край одеяла и снова почувствовала подступающие к горлу слёзы.

— Я… Я всё время думаю, что со мной что-то не так. Когда он рядом, мне хорошо, спокойно, надёжно. Но когда он хочет большего, я словно… закрываюсь. Как будто внутри есть дверь, которую я не могу открыть, даже если очень стараюсь.

Девушка сглотнула, слёзы уже начинали затапливать глаза, от чего комната приобрела слегка размытые очертания.

— И мне стыдно. Потому что он не делает ничего плохого. Он настоящий, а я будто… не до конца с ним. Иногда мне кажется, что я сломана.

— Уж кто-то, а ты точно не сломана! Ты просто слишком много рефлексируешь. И иногда это мешает тебе просто жить.

Гермиона сжала губы уголками вниз, напоминая себе сломанную куклу.

— И ещё я боюсь, что если позволю себе пойти дальше, то потеряю что-то важное. Как будто перестану быть… собой.

— Любовь совершенно нерациональна, возможно, поэтому тебе так сложно. Да и бояться — это нормально. — Джинни на секунду закрыла глаза. — Ты думаешь, я не боялась переспать с Гарри? Меня от одной мысли об этом била дрожь. Но это случилось только потому, что я этого хотела. «Так надо», пф-ф, какой бред.

Гермиона нервно крутила на пальце локон, который снова выбился из-за уха.

— Я, наверное, ещё не дошла до этой точки.

— И это нормально, — твёрдо сказала Джинни тоном, не терпящим никаких возражений. — Если вдруг ты однажды поймёшь, что хочешь большего — ты будешь в этом уверена. На все сто процентов.

Гермиона легла на кровать и уставилась в потолок, чувствуя, как усталость медленно накрывает её ватным одеялом. Мир не требовал от неё решений прямо сейчас, и это было, пожалуй, самым важным открытием за весь день.

— Знаешь, — вдруг загадочным голосом сказала Джинни. — Кажется, нам отчаянно нужен день без мальчиков.

— Что?

— День. Без. Мальчиков. Никаких Ронов, Гарри, Невиллов, комментариев, взглядов и неловких пауз. Только мы: ты, я и Луна. И полное право делать что угодно.

— Это звучит… круто, — в уголках губ Гермионы уже пряталась улыбка.

— Отлично, значит, ты согласна. У тебя десять минут, я пока пойду найду Луну. И надень что-нибудь удобное! Мы не собираемся вести себя прилично.

Через полчаса девочки вышли из замка и направились к дальнему берегу озера. Было прохладно, но солнечно, и дорога была пустой, будто сам Хогвартс решил оставить их в покое.

— Итак, — Джинни расстелила разноцветную подстилку на пожухлой траве. — Сегодня никаких разговоров о мальчиках. Ну… почти никаких.

— Что за оговорки? Ты сама это предложила!

— Я сказала «день без мальчиков», а не «день без мыслей о них». Это разные вещи.

Луна кивнула:

— Мы можем говорить о них так, будто они — погодные явления. Иногда солнечно, иногда ветрено. Не наша вина.

Гермиона рассмеялась и приобняла Луну за плечи. Девушки достали тыквенные пирожки, яблоки и горячий чай в термосе, ели сидя на пледе, болтали о мелочах: о странных портретах в коридорах, о том, как Пивз снова устроил переполох, и о том, что профессор Флитвик, кажется, начал петь во сне.

Облака медленно плыли, принимая странные формы, и Луна рассказывала, на что они похожи: одно напоминало спящего жука, другое — перевёрнутый чайник.

— О! Вы видели сегодняшнее? Нашу Джульетту наконец рассекретили.

Джинни вдруг оживилась, роясь в сумке, затем включила планшет и прочистила горло.

— «Помните нашего загадочного Ромео?.. А наша Джульетта, похоже, найдена: Ханна Аббот подозрительно довольна жизнью последние три дня».

Луна задумчиво наклонила голову:

— Лунная вербена действительно иногда усиливает искренние чувства. Если верить старым травникам...

— Если верить старым травникам, половина школы уже давно должна была признаться кому-нибудь в любви с помощью кабачков, — Гермиона нахмурилась, но не от смеха. — И теперь Ханну будут трепать в каждом коридоре. Замечательно.

— Да брось, это же мило. — Джинни откинулась на локти. — Тайный поклонник, редкий цветок, никакого неловкого «привет». А Сплетница вычислила её раньше, чем поклонник сам успел признаться. Признай, это талант.

— Это не талант! Кто-то месяц собирался с духом, придумывал, как сказать без слов, тайком, чтобы не спугнуть… а Сплетница взяла и выложила всё на витрину.

Повисла короткая пауза. Джинни приподняла бровь, разглядывая подругу с тем самым охотничьим прищуром.

— Слу-у-ушай, — медленно протянула она, — я начинаю всерьёз думать, что у тебя личные счёты с Gossip Witch. Ты так этого Ромео защищаешь, будто он тебе родственник.

Гермиона открыла рот и закрыла обратно. Сказать ей было нечего — потому что Джинни была права, только не там, где думала. Она защищала право человека иметь что-то тихое, своё, неподписанное, что страшно вытащат на свет. Где-то на дне сумки, в выключенном планшете, у неё лежала ровно такая же тайна — зелёная точка, которая загоралась в четыре утра, и от одной мысли, что её однажды кто-то «вычислит и выложит», по спине пробегал холод.

— У меня нет никаких счётов, — наконец сказала она. — Просто… не люблю, когда чужое делают общим. Вот и всё.

Луна перевела взгляд с одной на другую и тихо добавила:

— А мне кажется, цветы — это чудесный способ сказать «я думаю о тебе», когда слова кажутся слишком громкими. — Она помолчала. — Жаль только, что теперь об этом думает вся школа, а не она одна.

Гермиона благодарно посмотрела на неё. Иногда Луна попадала точнее всех, сама будто не замечая, во что именно.

— Ладно, ладно, — Джинни примирительно вскинула руки, но любопытство в её глазах никуда не делось. — День без мальчиков, я помню. И без анонимных мальчиков тоже.

Они улеглись ближе, пока локти и плечи не начали соприкасаться сами собой. Джинни закинула руку за голову, а второй машинально потянула край шарфа Гермионы, подтягивая его выше к шее подруги.

— Дует ветер, — пояснила она, не открывая глаз от неба.

— Знаете, я всё время чувствую, что должна быть собранной. Понимать, что делать, как правильно, что будет дальше. А рядом с вами… будто можно дать слабину.

— Ты можешь быть умной и растерянной одновременно. Это не противоречие, — добавила Луна.

Гермиона улыбнулась.

— Ты чертовски права.

Они провели так почти весь день: гуляли, смеялись, придумывали глупые истории и даже спорили, кто из преподавателей тайно влюблён в Снейпа. Впервые за долгое время Гермиона не думала о том, что будет дальше.

Когда солнце начало клониться к закату, они медленно пошли обратно к замку.

— Спасибо вам, девочки. За сегодня.

— Всегда пожалуйста, — Джинни вглядывалась в лицо подруги, пытаясь найти там хоть каплю былой грусти. — Ты же знаешь, мы рядом.

— Даже если ты вдруг решишь, что хочешь сбежать от всего мира, — добавила Луна. — Мы просто пойдём с тобой. Или поможем сбежать тебе одной, если понадобится.

После прогулки и разговоров у озера подруги вернулись в башню с ощущением лёгкой усталости, которая бывает только после по-настоящему хорошего дня.

— Нам срочно нужно что-нибудь тёплое и сладкое, — объявила Джинни, снимая шарф. — Иначе я начну жаловаться на жизнь.

— Это угроза? — с улыбкой уточнила Гермиона.

— Это обещание. А ты знаешь, что я их всегда сдерживаю!

Луна, исчезнувшая на десять минут, вернулась с тремя бутылками сливочного пива, прижимая их к груди, как величайшую драгоценность.

— Я договорилась с Эммой с кухни, — сказала она с лёгким оттенком гордости. — Она сказала, что сегодня можно.

Девушки устроились прямо на ковре у камина. Джинни первой села, поджав под себя ноги, и тут же потянула Гермиону за рукав вниз рядом с собой. Луна устроилась с другой стороны, мягко прислонившись плечом к Гермионе. Пламя тихо потрескивало, создавая ощущение уюта, будто за пределами башни не существовало ни уроков, ни матчей, ни тревог.

— О-о, — протянула Джинни. — Сегодня пиво особенно хорошее.

— Возможно, это потому, что мы его заслужили?

— Или потому, что хорошим людям — хорошее пиво, — добавила Луна с полной серьёзностью.

Через какое-то время разговор стал рассыпаться на кусочки, мысли потекли мягче и свободнее. Джинни рассказывала, как однажды случайно подменила отвар для полировки мётел на средство для чистки котлов и потом неделю извинялась перед капитаном. Луна утверждала, что мётлы, между прочим, стали летать счастливее.

— Я почему-то уверена, что ты это придумала, — Гермиона попыталась представить эту картину.

— Возможно, — пожала плечами Луна. — Но ты ведь не можешь доказать обратное.

После второй бутылки Джинни вдруг вскочила.

— Всё. Нам срочно нужно что-то сделать. Не знаю что, но обязательно глупое.

— Мы уже пьём сливочное пиво на полу, — заметила Гермиона. — План выполнен.

— Нет-нет, нужно что-то…

Она метнулась в свою комнату и вернулась с коробочкой.

— О нет, — простонала Гермиона. — Только не это.

— О да! — радостно поправила её Джинни. — Мои магические краски для лица. Они смываются. Почти сразу. Ну… почти.

Луна заинтересованно наклонилась вперёд.

— Можно я нарисую у тебя на щеке полумесяц?

— Что-то мне совсем не хочется никаких рисунков на лице... — Гермиона скептически поджала губы.

— Если не понравится, всегда можно стереть, — возразила та.

Гермиона вздохнула, но сдалась. Она села на подушки, скрестив ноги, и невольно провела ладонью по волосам, пытаясь пригладить их.

— Не двигайся!

Луна легко перехватила её запястье, заставив подругу перестать суетиться. Она осторожно коснулась её щеки, придерживая подбородок, чтобы линия получилась ровной. Пальцы подруги были прохладными, и это приятно контрастировало с теплом от камина. Почувствовав мягкие прикосновения к коже, Гермиона решила просто довериться процессу и закрыла глаза.

Джинни тем временем начала рисовать себе на щеке что-то, напоминающее молнию, потом фыркнула:

— Ой, я похожа на злого ежа.

— На очень красивого злого ежа, — Луна мечтательно улыбнулась, осматривая успехи подруги.

Когда Луна закончила, она протянула ей маленькое зеркальце. На щеке Гермионы сиял аккуратный полумесяц: серебристая линия плавно расширялась к центру и снова сужалась к острым кончикам, идеально повторяя очертания молодой луны.

— Это символ перехода, когда ты уже не там, но ещё не здесь.

Гермиона замерла.

— Это… правда чудесно.

— Как и ты сама.

Джинни вдруг плюхнулась рядом и обняла их обеих разом.

— Я люблю вас! — объявила она не слишком чётко, прижимаясь щекой к виску Гермионы. — И если кто-то скажет, что девичьи вечера — это глупо, я запущу в него подушкой.

— Угроза принята, — хмыкнула Гермиона.

Они ещё долго сидели так: то смеясь и болтая о пустяках, то просто молча греясь у огня. Сливочное пиво закончилось, но лёгкость осталась. Когда наконец стало совсем поздно и огонь в камине начал угасать, Гермиона поняла, что этот день — с его странными разговорами, признаниями и смехом — был именно тем, чего ей так не хватало.

Гермиона проснулась в 7:30, без тревоги и без того сна, который хотелось бы удержать хотя бы на мгновение. В комнате было прохладно, серый утренний свет пробирался сквозь занавески, и всё выглядело так, будто день ожидается невероятно унылый и скучный.

Она завязала волосы и проверила сумку: разные мелочи, перо, палочка, книги, планшет. На последнем она задержала взгляд на секунду дольше, чем следовало, но тут же убрала его внутрь.

В Большом зале она села рядом с Гарри, но почти не участвовала в разговоре. Когда пришёл Рон и начал что-то рассказывать про тренировку или очередную выходку Джорджа, она ловила себя на том, что слышит слова, но не смысл. Звуки проносились мимо, не задерживались в голове. Как бумажные кораблики, пущенные детской рукой в дождевые потоки, они размокали, тяжелели и шли ко дну, оставляя после себя лишь едва заметные разводы чернил на серой воде.

— У тебя всё нормально? — спросил Гарри между делом.

— Голова болит.

Это было правдой, хоть и не единственной.

Рон держался удивительно корректно, и это было… непривычно. Обычно он либо лез с вопросами, либо обижался и замыкался, сейчас же просто был где-то рядом, иногда бросал задумчивый взгляд в её сторону, убеждался, что она здесь, и возвращался к своим делам. Это делало всё ещё сложнее.

После обеда она отказалась идти с Джинни гулять, сославшись на усталость, та прищурилась, но не настаивала. Гермиона вернулась в спальню, села на кровать и долго смотрела в одну точку на стене. Она сделала ничего неправильного, но всё равно чувствовала вину, разлитую внутри, как слабый соляной раствор.

Гермиона не плакала, ещё чего, плакать? Она хоть и девчонка, но не плакса! Девушка ухмыльнулась и тут же поймала себя на том, что улыбка быстро сошла на нет. Мерлин, неделя обещала быть невероятно долгой.

Планшет лежал рядом, она не трогала его уже несколько дней, но… нахер. К чёрту уныние.

Arithmancer: У тебя случайно нет зелья от боли в голове?

📩 PureSoul: Зелья нет, но могу прописать «Аваду», гарантирую: проблемы с головой исчезнут навсегда.

Гермиона фыркнула, и пальцы застучали по стеклу.

Arithmancer: Хм. А побочные эффекты?

📩 PureSoul: Небольшие. Отсутствие мыслей. Отсутствие обязанностей. Отсутствие тебя как физического объекта.

Arithmancer: Звучит заманчиво, но я пока не готова к такому радикальному подходу.

📩 PureSoul: Жаль. Всё не так плохо?

Arithmancer: Просто голова гудит. Такое ощущение, будто я думаю за троих.

📩 PureSoul: А остальные двое хоть благодарны?

Arithmancer: Сомневаюсь, что они вообще заметили.

📩 PureSoul: Классика.

Гермиона отвлеклась на шум в коридоре, но новое уведомление быстро привлекло обратно её внимание.

📩 PureSoul: Хочешь совет? Непрофессиональный, зато бесплатный.

Arithmancer: Если он не связан с отрыванием головы и запрещёнными заклятиями — да.

📩 PureSoul: Я иногда представляю, что у меня в голове есть кнопка «Выкл». Не работает, но сам процесс представления немного помогает.

Arithmancer: Я бы нажала её с такой силой, что сломала бы механизм.

📩 PureSoul: Занимаешься спортом? Моё уважение.

Arithmancer: Сомнительный комплимент.

📩 PureSoul: Я вообще мастер сомнительных комплиментов.

Гермиона замерла, не зная, что ответить. Внутренние часы отсчитали пару минут, и пауза начала затягиваться.

Arithmancer: Знаешь, иногда от меня ждут какой-то реакции или решения, а у меня внутри — каша.

📩 PureSoul: Каша — это нормально, хуже, когда внутри идеальный порядок. Обычно это значит, что кто-то врёт. Себе, чаще всего.

Arithmancer: У меня обычно идеальный порядок…

📩 PureSoul: К сожалению, у меня тоже.

Она перевернулась на спину, глядя в потолок.

Arithmancer: А ты… ты всегда такой спокойный в переписке. На всё есть своё мнение, хоть в рамочку вешай. В жизни ты тоже такой?

Долгая пауза. Очень долгая.

📩 PureSoul: Нет. В жизни я гораздо хуже.

Arithmancer: Как именно?

📩 PureSoul: Резче. Злее. И намного реже говорю то, что на самом деле думаю. В жизни я бы тебе не понравился.

Почему-то это вызвало у Гермионы улыбку.

📩 PureSoul: Уверен, ты бы мне тоже.

Arithmancer: О да, в этом я не сомневаюсь. Тогда переписка выигрывает.

📩 PureSoul: Определённо. Здесь хотя бы можно сделать вид, что я нормальный.

Arithmancer: Мне кажется, ты и так нормальный. Ну… насколько вообще можно быть нормальным.

📩 PureSoul: Это лучший отзыв, который я получал за последнее время.

Arithmancer: Спасибо, что помогаешь мне отвлечься. Голова всё ещё на месте, но гудит меньше.

📩 PureSoul: Всегда рад быть альтернативой зельям. Побочных эффектов меньше.

Arithmancer: Сомневаюсь.

📩 PureSoul: Ладно, один есть. Привыкание.

Она тихо рассмеялась и, прежде чем успела передумать, написала:

Arithmancer: Тогда, наверное, до завтра. Если я не решу оторвать себе голову.

📩 PureSoul: Если что — я рядом. С плохими советами и сомнительным юмором.

* * *

💋 Джентльмены удачи

А вы знали, что в наших подземельях работает целое подпольное казино? Блейз Забини был замечен с колодой карт и парой обчищенных однокурсников.

Азартные игры под носом у профессора Снейпа — это, конечно, дерзко. Интересно, кто на этот раз остался без дорогущих трусов?

Заходите на огонёк, ставки принимаются. Ваша покорная слуга уже сделала несколько.

XOXO, Gossip Witch

* * *

Гермиона лежала на кровати и вдруг поймала себя на том, что улыбается. Она уткнулась носом в подушку, пытаясь спрятать эту улыбку, но без особого успеха. В этот момент в комнату почти вбежала Джинни и, заметив, что Гермиона уже не спит, без приглашения плюхнулась к ней на кровать.

— Гермиона Грейнджер! — протянула она, прищурившись. — Либо ты выспалась, либо произошло что-то крайне подозрительное.

— У меня прошла голова.

Гермиона пожала плечами, подтягивая одеяло и делая вид, что именно в этом всё дело.

— Ну неужели! Тогда вставай быстрее и пошли завтракать, потому что я сейчас съем слона. Целиком.

С этими словами она решительно направилась к шкафу Гермионы, явно с намерением ускорить процесс.

Через несколько минут они уже спускались в Большой зал. Рон и Гарри сидели за столом и, заметив их, приветливо махнули рукой.

— Гермиона, — окликнул Рон.

Она остановилась у его скамьи.

— Слушай… мне это надоело. Я соскучился.

В его голосе не было упрёка, только усталость и искренность, от которых внутри у неё что-то сразу смягчилось.

— Я тоже.

Рон выдохнул так, словно всё это время держал воздух в лёгких, не решаясь его отпустить.

— Тогда… мы в порядке?

Гермиона кивнула, не раздумывая.

— В порядке.

И в этот момент внутри неё действительно танцевала неприкрытая эйфория. Рон улыбнулся, поднялся и тут же обнял её, утыкаясь носом в её не до конца уложенные волосы. Гермиона ответила, позволив себе задержаться в этом объятии чуть дольше обычного. Ей было важно почувствовать его рядом, физически, убедиться, что он здесь, что они здесь, рядом, вместе.

Друзья, конечно, всё заметили, и начались шёпоты, улыбки, поддразнивания. «Милые бранятся» быстро стало шуткой утра, и Гермиона даже поймала себя на том, что улыбается вместе со всеми. Она подумала, что, наверное, так и выглядят первые кризисы: неловкие, без громких слов и драм. Просто момент, когда что-то не совпало. Маленькая ссора. Трудность. А у кого их не бывает?

День прошёл по плану, точнее — выверенно, словно под мерный ход часов. Рон был рядом, но не навязчиво: то оборачивался к ней на уроках, то шептал что-то глупое в коридоре, то просто шёл рядом, не отпуская её руку, и в этом было что-то успокаивающее, такое привычно-тёплое.

После обеда Джинни и Гермиона улизнули на летучку следователей, как в шутку это назвала подруга, но по первому взгляду на друзей было понятно одно: никто не был настроен на победу.

Дин сидел за столом, без особого энтузиазма тыкая в экран планшета, а Невилл задумчиво смотрел в окно, даже забыв принести чайник. Это само по себе настораживало.

— Так, — Гермиона положила руки на стол и заняла своё место. — Давайте с самого важного, кто читал последний выпуск Gossip Witch? Впрочем, Дин, озвучь его ещё раз, пожалуйста.

Парень послушно открыл пост и зачитал его, хотя голос оставался слегка скучающим, будто он сам уже жалел о том, что протирал штаны здесь вместо веселья с Симусом.

— Мне нравится эта сплетня, — наконец призналась Джинни.

— Что именно?

— Кто-то проигрывает трусы в карты! Меня интересуют детали.

Гермиона нетерпеливо постучала пером по столу.

— Давайте сосредоточимся.

— Мы и пытаемся, — раздражённо выдохнул Дин. — Уже сколько дней пытаемся!

Он повернул планшет к остальным.

— Ни одного совпадения!

Словно их ловушки никогда не существовало.

— Есть только два варианта, — начала Гермиона.

Джинни тут же возразила:

— Или три!

— Хорошо. Три. Первый вариант: Gossip Witch не входит в наш список подозреваемых.

Невилл кивнул.

— Самый очевидный.

— Второй вариант — кто-то из подозреваемых заподозрил проверку и намеренно ничего не использовал.

— Тоже возможно, — Дин согласно качнул головой.

Джинни нетерпеливо крутилась на стуле, как юла, и выпалила прежде, чем Гермиона закончит мысль.

— А третий вариант — кто-то предупредил о ловушке!

Гермиона вздохнула, предполагая, что этот разговор рано или поздно случится. Дин оживился и даже более внимательно начал прислушиваться к разговору.

— Вообще-то... теоретически она права.

— Спасибо, Дин.

— Всегда пожалуйста!

Невилл нервным движением убрал планшет с центра стола подальше, опасаясь, что друзья сейчас разругаются.

— Мне не нравится этот разговор.

Все повернулись к нему.

— Почему?

— Потому что через пять минут мы начнём подозревать друг друга.

Джинни скрестила руки.

— Я никого не подозреваю.

— Ты буквально минуту назад предположила утечку.

— Это другое.

— Почему это?

— Не знаю! Но другое.

Гермиона потёрла переносицу, разговор становился всё менее продуктивным.

— Хорошо, давайте посмотрим на ситуацию иначе. — Она ткнула пером в публикацию про казино. — Зачем Сплетнице вообще про это писать?

— Чтобы подставить Забини? — пожал плечами Дин.

— Допустим. А что в итоге получилось?

Невилл задумчиво моргнул.

— К нему теперь, говорят, очередь стоит. Симусу вчера весь вечер уши прожужжали, что он тоже хочет сходить попробовать.

— Прожужжали, — подтвердил Дин.

— Вот именно. Забини не подставили. Ему сделали рекламу. — Гермиона побарабанила пером по столу. — Если автор хотел его сдать — он провалил задачу. Если хотел разрекламировать — справился блестяще. Тогда вопрос: автор — враг Забини или его деловой партнёр?

Джинни оживилась:

— Партнёр! Они в доле!

— Или враг, который не подумал, — возразил Невилл.

— Или враг, который как раз хотел, чтобы дело Забини стало слишком заметно для Снейпа.

— То есть он подставил его, разрекламировав?

— Именно.

— То есть одна и та же сплетня — это и подстава, и реклама одновременно?

— Получается, да.

Друзья несколько секунд смотрели друг на друга, этим диалогом можно было проводить тест на адекватность, который бы не прошел ни один человек, сидящий в этой комнате.

Джинни простонала:

— Я ненавижу это расследование.

— Уже?

— Мы только что пришли к выводу, что одна публикация одновременно доказывает, что автор Забини и друг, и враг, и деловой партнёр!

— Это действительно раздражает, — признал Дин.

Невилл невесело усмехнулся.

— Кажется, мы снова зашли в тупик...

Гермиона опустила взгляд на свои записи: список подозреваемых больше не выглядел таким убедительным. Раньше каждая новая публикация будто бы добавляла деталей, теперь — наоборот. Чем больше они узнавали, тем меньше понимали, и это уже начинало нешуточно кружить голову, тем более что сплетнице вообще не нужно извиваться, чтоб добыть информацию, ведь у нее была анонимная предложка: любой мог прислать что угодно про кого угодно, и автору даже не надо ничего знать самому, ей лишь остается просто… опубликовать.

Друзья единогласно решили разойтись, надеясь выместить раздражение за такую непродуктивную беседу на ком-то другом.

Вечером, когда гостиная опустела, а свет от камина стал мягче и теплее, Гарри с Джинни куда-то тактично исчезли, будто по негласному соглашению. Рон и Гермиона остались наедине.

— Пойдём ко мне в комнату? — предложил он. — Нам бы… поговорить. Спокойно.

Девушка замерла всего на мгновение. Мысли хаотично перебрали варианты, но ни один не сложился во что-то ясное.

— Кажется, у меня под вечер опять голова болит... Скорее всего, у меня мигрень. Давай завтра?

Рон кивнул сразу, без вопросов.

— Конечно. Отдыхай.

Гермиона поднялась по лестнице, чувствуя странную тяжесть внутри, словно она снова что-то отложила в дальний ящик. В спальне никого не было, и рука сама потянулась сами-знаете-куда (нет, ну без пошлостей).

Arithmancer: Я хочу кого-то придушить, какой-то очень странный день, который меня и обрадовал, и высушил досуха.

📩 PureSoul: Это опасно? Обычно за этим следует что-то ужасное?

Arithmancer: Если что — обвиню тебя.

📩 PureSoul: Как скажешь. Мне не привыкать быть причиной.

Переписка потекла легко, ни о чём и обо всём сразу. О глупостях, о мелочах, о том, как иногда достаточно просто быть услышанным.

Часы пролетели незаметно, и когда она наконец отложила планшет, было уже далеко за полночь.

— Чёрт, — подумала Гермиона. — Чёрт, чёрт, чёрт.

— Блять, — думаю я. — Блять, блять, блять.

Редко когда мысль приходит в голову в таком виде и оказывается при этом идеально точной. Обычно я предпочитаю говорить аккуратнее, с ленцой и с зазором между собой и сказанным, как с горячим котлом, к которому не подходят без перчаток. Сейчас — не тот случай.

Я лежу на спине и смотрю в потолок спальни, где трещины на камне складываются в узоры, которые я знаю наизусть, как родовое древо. Этот — трезубец, которым меня в детстве пугал отец, рассказывая про маггловские наказания. Этот — змея, если прищуриться. Этот — просто трещина, и ничего больше, как и всё остальное в моей жизни, если перестать искать в нём смысл и героическое толкование.

Я не должен был писать, это первое правило, самое простое и самое очевидное. Второе — не продолжать, если уже начал. Третье — не вовлекаться. Я нарушил все три и при этом умудрился ещё с удовольствием.

Планшет лежит рядом, экран тёмный, но я всё ещё чувствую его присутствие так, как чувствуют чужой взгляд в спину: точечно, неприятно, не сбрасывается.

«Если что — я рядом».

Я не только полез не туда, куда не следовало, но и оставил дверь приоткрытой, как ребёнок, удравший в кладовку за вареньем и забывший задвинуть стул. Возьми, кто хочет. Заходи, кто сможет. Я перевожу взгляд на стену и резко выдыхаю, в спальне тихо: Блейз, как обычно, где-то шляется (этому ушлёпку всё нипочём), Тео, кажется, уснул над книгой, его ровное дыхание долетает с соседней кровати, не сбиваясь даже когда он храпит — наверняка отрепетировал, я в этом уверен.

Никто не видит моего лица, и это, пожалуй, единственная причина, по которой я ещё не вскочил и не начал крушить мебель. Бесит, что выбесило меня не то, что она написала, а как легко ей это удалось. Никаких подходов, ни одной заготовки, ни малейшей попытки произвести впечатление — она просто отправила сообщение, между делом, словно мы знакомы по жизни, словно это нормально — писать кому-то и рассказывать о собственной голове, как о соседке по помнате. Я не пишу никому ничего подобного даже про себя, даже мысленно, даже в темноте, даже Снейпу, когда тот спрашивает в лоб. А она — пожалуйста, держи, чужой человек, моя каша.

И самое отвратительное в этой истории то, что её каша вдруг подошла к моей по консистенции.

Какого хера я иногда вижу в ней себя? Я знаю это чувство, когда голова гудит от чужих ожиданий, как треснувший колокол, и звук всё равно идёт, и каждый удар отдаётся в зубах. Когда все ждут, что ты скажешь что-то правильное, сделаешь что-то точное, не подведёшь, оправдаешь, а внутри у тебя сидит маленький бледный мудак, у которого в голове даже не каша, а вакуум, и он улыбается тебе оттуда вежливо и не помогает ничем. Когда ты уже давно живёшь не для себя, но ещё не превратился в того, кем тебя хотят видеть, и потому застрял в переходе, как воздух в форточке: дует со всех сторон, и не туда, и не сюда.

Ненавижу узнавать себя в других. Это первый признак, что я не такой особенный, как меня учили считать.

Я поворачиваюсь на бок и упираюсь лбом в холодную подушку. Камень под кроватью отдаёт сыростью, от которой вечно мёрзнут ноги, даже если ты делаешь вид, что тебе всё равно. Я делаю вид почти всю жизнь, получается так хорошо, что иногда я и сам ведусь.

Она писала, а между строк читалось: «со мной что-то не так?», и я… я ответил честно. Я. Малфой. Честно. Я сажусь, провожу рукой по лицу и обнаруживаю, что щека под пальцами горячая, а ладонь — нет, обычно бывает наоборот. Тело тоже сбито с толку и не знает, какую позу принять под новые обстоятельства.

Мысль упрямо вертится в голове, и я не могу её перебить: от этого короткого диалога мне стало легче. Ненадолго, не на годы, не на день даже, но достаточно ощутимо, чтобы заметить разницу между «до» и «после». Я не помню, когда в последний раз чувствовал что-то подобное без расплаты. Обычно за облегчением приходит счёт, как в дорогом ресторане: ты сначала ешь, потом тебе показывают цифру, и ты понимаешь, что улыбался не зря только следующие тридцать секунд. Здесь я просто ещё не знаю, какой цифрой за это заплачу.

Я встаю, подхожу к окну. За стеклом — Чёрное озеро, неподвижное зеркало, в которое я предпочёл бы не заглядывать сегодня. Где-то на верхних этажах кто-то смеётся, но звук глохнет, не долетая до нас, словно вода в озере не пропускает чужой смех в подземелья — нам сюда такое не положено, у нас тут своя атмосфера.

И всё же.

Я думаю о том, как она обронила про «идеальный порядок», как будто это нормально — иметь внутри идеальный порядок и узнать, что это симптом, а не достижение. Думаю о том, что именно такие люди чаще всего ломаются первыми, потому что у них всё разложено и нечем смягчить удар.

— Не твоя проблема, — шепчу я себе.

И сам слышу, как фальшиво это звучит. Малфою объяснять Малфою, что его не касается чужая голова, — всё равно что взяточнику объяснять взяточнику, что воровать нехорошо. Мы оба знаем, как поступим в следующий раз.

Я не знаю, кто она, и знать не хочу — именно поэтому наше общение безопасно. Безопасно? Это слово сидит у меня во рту как в ботинке камешек, на который я уже наступил.

Возвращаюсь к кровати, беру планшет, включаю экран — чисто проверить, не написал ли я чего-нибудь, о чём пожалею утром. Диалог молчит, последнее сообщение — моё. Дисциплина, спасибо хоть на этом.

Я блокирую экран и откладываю планшет подальше, как будто расстояние между ним и моей рукой может что-то решить. Идиотский жест, я знаю. Закрываю глаза. Завтра будет обычный день, я снова стану тем, кем должен, надену собственную маску и не сниму её до отбоя. Сегодняшнее — просто трёп, иллюзия близости, просто чьи-то буквы на чьём-то экране. И всё же, прежде чем окончательно уснуть, я ловлю себя на мысли, от которой хочется снова выругаться: если она напишет ещё раз, я отвечу.

— Блять, — думаю я.

В этот раз — устало, по-хозяйски, как человек, который сжился с неизбежным.

* * *

— Блять, — думаю я ещё раз, уже утром, когда выходной встречает меня тяжёлым, липким ощущением усталости, как старая мокрая мантия, наброшенная с чужого плеча.

Выходные в Хогвартсе — отдельная пытка для тех, у кого нет легального предлога не думать. Формально я свободен, фактически — у меня появляется слишком много времени, чтобы оставаться наедине с собственной головой, а это изыски, которые я себе не могу позволить.

Я просыпаюсь поздно, но не потому, что выспался, — просто тело наконец признало, что дальше сопротивляться бессмысленно. В спальне тихо, в гостиной тоже, Слизерин на выходных вымирает выборочно: остаются те, кто слишком устал, и те, кому некуда идти. Я, видимо, оба варианта одновременно.

Поднимаюсь, привожу себя в порядок медленно, по пунктам, как по списку — потому что в списке привычнее. Внутри что-то тянет, будто незакрытая скобка в формуле: формула считается, но ты знаешь, что где-то висит хвостик, который потом всё испортит. Стараюсь ни о чём не думать. Получается с тем же успехом, с каким обычно получаются заклинания у Лонгботтома.

Я всё-таки беру планшет в руки, но не для того, чтобы кому-то написать, нет. Просто проверить. Диалог молчит, и это… правильно. Так и должно быть. Прекрасно! Я убираю планшет обратно, чуть резче, чем нужно, и тут же злюсь на себя за этот «чуть резче»: тоже мне выдержка великих домов.

В Большой зал я не иду — там слишком много лиц, на которые сегодня не хочется реагировать в положенных пропорциях. Беру завтрак у домовых эльфов, они смотрят слишком внимательно, как будто видят не еду в моих руках, а что-то ещё, к чему еда — только повод. Не люблю, когда на меня так смотрят. Я огрызаюсь и отправляю их аппарировать с такой холодной любезностью, что один из них, кажется, всерьёз обиделся. Похуй.

Почти успеваю убедить себя, что день будет обычным, когда это происходит. Сначала — странное ощущение под кожей, словно кто-то провёл по запястью изнутри пальцем, точечно и медленно. Потом давление, тонкое и аккуратное, как игла, вводимая профессионалом. Метка. Не жжёт, как иногда, просто напоминает — мягко, по-хозяйски, так напоминают должникам, у которых платёж завтра, а владелец долга по дороге и решил, что приятный лёгкий звонок будет уместнее.

Я замираю. Сердце бьётся ровно — на это меня хватает, спасибо матери и её ледяным урокам в семь лет. Я оглядываюсь — глупо, конечно, как будто Тёмного Лорда можно физически встретить за поворотом коридора, — и направляюсь вглубь, туда, где меньше шансов наткнуться на кого-то случайного.

Контакт приходит не сразу, сначала только ощущение присутствия, как если бы кто-то невидимый шагнул ко мне ближе, чем приличия позволяют, и не собирается отступать. Потом голос в голове:

— Почему так долго?

Я сжимаю пальцы. Кожа на костяшках белеет, хорошо хоть это видно только мне.

— Я в школе, — отвечаю мысленно. — Ты это знаешь.

— Я знаю, где ты. Меня интересует не это. Как продвигается дело?

Вот оно. Я прислоняюсь к холодной стене, позволяя камню забрать часть напряжения. Камень забирает молча и ничего за это не просит — иногда мне кажется, что замок ко мне добрее, чем люди в нём.

— Я работаю, это не быстрый процесс.

Короткая пауза. Я знаю эту паузу, как знают паузу перед ударом — её можно засечь по секундомеру.

— Меня не интересует скорость, — медленно произносит он. — Только результат.

Конечно.

— Время не на твоей стороне, Драко. И не на стороне твоей семьи.

Вот тут внутри что-то неприятно сжимается, причём предательски точечно — в том самом месте, в котором у нормальных людей живёт сердце, а у меня, видимо, поселился её мстительный младший брат. Меня тянет блевать.

— Я понимаю. Я не подведу.

Я слышу, как произношу это, и одновременно — как наблюдаю за собственной реакцией со стороны. Малфой даже под Тёмным Лордом — Малфой, если бы существовал зритель, он бы аплодировал. К сожалению, зритель лишь один, и он сейчас в моей голове.

— Уж надеюсь. Ты умный мальчик. Не заставляй меня в тебе сомневаться.

Связь обрывается резко, без прощаний, не дослушав моё «всего плохого». Давление исчезает, и мир возвращается в привычные очертания: камень снова просто камень, коридор — просто коридор, а я — просто ученик со слишком бледным лицом для выходного утра.

Я не злюсь и не паникую — эти эмоции у меня давно перегорели, остались только их пепельные следы на стенках. Остаётся тяжёлое, вязкое осознание: времени действительно меньше, чем я думал. Не «мало», а меньше, это разные слова, в первом ещё есть запас, во втором — уже только убыток.

Возвращаюсь в спальню, закрываю дверь, сажусь на кровать. Руки слегка дрожат, и я ненавижу себя за такую банальную реакцию — мог бы хоть в этом проявить оригинальность, ну честное слово. Дрожь проходит через минуту, как всегда, видимо, у тела тоже есть свой регламент позора. Выходной заканчивается, не успев начаться. Я снова думаю о двери, о ключе, о том, что нужно быть быстрее, и всё же где-то на краю сознания упрямо сидит маленькая, раздражающе тёплая мысль: вчера ночью мне было легче, а сегодня — снова нет.

— Блять, — думаю я в третий раз за сутки.

Голос внутренний, но звучит так, словно я выдохнул его вслух — выжатый, сухой, без остатка.

У меня закончился словарный запас. Это диагноз.

* * *

— Малфой!

Голос Тео настигает меня в коридоре с боевой звонкостью человека, у которого ни одной мысли в голове не задержалось дольше пяти минут. Я почти успел добраться до библиотеки, где можно было ещё пару часов изображать, что у меня в жизни всё нормально. Не получилось.

— Стой, стой, стой. — Тео нагоняет меня и хватает за плечо. — Ну ёбаный ты в рот, ты на себя посмотри. Белый, как стена. Так и хочется на тебе хуй написать, честное слово. Освятить, так сказать, поверхность.

— Заманчивое предложение, Нотт. Поднимешься до уровня художественного оформления — стучи, я лично организую тебе мольберт.

— Я серьёзно. Ты сегодня в трауре по кому-то, или мне записать тебя в группу риска?

— Разве что в трауре по спокойному выходному, в который имел неосторожность встретить тебя.

Из-за поворота выплывает Блейз, он окидывает меня одним долгим взглядом и пожимает плечами.

— Действительно бледный, но это, может быть, освещение.

— Освещение, конечно, — фыркает Тео. — Только освещение у нас одно для всех, а лица такого ни у кого больше нет. Драко, ты помираешь, что ли?

— Если бы я помирал, Нотт, я бы делал это в более приличном обществе.

— Иди ты в жопу со своим обществом. Пошли с нами!

— Куда?

Блейз чуть улыбается уголком рта:

— У нас, как выясняется, теперь свой бизнес. Спасибо одной общественно-полезной публикации.

Я выгибаю бровь.

— Сплетница?

— Она самая. Сначала я хотел кого-нибудь придушить. — Голос Блейза остаётся ровным, но я вижу, как зло блестят его глаза. — А потом сообразил, что мне фактически выдали бесплатную рекламу.

— Бесплатную!

Тео машет рукой так, что едва не сбивает портрет со стены.

— Драко, ты не представляешь. К нам сегодня утром пришли два пуффендуйца. Пуффендуйцы, Малфой! Они дошли до подземелий. Самостоятельно. Я думал, они так далеко без сопровождения не гуляют.

— Один из них принёс часы, — добавляет Блейз. — Не самые плохие.

— А второй — клянусь — спросил, не принимаем ли мы ставки на исход экзамена по травологии. Может, приму.

Тео смеётся так, что эхо проходит по всему коридору.

— Не примешь, — мягко возражает Блейз.

— Приму.

— Нотт, хуй те в рот!

— Забини, хуйня на резине!

Они смотрят друг на друга секунду, и я понимаю, что эта мизансцена будет повторяться теперь регулярно. Блейз держит руль, Тео хочет жать на газ.

— Ладно, — наконец говорит Блейз, отворачиваясь от Тео так, будто закрывает тему. — Суть в чём, Малфой. Поток вырос в три раза, мы расширяемся. К концу недели у нас будет нормальное расписание, столы по интересам и — Нотт уверяет — книга ставок на школьные дела.

— Книга ставок, Драко. — Тео тянется ко мне с горящими глазами. — Представь себе: Сплетница даёт нам инфоповоды, а мы делаем на них деньги. Симбиоз. Меня прёт от этого слова, я его сегодня уже четыре раза употребил.

— И в каждый раз неправильно, — замечает Блейз.

— Похуй.

— Мы хотим, чтобы ты был в курсе, — Блейз снова поворачивается ко мне. — И, если будет настроение, — частью.

— Нет.

— Я даже не закончил.

— Тебе и не надо. Нет.

Тео страдальчески запрокидывает голову.

— Малфой, ты невыносим. У нас тут возникает золотое дно прямо под ногами, а ты «нет». Что у тебя такое в жизни происходит важнее, чем смотреть, как Макмиллан проигрывает фамильное серебро?

— Семейные дела, Нотт.

Я говорю это ровно настолько небрежно, чтобы не вызвать вопросов, и ровно настолько холодно, чтобы их и не задавали.

— Тебе не понять, у тебя семья жизнерадостная.

Тео фыркает.

— У меня семья ёбнутая, как и у всех. Просто я смирился.

— Я тебе передам открытку, когда смирюсь.

— Так.

Блейз снова перехватывает разговор, как человек, привыкший подбирать вожжи там, где их роняет Тео.

— Драко, мы не настаиваем. Если передумаешь — место есть, если не передумаешь — заходи просто смотреть. Это, по-моему, твой любимый формат.

В этом он прав. Смотреть со стороны я умею лучше всего, лучше, чем играть, лучше, чем выигрывать. С первого ряда видно, как всё летит к чертям, — я помню, как сказал это однажды кому-то, и помню чьё лицо, и заталкиваю это воспоминание поглубже, туда, где ему положено лежать.

— Может, и зайду, — пожимаю я плечами.

— Вот! — Тео сияет, как будто я уже вступил в долю. — Это слизеринское «да». Я узнал его сразу.

— Это слизеринское «отстань», Нотт.

— Это слизеринское «я подумаю», — поправляет Блейз. — Существенная разница.

— Главное, не приводи туда никого с факультета Поттера!

Тео уже разворачивается и идёт спиной вперёд, разговаривая теперь больше с потолком, чем со мной.

— Хотя если приведёшь Грейнджер — нам бы её аналитический склад ума на коэффициенты, я серьёзно...

— Нотт.

— Я просто думаю вслух!

— Думай тише.

Они уходят, переругиваясь так, будто уже забыли, что я ещё здесь. Я смотрю им вслед чуть дольше, чем нужно, глупо завидовать чужой лёгкости, особенно когда знаешь, что под ней — у кого-то одна семья, у кого-то другая, у кого-то лето, у кого-то Метка. Но я завидую, секунд десять, не больше, потом направляюсь куда и шёл.

У меня свои ставки, и они не принимаются в книге Забини.

🎼 Soundtrack — We Were Promised Jetpacks — Quiet Little Voices

____________________________________________________

Это случилось почти случайно. Они сидели в гостиной после ужина: Гарри что-то рассказывал Джинни вполголоса, Рон лениво перелистывал учебник, явно не вчитываясь, а Гермиона делала вид, будто проверяет записи по трансфигурации, хотя на самом деле просто краем глаза наблюдала за остальными.

— Кстати, — выпалила она раньше, чем успела передумать. — В субботу можно пойти в Хогсмид. Все вместе. Мы давно никуда не выбирались.

Рон опустил учебник так быстро, будто только и ждал повода.

— Серьёзно?

— Я за! — Джинни оживилась мгновенно. — Я скучаю по «Трём мётлам» сильнее, чем стоило бы признаваться.

— И по «Сладкому королевству», — добавил Гарри. — У них до сих пор лучшие ириски во всей Англии.

— Договорились, — подытожила Гермиона, и Рон тут же ухмыльнулся ей так, как будто она пообещала ему лично что-то гораздо большее, чем поход в деревню.

Гостиная постепенно наполнялась людьми. Кто-то принёс настольные игры, спор о правилах перешёл в спор обо всём подряд, и вечер незаметно растворился в смехе и пустяках.

Когда стало совсем поздно и большинство студентов разошлось по комнатам, Джинни догнала её у самой лестницы, ведущей в спальни для девочек.

— Я рада, что ты это предложила.

— Что именно?

— Хогсмид. Всё это. — Подруга неопределённо кивнула в сторону пустеющей гостиной. — Я же вижу, что у вас с Роном… ну, всё ещё осталось какое-то напряжение. Но я не лезу.

— Всё хорошо, Джинни. Правда.

Та подмигнула и скрылась за дверью.

Гермиона уже почти уснула, когда в её дверь нерешительно постучали — словно тот, кто стоял в коридоре, был готов немедленно развернуться и уйти, если ему не ответят. Она открыла и увидела Рона.

— Я… — он выглядел так, будто ему только что пришла в голову совершенно безумная и гениальная идея. — Не спишь?

— Нет. Что-то случилось?

— Да. То есть… нет. В смысле… — он окончательно запутался, шумно выдохнул и сказал проще: — Пойдёшь со мной? Прямо сейчас.

Они пробирались по погружённым в полумрак коридорам Хогвартса, отчаянно стараясь не шуметь. Рон вёл её за собой на удивление уверенно, словно давно знал этот маршрут наизусть и нагуливал по нему шаги каждый божий день уже который год подряд. Кое-где факелы давно погасли, но темнота нисколько не мешала его уверенности.

В аудитории Астрономической башни было темно и тихо. Дверь за ними закрылась почти беззвучно, и Гермиона вдруг остро осознала, насколько они выглядят… неправильно для этого строгого учебного места: двое студентов в домашних пижамах, сбежавшие из своих комнат посреди ночи, словно школьные правила на пару часов попросту перестали существовать.

Рон был в старой, явно пережившей не одну стирку футболке и мягких штанах, которые были ему чуть коротковаты. Он сразу направился к массивному телескопу немного слишком уверенно для человека, который на самом деле отчаянно волновался. Словно именно ради этого они сюда и пробирались. Словно всё остальное было лишь неуклюжим предлогом.

— Так, — сказал он с видом заправского знатока, — сейчас я покажу тебе кое-что действительно впечатляющее!

Гермиона устроилась на широком подоконнике, подобрав под себя колени, и тихо наблюдала, как он увлечённо возится с громоздкими настройками телескопа. Его рыжие волосы были растрёпаны сильнее обычного, а на щеке угадывался едва заметный след от подушки. В этой простой домашней пижаме он выглядел моложе и по-домашнему, почти беззащитно. Не тот Рон, который отбивает квоффлы на тренировках по квиддичу или спорит с ребятами на уроках, а просто... её Рон.

— Ты уверен, что знаешь, что делаешь? — она с трудом сдерживала улыбку.

— Абсолютно, — парень даже не оторвался от окуляра. — Ну… почти. Я просто перепроверяю угол. Это очень важно. Астрономия — штука тонкая!

— Разумеется, — Гермиона кивнула с самым серьёзным видом. — Особенно когда телескоп направлен строго в потолок.

Рон замер, ошеломлённо посмотрел на прибор, затем перевёл взгляд на неё и искренне, громко расхохотался.

— Ладно, ладно, может, и в потолок. Но ты же понимаешь… я создаю интригу!

Он принялся крутить рычаги ещё более усердно и наконец с гордым видом отступил в сторону.

— Давай. Смотри.

Гермиона наклонилась к окуляру и в тот же миг почувствовала, как Рон подошёл вплотную. Его плечо коснулось её спины, и сквозь тонкую хлопковую ткань пижамы это прикосновение ощущалось особенно отчётливо. Он наклонился следом, почти нависая над ней, и девушка поймала себя на мысли, что не отстраняется. Даже не думает об этом.

— Это… Юпитер? — она внимательно вглядывалась в сияющую точку.

— Да! — мгновенно оживился Рон. — Ну… почти наверняка он. Видишь те крошечные точки рядом? Это его спутники. Их, кажется, четыре. Или пять. Или… ладно, не суть важно.

Гермиона не выдержала, тихо рассмеялась и выпрямилась, оказываясь к нему лицом к лицу.

— Рон, ты только что под одно описание подогнал половину известных небесных тел.

— В нашем деле главное — уверенность, — он обезоруживающе пожал плечами. — Остальное приложится.

Рон стянул с себя объёмную тёплую толстовку, которую явно прихватил из спальни по дороге сюда, и бережно расстелил её прямо на холодный каменный пол.

— Садись, — он увлёк её за собой. — Отсюда обзор лучше.

Они устроились рядом, плечо к плечу, глядя в огромное окно, за которым мириады звёзд медленно скользили по бархатному чёрному небу. Гермиона подтянула колени к груди, Рон сдвинулся чуть ближе, и их ладони соприкоснулись. Его рука была такой тёплой, что ей захотелось прижаться к нему ещё сильнее.

Он недолго помолчал, а затем тихо произнёс, по-прежнему не глядя на неё:

— Ты мой лучший друг, Гермиона.

Она едва заметно вздрогнула, но промолчала, не решаясь перебить его.

— Ты и Гарри, — торопливо добавил он, будто всерьёз испугался, что она поймёт его неправильно. — У меня правда нет никого ближе. Ну… кроме семьи, конечно, но это совсем другое. Ты понимаешь.

Рон криво усмехнулся, упрямо рассматривая далёкие созвездия сквозь стекло.

— С вами двоими у меня весь мир как будто встаёт на своё место. Всё сразу становится просто и понятно. Я чётко знаю, кто я, где я и зачем вообще всё это нужно.

Рон наконец повернулся к ней, заглядывая прямо в глаза.

— И когда ты вдруг… отстраняешься, когда я чувствую, что ты где-то не здесь… у меня внутри всё сыпется, Гермиона. Я просто не понимаю, что мне делать без тебя рядом.

Он тяжело сглотнул, силясь подобрать правильные слова.

— И я до смерти боюсь, что это из-за меня. Или что я что-то упустил.

— Я никуда не исчезаю, Рон. Я всегда здесь.

Гермиона медленно подняла руку и мягко приложила ладонь к его груди, туда, где бешено стучало сердце. Через пару мгновений она подняла голову и посмотрела на него: в мягком сиянии звёзд Рон выглядел на удивление умиротворённым и каким-то особенно красивым. Его рыжие волосы тихо переливались в лунном свете, выигрышно контрастируя с глубокими тенями аудитории.

Гермиона потянулась к нему и поцеловала. Он мгновенно ответил, скользнув языком по её губам, и поцелуй стал горячее, но всё ещё оставался трепетным, как и всё между ними в эту ночь.

— Если нас поймает Филч, — прошептал он ей на ушко, — я скажу, что это был научный эксперимент.

— Какой ещё эксперимент?

— Влияние пижам и поцелуев на точность астрономических наблюдений. Чистая наука.

Гермиона рассмеялась и уткнулась лбом ему в плечо. Время текло незаметно, и в этой ночи не было ни загадок, ни тревоги, только тишина, звёзды и ощущение, что здесь и сейчас — хорошо.

* * *

💋 Эксклюзив: расследование расследований

До меня дошли сведения, что группа особо инициативных студентов организовала официальный штаб по моей поимке. Список подозреваемых, говорят, уже занимает три страницы. В него попали 16 людей, два призрака и один эльф.

Дорогие детективы, я тронута вашим вниманием! Продолжайте, это так мило.

XOXO, Gossip Witch

* * *

Суббота оказалось неожиданно солнечной — так бывает только в самом начале декабря, когда зима ещё не успела надоесть. Снег, выпавший пару дней назад, начал таять у обочин в мокрую серую кашу, но крыши домов всё ещё держали белые шапки, а воздух был прозрачным и колким. От дыхания вырывались маленькие облачка пара.

Они шли от ворот вчетвером: Гарри и Джинни чуть впереди, Рон и Гермиона сзади. Рон держал её за руку и улыбался с самой их встречи у входа, пытаясь поймать каждый её взгляд.

— В «Три метлы»? — обернулся Гарри через плечо.

— Тут даже не обсуждается, — отозвалась Джинни. — Пока туда не набежали все.

Они уже подходили к деревенской площади, когда им наперерез из-за лотка с пряниками выскочил Захариас Смит.

— Дорогие посетители Хогсмида! — заорал он так громко, что несколько прохожих обернулись. — Не желаете ли провести этот замечательный вечер в самом захватывающем заведении нашей школы?

— О, Мерлин, — простонала Джинни. — Это что ещё?

Захариас выглядел как человек, отбывающий пожизненный срок и старательно делающий вид, что доволен условиями содержания. Лицо его при этом выражало такую неестественную бодрость, что было ясно: кто-то платит за каждое лишнее «не желаете ли».

— В подземельях Хогвартса работает уникальное казино мистера Забини!

Он стремительно вырос перед их компанией, расставив руки, чтобы они не смогли его обойти.

— У нас выигрывают мётлы! Теряют достоинство! Заводят полезные знакомства!

— Ты издеваешься, Смит? — недоверчиво уточнил Рон.

— Я работаю, Уизли. — Захариас понизил голос до шёпота, чтобы услышали только они. — Я проиграл этому ушлёпку Нотту трёхдневную партию в «дурака» и теперь до вечера хожу по Хогсмиду с этой… презентацией.

Он снова повысил голос:

— ПРИХОДИТЕ К НАМ! ПЕРВАЯ ИГРА БЕЗ ПРОЦЕНТА ДЛЯ ЗАВЕДЕНИЯ! ОСОБЫЕ УСЛОВИЯ ДЛЯ КОМПАНИЙ ОТ ТРЁХ ЧЕЛОВЕК!

Джинни уже согнулась пополам от хохота.

— А если мы не хотим? — невинно поинтересовался Гарри.

— Тогда я обязан стоять перед вами ещё минимум две минуты и расхваливать преимущества, — мрачно сообщил Захариас. — Цитирую: «Пока не обработаешь каждого, как следует».

— Тебе уже отомстили заранее, — Рон сочувственно хлопнул его по плечу. — Слушай, мне даже немного жаль. Когда ты заканчиваешь?

— Должен был в шесть, но Нотт сказал, что если он услышит от хоть одной живой души в Хогсмиде, что я работал «без огонька», он добавит мне ещё день.

— Зачем тогда играть с Ноттом?

Гермиона действительно не понимала и даже не пыталась.

— Я был пьян, Грейнджер. Очень пьян.

Захариас закатил глаза и снова перешёл на громкое:

— В НАШИХ ПОДЗЕМЕЛЬЯХ ВЫ НАЙДЁТЕ АТМОСФЕРУ, КАКОЙ НЕТ НИГДЕ БОЛЬШЕ! Уходите, пожалуйста, пока меня не отправили ещё за кем-нибудь.

Они отошли, давясь смехом. Захариас немедленно набросился на следующую группу прохожих с такой же натужной энергией.

— Я бы заплатил, чтобы посмотреть на это второй раз, — выдохнул Рон, утирая слёзы.

— А я бы заплатила Нотту, чтобы он растянул это на неделю, — Джинни ухохатывалась в плечо Гарри. — Гениальный план.

— И, что характерно, эффективный, — заметил тот. — Я уже подумываю заглянуть. Чисто из любопытства.

— Только попробуй!

Джинни гневно ткнула его локтем.

— На что хочешь спорить, что Нотт там нагрел половину Хогвартса?!

— На что-нибудь, что я не проиграю.

В «Трёх Мётлах» было шумно и тепло. Они заняли столик у окна, заказали горячий шоколад и сливочное пиво, спорили о том, чей напиток лучше, перебивали друг друга и смеялись громче, чем следовало. Всё было легко, как будто напряжение последних недель действительно осталось где-то позади, растворилось в морозном воздухе.

Разговор как-то незаметно сполз в будущее — то ли потому, что в Хогсмиде всегда тянет помечтать, то ли потому, что когда вокруг чужие лица и чужая жизнь, начинает казаться, что и своя сложится во что-то определённое. Гарри уже что-то рассказывал про Лондонский магический университет и сильную программу по прикладной магии, а Джинни — про то, что у них там, кажется, и команда по квиддичу приличная, она узнавала.

— Вы уже всё решили? — удивлённо спросил Рон.

— Не «всё», — пожал плечами Гарри. — Но направление — да.

Гермиона почувствовала, как внутри что-то слегка кольнуло.

— Здорово... Вы правда планируете так далеко.

— А вы нет?

Вопрос Джинни прозвучал легко, без подвоха, но между ними всё равно возникла короткая пауза. Рон первым отвёл глаза.

— Ну… мы как-то не обсуждали, — он неловко пожал плечами. — Типа… ещё полно времени.

Гермиона кивнула.

— Да. Мы ещё не говорили о том, куда именно мы будем поступать.

Странно, что раньше она этого не замечала.

— Это не значит, что надо всё решать сейчас, — поспешно добавил Гарри. — Просто… иногда полезно хотя бы представлять.

— Представлять-то я умею, — буркнул Рон без раздражения. — Просто не всегда понимаю, что именно.

Джинни перевела взгляд на Гермиону, но та уже сосредоточенно изучала собственную кружку и не подняла глаз. Она представляла, как и Рон — умела это с детства, — но представляла почему-то отдельно: Лондонский магический отдельно, учебу отдельно, Рон отдельно, и почему именно отдельно, она додумывать прямо сейчас не хотела.

— Мы никуда не спешим, — сказал Рон, накрывая её ладонь своей. — Главное, что мы сейчас вместе.

— Главное, — эхом повторила Гермиона.

За окном промелькнул Захариас Смит, размахивая руками перед очередной парой невинных прохожих, и Джинни прыснула в кружку. Разговор закономерно вернулся к нему, и Гермиона была за это благодарна.

* * *

Вечером Гермиона снова оказалась в штабе раньше остальных. Это случалось и раньше, но тогда разница составляла несколько минут — сегодня прошло почти двадцать. Она успела разложить записи, пересмотреть старые публикации Gossip Witch и дважды переписать список подозреваемых, прежде чем дверь наконец открылась.

Невилл влетел первым, на ходу извиняясь:

— Прости. Профессор Стебль задержала меня в теплицах. Мы начали новый проект с ядовитыми лианами из Южной Америки, и одна из них решила, что моя рука выглядит очень аппетитно.

Он продемонстрировал свежую повязку.

— Она победила?

— Пока ничья.

Гермиона улыбнулась, но Невилл уже полез в сумку и вместо записей по расследованию извлёк оттуда конспекты по гербологии, потом ещё свиток, потом учебник, потом целую стопку домашних заданий.

— Я просто положу это здесь, — извиняющимся тоном сказал он. — Экзамены уже через месяц.

Гермиона хотела возразить, но не смогла: экзамены действительно приближались, и она сама вчера полночи сидела над эссе по чарам.

Следующей появилась Джинни — в квиддичной форме, с растрёпанной косой и совершенно измученным выражением лица. Она рухнула на ближайший стул и тут же положила голову на стол.

— Не двигайте меня.

— Тяжёлый день? — осторожно спросил Невилл.

— Я ненавижу квиддич.

— Но ты же обожаешь квиддич.

— Сегодня — ненавижу! Если кто-нибудь ещё заставит меня отрабатывать разворот на высокой скорости, я добровольно признаюсь во всех преступлениях, которые не совершала.

— Даже в том, что ты Gossip Witch?

— Да пофиг.

Она отпила чай из кружки Невилла, не уточняя у владельца разрешения.

Последним появился Дин, и сразу стало понятно, что мысленно он находится где-то ещё. Он сел за стол и выложил перед собой не записи по расследованию, а несколько свитков с чертежами.

— Что это?

— Проект. — Лицо Дина мгновенно просияло. — Мы с ребятами пытаемся сделать магическую систему навигации для замка. Представь карту Хогвартса, которая сама показывает кратчайший маршрут.

— Серьёзно? — заинтересованно подал голос Невилл.

Следующие пять минут Дин с воодушевлением рассказывал про движущиеся схемы, зачарованные коридоры и автоматический поиск кабинетов. Гермиона слушала молча, и в какой-то момент поняла, что её записи на столе остались лежать нетронутыми.

— Так, — она откашлялась. — Вообще-то мы собирались обсудить пост.

Все повернулись к ней с тем вежливым выражением, с каким смотрят на человека, прерывающего разговор, к которому он не имеет отношения.

— «Расследование расследований», — напомнила она, ткнув пером в свой планшет. — Она ответила нам лично. Открытым текстом. «Дорогие детективы, я тронута вашим вниманием». Это насмешка.

— Это правда насмешка, — согласился Невилл.

— Это даже немного забавно, — Джинни едва оторвала голову от стола и смотрела на подругу уставшим взглядом. — Меня бы тоже умилил собственный фан-клуб.

— Кхм.

— А что? Это и есть фан-клуб. Только наоборот.

— Она нас подколола, это значит, что мы её достали. А если мы её достали, значит, мы ближе, чем нам кажется!

— Или дальше, — пожал плечами Дин. — Зависит от того, как смотреть.

— Ясно, Дин, это прям как в анекдоте про нюанс.

— Что за анекдот? — Дин сразу оживился.

— Потом расскажу.

Гермиона сделала глубокий вдох.

— У меня есть идея. Раз предложка обнуляет наш список, надо проверить саму предложку. Что, если она вообще ничего не фильтрует? Печатает всё, что присылают?

Джинни подала признаки жизни.

— И как ты собираешься это проверить?

— Отправим три выдуманные сплетни. Совершенно нелепые, чтобы любой здравомыслящий человек их не пропустил. Если хоть одна выйдет в публикацию — она не фильтрует. Если ни одна — фильтрует, и тогда мы можем сужать круг по тому, что именно она пропускает.

Невилл моргнул.

— Это… вообще-то умно.

— Это умно, — подтвердил Дин уже бодрее. — Вперёд строчить херню!

— Голова ты, — согласилась Джинни и впервые за весь вечер улыбнулась. — Я хочу придумать одну из сплетен. Можно?

— Можно. Только без откровенно опознаваемого, чтобы потом нас не вычислили.

— Принимается. У меня уже три идеи, из которых хотя бы одна не должна быть про моего брата, — добавила она через секунду. — Хорошо, две идеи.

На минуту происходящее в комнате снова стало похоже на то, что было раньше: четверо людей, увлечённых одной задачей. Они быстро накидали три сплетни — одну Джинни, одну Невилл, одну Гермиона, а Дин записал их в блокнот с видом летописца, фиксирующего исторический эксперимент.

— Отправим завтра, с разных аккаунтов, — подытожила Гермиона. — И посмотрим, что выйдет в течение недели.

— Договорились.

Расходились они быстро: у Невилла ждали лианы, у Джинни — тренировка завтра в семь, Дин обещал кому-то посмотреть на наброски его карты. Гермиона осталась за столом одна, аккуратно убирая записи в папку.

Идея с предложкой её действительно зажгла, это было что-то новое, что-то, что можно проверить, измерить, получить ответ. И всё же — Гермиона сама не могла этого не заметить — друзья включились ровно настолько, чтобы согласиться. Не больше. Невилл записал сплетню скорее ради приличия, Джинни, конечно, искренне веселилась со своими версиями, но через минуту уже стонала про тренировку. Дин думал про карту.

Гермиона убрала папку в сумку и долго сидела, глядя на пустые стулья. Расследование не зашло в тупик, оно просто перестало так будоражить. У каждого была своя жизнь, дела, заботы, мир не вращался вокруг Gossip Witch так же, как не вращался вокруг экзаменов, квиддича или теплиц. Только она почему-то продолжала возвращаться сюда снова и снова, словно ответ был важнее самого вопроса.

После ужина в гостиной всегда становилось чуть теснее, чем днём: однокурсники подтягивали кресла ближе к камину, малышня раскладывала конспекты прямо на полу и громко спорили о домашнем задании. Огонь потрескивал ровно и лениво, от него шёл тот особенный запах тёплого камня и старого дерева, который со временем перестаёшь замечать.

Гермиона сидела за длинным столом у окна, разложив перед собой книгу по трансфигурации, пергамент и перо. Чернила уже успели подсохнуть на кончике, потому что она в третий раз перечитывала один и тот же абзац и всё равно не могла сосредоточиться. Буквы расплывались, смысл ускользал, а мысли возвращались к совсем другим вещам.

Она вздохнула, аккуратно закрыла книгу и потёрла переносицу. Голова ныла глухо, не сильно, но достаточно, чтобы раздражать, ей захотелось умыться. В ванной комнате она просто ополоснула лицо холодной водой, задержалась на секунду перед зеркалом, привычно собрала растрёпанные пряди в хвост.

Соберись.

Когда Гермиона снова переступила порог гостиной, по комнате прокатилась короткая волна вибраций — знакомый, уже въевшийся в повседневность звук. Планшеты. Кто-то тихо выдохнул:

— О, Мерлиновы сиськи…

Лаванда стояла у камина, держа планшет обеими руками, как будто тот мог вырваться или обжечь. Падма наклонилась к ней через плечо, волосы упали ей на лицо, но она даже не попыталась их убрать.

— Ты видела?

— Наверняка уже весь Слизерин на ушах, — Падма прошептала так же тихо, но с явным интересом.

По комнате прошёл шорох — тот самый, когда несколько десятков человек одновременно делают одно и то же. Гермиона почувствовала, как под внутри неприятно похолодело, хотя она ещё даже не знала, что именно там написано, это ощущение стало почти рефлексом: новый пост, напряжение старое. Она медленно подошла к столу, где оставила свои вещи, и взяла планшет.

💋 Браки по расчёту и прочие неудобства

Дорогая Ариадна, вторая попытка — это всегда трогательно. После публичного фиаско с известным когтевранцем я всем сердцем надеялась, что ты сделаешь паузу, но нет: уже две недели тебя видят с одним очень удобным мальчиком из Хаффлпаффа.

И ведь по-человечески всё понятно. Он не задаёт вопросов, он улыбается, он удобно держит твою руку на людях, а ты улыбаешься в ответ, и это так похоже на счастье, что почти получается.

Вот только мы-то с тобой знаем, дорогая: некоторые отношения держатся не на любви, а на том, что у одного из партнёров не осталось сил искать настоящее. Тебе сейчас просто удобно. Ему, бедному, кажется, что взаимно.

Девочки, мальчики: если у вас «удобно», у вас не «отношения», а передышка. Я просто напоминаю.

XOXO, Gossip Witch

— Это снова про Флинт?

— Бедная девочка...

— Да ну её, сама виновата, выбирает не пойми кого.

— Ты бы тоже выбирала кого попало после такого!

Шёпот расползался по комнате мазутом по воде: медленно, но неотвратимо. Кто-то уже строил версии, кто-то спорил, кто-то нервно смеялся, делая вид, что это всё ерунда.

Гермиона смотрела на экран ещё секунду, потом медленно заблокировала его. Ей было неприятно, не из-за самой сплетни — к подобным новостям все уже почти привыкли, как привыкают к сквозняку в старом замке. Неприятно было другое.

Удобно. Слово застряло где-то внутри дёсен мелкой занозой от рыбьего хвостика.

В двух шагах от неё, прямо на ковре, Падма разложила потрёпанную колоду карт Таро:

— Так, Сплетница… Башня. Это разрушение чего-то старого.

Лаванда села напротив, поджав ноги, и старательно делала вид, что относится к процессу серьёзно:

— Это, наверное, репутация Ариадны!

— Возможно. Дальше. — Падма перевернула вторую и нахмурилась. — Влюблённые.

— Это уже подозрительнее. Может, Сплетница — это пара?

— Не думаю, у них обычно нет столько свободного времени.

Третья карта легла рубашкой вверх, Падма торжественно её открыла и замерла.

— Башня. Снова Башня. Это уже не про репутацию, это про… что-то моё.

— Падма, — Лаванда подняла бровь, — ты вообще-то третий раз гадаешь на Сплетницу и третий раз получаешь предсказания про себя.

— Возможно, я неправильно формулирую вопрос.

— Возможно, ты Сплетница.

— Лаванда!

Гермиона почти улыбнулась. Почти, потому что слово «удобно» в голове всё ещё глушило любую улыбку до полузвука.

Рон появился рядом неожиданно, выглянул у неё из-за спины.

— Видела новость?

— Да.

— Мерзость.

— Эти посты всегда мерзость.

— Я не про пост, — он смотрел не на неё, а куда-то поверх её головы, в собственные мысли. — Я про ситуацию.

— Мы не знаем, что там у них на самом деле.

— Да чего там не знать?

Рон раздражённо пожал плечами.

— Если человеку плохо — пусть уходит. Не надо рядом сидеть, потому что удобно.

Он чуть запнулся перед последним словом. Гермиона почувствовала, как у неё на секунду заломило висок.

— Иногда всё сложнее, чем кажется со стороны.

— Что тут может быть сложного, Гермиона?

— Люди запутываются.

Рон наконец перевёл взгляд на неё.

— Запутываются?

— Иногда нужно время, чтобы…

Она не договорила. Рон ждал ещё пару секунд, и не дождавшись, небрежно кивнул.

— Ясно.

— Рон…

— Я понял.

Он отошёл, и у камина его перехватил Дин, что-то спросил, Рон что-то ответил, и через минуту его уже не было видно за чужими спинами.

У дальнего камина в этот момент кто-то громко прочистил горло. Гермиона нехотя обернулась: Юан Аберкромби, первокурсник, стоял посреди ковра на стуле и держал руку поднятой так, как, видимо, делают взрослые, когда собираются произнести важное.

— Я знаю, кто Сплетница! — объявил он торжественно.

В гостиной мгновенно стало тише.

— О, нет, — простонал кто-то.

— Я наблюдал! — Юан, не обращая внимания, обвёл аудиторию глазами. — Я наблюдал долго. Это профессор Снейп.

Полсекунды тишины, потом гостиная взорвалась смешками.

— Снейп?!

— Юан, ты гений или отсталый?

— А что! — Юан гордо вскинул подбородок. — Это же логично. Он вампир!

— Он КТО?

— Вампир, — невозмутимо повторил мальчик, как будто это был общеизвестный факт, который все почему-то упорно отказываются признавать. — А вампиры — известные сплетники, это мне бабушка рассказывала. Они ночью не спят, всё слышат, всё видят. Куда им ещё девать столько информации? Только в сайт.

— Юан, — простонал Дин, утирая слёзы, — кто тебе это сказал?

— Никто. Я сам догадался!

— С чего ты вообще взял, что Снейп вампир?

— А вы посмотрите на него! Он бледный, редко ест со всеми в Большом зале, носит чёрное, не любит солнце… — Юан загибал пальцы с такой уверенностью, как будто перечислял аксиомы. — И, между прочим, его никто никогда не видел рядом с чесноком.

— Юан, его никто никогда не видел рядом с чесноком, потому что чеснок никто не приносит на занятия, — выдохнула сквозь смех Лаванда.

— Вот именно! Боится!

— А я думаю, это МакГонагалл!

Все обернулись. У книжных полок, обхватив руками подушку с дивана, стояла Рози Хокинс — ещё одна первокурсница, лет на полголовы ниже Юана, и явно вдохновлённая его примером.

— МакГонагалл?! — Дин, кажется, уже не мог отдышаться.

— Конечно! Она же кошка, — Рози произнесла это с тем же видом, с каким Юан только что объяснял про вампиров. — А кошки везде лазят. Они ходят по карнизам, по подоконникам, по самым маленьким закоулкам, и их никто никогда не замечает, потому что они кошки. Она может пройти где угодно, услышать что угодно и никто даже не повернётся.

— Это… — начал кто-то и не нашёл, что сказать.

— А потом превращается обратно в человека и пишет, — закончила Рози, очень довольная собой.

— Но Снейп вампир! — возмутился Юан с такой обидой, как будто у него отбирают законную добычу.

— А МакГонагалл кошка! Кошка лучше!

— Ничего не лучше!

— Лучше, потому что её никто не подозревает!

— Так его тоже никто не подозревает!

— Да вы оба не туда смотрите.

Голос прозвучал чуть громче, чем нужно, словно хозяин всё же решился вмешаться в спор глупцов. Тим, второкурсник, протиснулся вперёд, оглядел Юана и Рози с лёгким снисхождением старшего и сложил руки на груди.

— Это Хагрид.

— Хагрид?! — Дин уже почти плакал от смеха. — Тим, ты в порядке?

— В полном. — Тим выдержал паузу. — Хагрид великан, то есть полувеликан. Это значит, что он умеет менять размер. Это все знают!

— Это никто не знает, потому что это неправда, — заметила Лаванда.

— Это правда! Просто этого никто не говорит вслух. Он может превращаться из великана… — он чуть запнулся, подбирая слово, — в микрокана.

— В кого?

— В микрокана, — повторил Тим уже увереннее, как будто звук собственного голоса убедил его в существовании термина. — Это когда великан становится совсем маленьким. С палец! И вот тогда он лазит везде — по партам, по перилам, по карманам мантий, и слышит всё, а потом возвращается к себе в хижину, превращается обратно и пишет.

— Тим, — выдохнул Дин, — ты сам сейчас это слово придумал?

— Нет.

— Тим?

— Ну… да. Но это не значит, что слова нет.

— Это ровно то, что это значит, — простонала Падма.

— А я думаю, у Хагрида и МакГонагалл всё схвачено, — задумчиво вставила Рози. — Она ходит по карнизам, он лазит по карманам, у них целая сеть.

— Нет, у Снейпа! — возмутился Юан. — Он вампир, он главный!

— Ничего ты не главный!

— А микрокан, между прочим, может пробраться куда угодно, — упрямо добавил Тим. — Даже к Дамблдору в кабинет.

— Зачем Хагриду пробираться к Дамблдору? Они вместе чай пьют по средам.

— Вот именно! Прикрытие!

Гостиная захлебнулась от хохота окончательно. Кто-то уже азартно делил школу на «команду Снейпа», «команду МакГонагалл» и «команду микрокана», Лаванда смеялась запрокинув голову, Падма забыла про свои карты.

Гермиона стояла на том же месте. Она слышала смех, видела гостиную, и она была отдельно от всего этого, как человек, который смотрит на праздник через окно с улицы. Уголки губ дёрнулись по привычке, но получилось не очень.

Она поднялась в спальню раньше остальных, села на кровать, сняла ботинки, устало провела рукой по лицу. День тянулся странно, как будто всё время что-то давило с краю сознания.

Может, у меня самая настоящая мигрень.

Она взяла планшет, и экран загорелся мягким светом. Одно непрочитанное сообщение одиноко ждало её внимания.

📩 PureSoul: Если все сплетни Gossip Witch будут крутиться вокруг розовых соплей, я официально разочаруюсь в этом мире.

Гермиона искренне улыбнулась. Напряжение, которое сжимало плечи последние полчаса, чуть ослабло. Она откинулась на подушки, подтянула одеяло к животу и несколько секунд просто смотрела на экран, позволяя себе не отвечать сразу. Это уже стало привычкой: сначала прочитать, потом подумать, потом решить, что можно сказать без лишнего.

Arithmancer: Розовые сопли — это, между прочим, важная часть человеческой драмы.

📩 PureSoul: Тогда я официально не человек.

Arithmancer: А кто? Зловещий монолит?

📩 PureSoul: Зловещий монолит без эмоций, который, к сожалению, иногда ещё и думает.

Arithmancer: Должно быть ужасно так жить!

📩 PureSoul: Вот и я о том же.

Пауза. Гермиона уткнулась подбородком в колено. Внизу всё ещё гудела гостиная, но звуки сюда долетали неразборчиво.

Arithmancer: Все сейчас обсуждают новый пост.

📩 PureSoul: Половина школы внезапно стала экспертами по отношениям, особенно те, кто максимум держался за руку на третьем курсе. Целая школа специалистов без опыта.

Arithmancer: Зато много мнений.

📩 PureSoul: Мнений и у меня много, просто я ими не делюсь.

Arithmancer: Ну здесь же делишься.

📩 PureSoul: Здесь — другое.

📩 PureSoul: Ладно. У меня, кажется, впервые за всю жизнь меланхоличное настроение.

Arithmancer: Ого. Впервые!

📩 PureSoul: Ага. Даже хочется подумать о чём-нибудь высоком.

Гермиона невольно усмехнулась.

Arithmancer: Только не увлекайся.

📩 PureSoul: Чую, ты маленького роста, поэтому идея, что я буду думать о «высоком», тебя не вдохновляет.

Arithmancer: Ага, я просто карлик, держусь поближе к земле. Люблю контролируемые риски.

📩 PureSoul: Это оксюморон.

Arithmancer: Это образ жизни.

📩 PureSoul: Тогда ты живёшь скучно.

Arithmancer: Я живу логично!

📩 PureSoul: Это синонимы.

Гермиона тихо рассмеялась. Если бы её спросили, что именно ей в нём нравится, она, возможно, ответила бы: вот эту способность отвечать по сути серьёзно и при этом шутя.

Она напечатала что-то лёгкое, стёрла. Напечатала снова, стёрла. Спустя минут десять тщетных попыток сформулировать мысль она увидела «+1» во входящих.

📩 PureSoul: Вообще… я, наверное, из тех, кто не умеет наполовину.

Arithmancer: В каком смысле?

Сообщение печаталось долго. Исчезало. Появлялось снова.

📩 PureSoul: Если бы у меня когда-нибудь был «мой» человек, я бы хотел, чтобы это было полностью.

Гермиона нахмурилась, не понимая, почему эти слова отдавались эхом внутри.

📩 PureSoul: Не «посмотрим» или «пока удобно», а чтобы он был со мной на сто процентов.

Arithmancer: Ты не надорвёшься от таких ожиданий?

Она попыталась перевести всё в шутку, но ответ пришёл слишком искренний.

📩 PureSoul: Не думаю. Во мне, кажется, хватит любви на целую вселенную.

📩 PureSoul: И если уж отдавать — то всё, это был бы мой самый ценный подарок.

Arithmancer: Это очень красиво звучит... И немного страшно.

📩 PureSoul: Самые хорошие вещи обычно такие.

📩 PureSoul: Хотя… нет. Самые хорошие вещи точно не стали бы делать больно.

Гермиона нахмурилась, перечитывая. И почти следом:

📩 PureSoul: Забей. Иногда мне, видимо, нравится говорить слишком много тем, кто не имеет к этому никакого отношения.

Гермиона ещё несколько секунд смотрела на последнее сообщение, не моргая. Почти сразу под строкой появилось короткое уведомление: PureSoul вышел из сети.

Экран потускнел, отражая её собственное сбитое с толку лицо. Он, в сущности, был прав. Она действительно была для него никем — просто ник на экране, случайный собеседник, с которым прикольно переброситься парой фраз перед сном.

Она перевернулась на бок и закрыла глаза. Завтра она снова спустится к завтраку, сядет рядом с Роном и сделает вид, что у неё ничего не болит. Это будет совсем нетрудно — она же умница, она же привыкла. Это будет, наверное, даже удобно.

* * *

Гермиона работала молча, с той сосредоточенностью, которую обычно включала, когда хотелось не думать о других вещах. Зелье требовало семи помешиваний против часовой стрелки, потом трёх по, потом паузы. Это было почти медитативно, и в этих движениях можно было утопить все переживания.

Так длилось ровно до того момента, когда рядом с её котлом нарисовался Теодор Нотт.

— Грейнджер!

Она подняла глаза неохотно, ведь любое отвлечение от процесса грозило ужасным результатом.

— Мм?

— Можно тебя на минуту?

— Нельзя. Я работаю.

— Это деловое предложение.

— Тем более нельзя, мне не хочется иметь с тобой никаких дел.

Тео ухмыльнулся и облокотился на её парту, очевидно, ему в принципе плевать на чужое пространство и мнение. Гермиона на секунду пожалела, что у неё в руках не тяжёлый предмет, а маленькая ложечка.

— Грейнджер, расслабься. Я тебе не подкатываю.

— Какое облегчение, Нотт. Я уже почти готова была задрать юбку.

— Я серьёзно! Деловой разговор. Без интима или флирта, короче, без всего того, чем я обычно скрашиваю утро своим сокурсницам.

— Я в восторге. И за свою честь, и за нашу общую успеваемость.

— Видишь, как мы хорошо стартуем. — Тео сделал жест рукой, означающий «продолжай меня терпеть». — У нас, как ты, возможно, слышала, есть небольшое… заведение.

Гермиона смерила его взглядом, в котором смешалось ровно столько презрения, сколько ей не лень было туда вложить. Ровно по формуле Снейпа, если б он выдавал рецепты к своим фирменным взглядам.

— Половина школы уже в курсе. Только профессор Снейп почему-то ещё нет, но это, я думаю, временно.

— Профессор Снейп великодушно делает вид, что не в курсе, — поправил её Тео с лёгкой обидой. — Не путай. Так вот, мы расширяемся. У нас, между прочим, теперь полноценная книга ставок!

— Поздравляю. Ты, наконец, нашёл способ монетизировать собственную способность доводить людей до отчаяния.

— Какая ты ласковая сегодня, я чуть не прослезился. — Тео смахнул воображаемую слезу. — Так вот. Книга нуждается в коэффициентах, а коэффициенты — в человеке, который умеет считать. Я тут смотрел вокруг, Грейнджер, и понял, что лучшей кандидатуры в этой школе нет.

Гермиона на секунду замерла с ложечкой над котлом.

— Прости, ты…

— Предлагаю тебе работу. За долю, разумеется! Скромную, но достойную. Скажем, восемь процентов. Десять? Я великодушен сегодня, давай десять.

— Нотт, это предложение войти в долю в подпольном казино?

— А что я, по-твоему, должен был тебе предложить? Подрабатывать дамой с сомнительной репутацией? Не льсти себе, Грейнджер. У меня к тебе исключительно интеллектуальный интерес.

— Какая утешительная новость, Нотт. Я прямо вижу, как моя мама выдыхает с облегчением.

— Подрабатывать тебе всё равно придётся, жизнь дорогая, родители явно тебя тянут со скрипом, давай не строить из себя королеву.

— Мои родители — стоматологи в Хэмпстеде, Нотт, они платят за всё с такой лёгкостью, что мне иногда даже стыдно.

— Это что вообще такое — стоматологи?

— Это люди, которые занимаются зубами.

— А-а, — Тео понимающе кивнул. — Я слышал. Это те, кто их у магглов выдирает и сбывает на чёрном рынке, да?

Гермиона на секунду уставилась на него с искренним непониманием.

— Прости, на каком?

— На чёрном. — Тео сделал жест рукой, означающий «ну ты же знаешь». — Зубы — ценный материал, Грейнджер, на них чары хорошо ложатся, особенно тёмные. Зельевары за человеческий зуб такие деньги отваливают, что мама не горюй. У вас же там, в Хэмпстеде, наверняка целое подполье!

— Нотт...

— Что?

— Мои родители лечат зубы, стараются их сохранить внутри чужих ртов. И уж точно не продают, если приходится вырывать. И никакого подполья в Хэмпстеде нет!

Тео посмотрел на неё с лёгкой жалостью, как смотрят на ребёнка, который ещё верит в честность взрослых.

— Грейнджер, тебе родители просто не говорили. Это нормально, защищали от лишнего!

— У моих родителей лицензия, они дантисты. Это законная медицинская профессия.

— Конечно-конечно. — Тео покивал с видом, который ясно говорил, что он остаётся при своём мнении и только из вежливости не настаивает. — Ладно, не важно. Двенадцать процентов, и это моё последнее предложение.

— Нотт. — Гермиона аккуратно положила ложечку на стол. — Ты сейчас всерьёз предлагаешь мне, мне, помогать тебе обчищать однокурсников через подпольное казино?

— Не обчищать. Анализировать вероятности. Это вообще-то интеллектуальная и честная работа! — Тео вскинул палец. — Ты будешь горда собой.

— Это организованная преступность.

— Это, конечно, тоже, но одно другому не мешает.

— Единственное, что в твоём предложении вызывает у меня желание подумать, — это возможность сдать всю вашу контору лично МакГонагалл и насладиться твоим лицом в момент, когда она тебя застанет.

— Грейнджер, ты сейчас флиртуешь? Это пугает.

— Это сарказм, Нотт. У вас в Слизерине его, я смотрю, в этом году в дефиците.

С соседней парты раздался знакомый голос с ленцой:

— Тео.

Гермиона повернула голову на звук. Малфой не оборачивался — он стоял спиной, продолжая помешивать собственное зелье.

— Ты, кажется, забыл, кому именно ты это предлагаешь.

— А что? — Теодор обернулся к нему с искренним любопытством. — Грейнджер же гений! Грейнджер и расчёты — это совместимо лучше, чем мы с Блейзом.

— Грейнджер — отличница. Грейнджер — образцово-показательная гриффиндорка. Грейнджер — главный охотник этой школы на Сплетницу. — Малфой произнёс это так, словно зачитывал её биографию. — Привлечёшь её к казино — она тебе через неделю всё разложит по полочкам: и схему, и фамилии, и проценты, а потом ещё и Снейпу принесёт в виде эссе на пять с плюсом.

Тео на секунду задумался.

— А ты прав.

— Разумеется, я прав.

— Жаль. Хорошие у неё были бы коэффициенты!

— Просто кошмар, — равнодушно подтвердил Малфой и наконец повернулся, бросив на Гермиону короткий пустой взгляд — будто на стену, мимо которой проходишь каждый день и не замечаешь.

— Спасибо, что обсуждаете меня в третьем лице.

— Грейнджер, мы тебя не «обсуждаем», обсуждение предполагает интерес. Я лишь констатирую общеизвестные факты твоего существования. Между этими понятиями, видишь ли, целая пропасть.

Гермиона открыла рот, но сказать ей было совершенно нечего. Тео тем временем уже отступал к своему котлу, разочарованно качая головой:

— Грейнджер, не обижайся, это был комплимент. У тебя реально хорошие коэффициенты получились бы.

— Я постараюсь это пережить...

— Постарайся.

Он плюхнулся на своё место, что-то буркнул Забини, который не поднял на это даже головы.

Гермиона вернулась к зелью, ещё раз помешала его — против часовой, как положено, — и решительно отложила мысли о произошедшем в дальний ящик, туда же, куда последние пару недель отправляла всё, о чем не хотелось думать совершенно.

В этот момент над её плечом раздался тихий, бархатистый и абсолютно ледяной голос:

— Если вы трое закончили с вашим увлекательным обменом любезностями, может быть, кому-то из вас будет интересно вспомнить, что мы, вообще-то, на уроке зельеварения.

Снейп выдержал паузу ровно той длины, которая нужна была, чтобы класс замер в предвкушении последствий.

— Мистер Нотт, ваше зелье уже минут пять цвета лужи, в которой утопили совесть. Мистер Малфой… — он чуть растянул паузу, — будьте любезны, перестаньте использовать урок как площадку для решения кадровых вопросов чего бы там ни было. Если я ещё раз услышу слово «коэффициенты» в стенах моей аудитории, я лично просчитаю все вероятности отчисления вас двоих из школы. Минус десять баллов с Гриффиндора и Слизерина. Поровну, — добавил Снейп почти ласково, но глазами расчленяя всех присутствующих, — чтобы никому не было обидно.

Тео открыл рот, чтобы возмутиться «а Гриффиндор-то за что», но, увидев лицо профессора, благоразумно закрыл. Гермиона уставилась в котёл и до конца урока больше не подняла глаз. Ей не было стыдно, просто она не была уверена, куда именно сейчас не хочет смотреть.

Гермиона узнала о симпозиуме за неделю до него. МакГонагалл сообщила об этом между делом, тем самым будничным тоном, которым обычно объявляют о переносе занятия или смене аудитории.

— Мисс Грейнджер, вас включили в делегацию Хогвартса для межшкольного интеллектуального симпозиума. Выезд не потребуется, всё пройдёт в Восточном крыле.

Гермиона согласилась сразу, только позже, уже в спальне, она поймала себя на том, что держит письмо с приглашением дрожащими руками. Перечитывает заголовок, список тем, имена кураторов из других школ. Она вдруг начала испытывать приятное волнение, как перед сложным экзаменом, когда точно знаешь: готовилась не зря. Радовало не столько само признание, сколько направление — шаг куда-то дальше, в направление, где её знания могли стать чем-то большим, чем просто отличными оценками.

Когда она рассказала друзьям новость, Гарри искренне обрадовался, а Джинни с визгом обняла её, заявив, что теперь имеет личного эксперта по древним рунам и будет требовать консультаций. Рон поднял голову от учебника, посмотрел на Гермиону пару секунд так, будто проверял, рада ли она, и пожал плечами.

— Ну, это же ты. Кто, если не ты?

Гермиона улыбнулась и не стала уточнять, что именно это значит. Через минуту разговор уже шёл про тренировку, а потом они разбежались кто куда.

В следующие дни симпозиум стал её тихой внутренней опорой. Она перечитывала старые конспекты по древним рунам, возвращалась к пометкам на полях, доставала книги, стоявшие на полке «на потом», и вдруг понимала, что это «потом» наступило. Иногда спорила с автором вслух и сама же себе возражала. В эти часы Gossip Witch казалась далёким шумом, а переписка с PureSoul — чем-то померещившимся ей в полузабытом сне.

Это было похоже на то, как перестаёшь слышать ход часов, когда погружаешься в работу. Мир вокруг продолжал двигаться, но она существовала в собственном ритме, и это было прекрасно.

* * *

💋 Светская хроника

Свежее наблюдение из коридоров: профессор Флитвик третью неделю подряд приходит на занятия в новом галстуке. Розовый, потом сиреневый, теперь бирюзовый с серебряной нитью.

Дорогой профессор, мы все очень за вас рады. Только не молчите, кто она.

XOXO, Gossip Witch

* * *

Утро симпозиума выдалось серым и прохладным. В Большом зале уже собирались студенты из других школ: манеры держаться, акценты, оттенки мантий — всё это сразу создавало ощущение масштаба.

Восточное крыло было преобразовано для работы, столы поставили группами, на стенах висели магические схемы и зачарованные диаграммы, в воздухе звучал негромкий, сосредоточенный гул. Тема первого обсуждения звучала как «Древние руны и их современная интерпретация: пределы переноса», и у Гермиона аж всё сладко заныло внутри от ощущения предвкушения научного спора.

Куратор из Дурмстранга, мужчина с длинной бородой и тяжёлым взглядом, начал с провокации:

— Большинство современных рунических интерпретаций — это, простите за прямоту, фантазии. — Он чуть наклонился вперёд, повысив голос. — Древние составители рунических систем работали в совершенно ином магическом контексте. Применять их прочтения к современной магии — всё равно что лечить пациента двадцать первого века средневековыми кровопусканиями.

Несколько участников переглянулись.

— С аналогией про кровопускание я согласилась бы, если бы руны действовали так же напрямую, как лекарство, — Гермиона вмешалась без малейших сомнений в голосе. — Но руна — это не вмешательство, а запись, и как любая запись, она переживает того, кто её создал, если описывает что-то достаточно общее.

Куратор заинтересованно приподнял бровь.

— Продолжите мысль.

— Возьмём латынь. Мы не отказываемся от неё на основании того, что Римской империи давно нет. Она продолжает работать в правовых формулах, медицинских названиях, магической номенклатуре. Не потому, что у неё есть непрерывные носители — носителей-то как раз нет, — а потому, что в ней закодированы структуры, которые от Рима не зависят. С рунами, на мой взгляд, та же история. Часть из них описывала локальный контекст своей эпохи, а часть — базовые магические категории, которые с тех пор не изменились.

— И как, по-вашему, отличить одно от другого?

— Это и есть основной вопрос моей позиции. Если бы все руны были одинаково универсальны или одинаково локальны, переноса бы не существовало как проблемы. Но в реальности в одной и той же системе встречаются и те, и другие. Руна, обозначающая «защиту» как таковую, переживёт любой контекст. Руна, обозначающая «защиту от викингов», умрёт вместе с викингами. Большинство ошибок современной интерпретации — именно в том, что путают эти два понятия. Берут локальное и применяют как универсальное. Или наоборот: списывают универсальное как локальное и отказываются от того, что прекрасно работало бы.

Куратор помолчал.

— И где, по-вашему, проходит граница на практике?

— Эмпирически — там, где руна продолжает работать вне своего исходного применения. Если современная магическая структура использует древнюю руну в новом контексте, и эта структура устойчива веками — значит, руна была категориальной. Если попытки переноса систематически проваливаются — значит, руна была привязана к конкретному явлению, которое мы пытаемся применить не туда. Это, конечно, постфактумный критерий, и в этом его слабость. Но другого у нас пока нет, и я думаю, что вместо отказа от переноса как метода нам стоит этот критерий уточнять.

— На чём вы основываете уверенность, что категориальный слой вообще существует?

— На том, например, что современные защитные чары для жилых помещений до сих пор используют четыре руны из самой старой скандинавской системы — почти без интерпретации, дословно. Об этом подробно написано у Лундблата в работах пятидесятых годов. Если бы перенос был невозможен в принципе, эти чары не работали бы, а они работают уже восемьсот лет. К слову, действуют одинаково хорошо в Стокгольме и в Аргентине, где никаких викингов не было и быть не могло.

Кто-то из делегации Шармбатона негромко хмыкнул, но это был хмык согласия. Ведьма постарше, в тёмно-синей мантии — Гермиона запомнила её как куратора, представившегося госпожой Леру — наклонилась к соседу и что-то коротко прошептала. Сосед кивнул.

Куратор из Дурмстранга смотрел на Гермиону ещё секунду, потом коротко кивнул и перешёл к следующему пункту повестки.

Дальше пошло легче. Гермиона говорила больше, чем обычно, мысли выстраивались чётко, идеи находили форму без лишних усилий. Вопросы не сбивали её, а, наоборот, помогали углубить аргумент. В какой-то момент она осознала, что получает настоящее удовольствие — почти физическое — от того, как идея развивается прямо в разговоре. Здесь не было фона из тревоги, не нужно было никого спасать, разве что себя и в своё же удовольствие.

К концу дня у неё слегка гудела голова и дрожали пальцы от усталости, но это была та самая усталость, после которой остаётся удовлетворение, как от тяжёлой тренировки. МакГонагалл, проходя мимо, обменялась с ней коротким взглядом и едва заметно кивнула.

Когда всё завершилось, к ней подходили с вопросами и комментариями. Госпожа Леру подошла последней, протянула руку — у неё были тонкие пальцы и старое серебряное кольцо с печаткой — и сказала, чуть улыбнувшись:

— Мисс Грейнджер, ваш критерий устойчивости — это очень элегантное замечание. Неожиданно для того, кто ещё учится в школе. Если соберётесь публиковаться, дайте знать, у меня есть знакомые в редакциях.

Гермиона почувствовала, как у неё на секунду остановилось дыхание, а мысли сбились в кучу. Её хватило только на неловкое:

— Спасибо.

Госпожа Леру кивнула и отошла.

* * *

Гермиона шла по коридору Восточного крыла, и чужие разговоры вокруг звучали быстро, оживлённо, перебивая друг друга. У лестницы она попрощалась с группой, одаривая всех искренней улыбкой и пожимая руки. В голове уже складывались новые идеи, которые хотелось записать, мысли, которые не хотелось потерять.

Она открыла дверь своей спальни, и улыбка начала медленно сходить с её лица. Рон сидел на её кровати с планшетом в руках.

— Ты рано, — Гермиона попыталась заполнить чем-то тишину, повисшую в воздухе.

— А ты поздно.

Она закрыла дверь и сделала пару шагов внутрь.

— Всё прошло хорошо! Правда, очень хорошо. Я...

— С кем ты переписываешься по ночам? — тихо перебил он.

— Что?

— Я спросил, с кем ты переписываешься. Потому что, судя по всему, это происходит не первый вечер.

— Ты… — Гермиона медленно выдохнула, забывая, как вдохнуть обратно. — Ты рылся в моих вещах?

— Я искал тебя, а нашёл это.

Рон поднял планшет чуть выше, словно это было доказательство. Гермиона почувствовала, как остатки её эйфории рассыпаются любимой кружкой под ногами.

— Там нет ничего. Ничего такого.

— Я видел, и именно это меня и бесит. Там ничего такого, но ты пишешь кому-то ночью, а мне говоришь, что у тебя болит голова.

— Рон, — она нервно сжала сжала пальцы в кулаки. — Это просто разговоры.

— С кем?! С каким-то человеком, которого ты даже не знаешь!

— Я знаю достаточно!

Парень замолчал на секунду, переваривая услышанное.

— Вот именно. Ты знаешь достаточно. А я, выходит, нет.

Гермиона почувствовала, как внутри поднимается волна раздражения. Черт бы побрал эти дурацкие планшеты, любопытных рыжих и весь мир в придачу!

— Ты меня не понимаешь! И сейчас даже не пытаешься.

— А ты пытаешься понять меня? — Рон встал, кинув планшет на кровать. — Ты живёшь в своей голове, Гермиона. В своих мыслях, проектах, каких-то расследованиях. А когда тебе хорошо — ты там. Не со мной!

— Потому что мне нужен воздух! Потому что я не могу всё время быть чьим-то ожиданием. Я не могу каждый раз выбирать между тем, что важно для меня, и тем, чтобы кому-то было спокойно.

— Я не прошу тебя выбирать. Я просто хочу быть рядом, а ты будто постоянно где-то ещё.

Повисла тишина, тяжёлая и вязкая. Гермиона вдруг ясно поняла: симпозиум дал ей крылья, а этот разговор будто проверял, позволено ли ей вообще взлетать.

— Я не делаю... ничего плохого, — слова выходили сбивчиво, и в её голосе нарастающей нотой слышалось отчаяние. — Но мне нужно пространство. И если ты этого не видишь… значит, мы сейчас смотрим в разные стороны.

Рон сжал челюсть, потом опустил взгляд.

— Отлично. Тогда, видимо, я просто лишний в твоём идеальном мире.

Он положил планшет на кровать и тихо вышел, не хлопнув дверью. Гермиона осталась стоять посреди комнаты, не зная, куда себя деть, но через пару минут она всё же безвольно опустилась на край кровати. Матрас чуть пружинил под весом, планшет лежал рядом — его чёрная поверхность отражала её лицо, бледнее обычного, с напряжённой линией губ.

Ещё совсем недавно она шла сюда с ощущением, что мир наконец становится многообещающим. Что её голос имеет вес. Теперь пространство комнаты казалось тесным.

Она взяла планшет, разблокировала экран: переписка с PureSoul открылась сразу, будто ждала её возвращения. Сообщения выглядели почти безобидно... Никаких откровений, которые нельзя объяснить шуткой. И всё же, перечитывая их сейчас, она чувствовала, как под кожей разливается неприятный жар.

Внутри нарастало ощущение двойного предательства: он нарушил её личное пространство, а она — его доверие.

Гермиона даже с какой-то странной благодарностью отметила, что уже сидит, иначе ноги наверняка подвели бы её. Она не знала, сколько времени пролежала на кровати, глядя в потолок. Минуты тянулись вязко, будто растекались по комнате вместе с вечерним гулом из гостиной. Когда веки начали тяжелеть, а мысли расплываться, раздался тихий звук входящего сообщения. Сон сняло как рукой.

📩 PureSoul: Хей, ты там жива?

Arithmancer: Да. А что?

📩 PureSoul: Давненько не выходишь на связь. Подумал, может, что-то случилось.

Arithmancer: Всё в порядке, не стоило переживать.

📩 PureSoul: Слышала одну сплетню? Кто-то пустил слух, что в библиотеке «секретные свидания» проходят чаще, чем занятия. Вот умора. Бедная Пинс, ей теперь приписывают личную жизнь.

Гермиона начала печатать ответ, но стёрла его. Ей совершенно не хотелось обсуждать чужие драмы, в голове было пусто и тяжело.

📩 PureSoul: Если я тебя обидел в прошлый раз, извини. Не воспринимай это на свой счет.

Arithmancer: Не буду.

📩 PureSoul: Ты сегодня какая-то немногословная. Что-то случилось?

Гермиона долго смотрела на этот вопрос. В горле стоял ком, глаза жгло, и ей вдруг стало невыносимо держать всё внутри.

Arithmancer: Я сделала больно одному очень дорогому человеку.

📩 PureSoul: Намеренно?

Arithmancer: Нет. И от этого хуже.

Arithmancer: Я не соврала, но и не сказала правду. И, кажется, это одно и то же.

📩 PureSoul: Возможно, ты запуталась?

Arithmancer: Да. И злюсь на него. И злюсь на себя. И не понимаю, что из этого сильнее.

📩 PureSoul: Ты боишься потерять его? Этого человека.

Arithmancer: Боюсь. Кажется, я чудовище.

📩 PureSoul: Чудовища не переживают, что сделали больно.

Arithmancer: Значит, я просто эгоистка.

📩 PureSoul: Тогда ты была бы счастлива, а не сидела посреди ночи и не писала мне это.

Arithmancer: Ты — единственный человек, которому я сейчас могу это сказать.

📩 PureSoul: Я не должен быть этим человеком для тебя.

Arithmancer: А кто должен?

📩 PureSoul: По всей видимости, тот, кому ты сделала больно.

Arithmancer: Я не знаю, как с ним теперь говорить.

📩 PureSoul: Но тебе всё равно придется. Рано или поздно.

Внезапно к ней пришла идея, и сердце бешеной скоростью застучало в груди.

Arithmancer: Можно с тобой встретиться?

Сообщение висело с пометкой «печатает…» так долго, что ладони успели похолодеть.

📩 PureSoul: Нет.

Arithmancer: Почему?

📩 PureSoul: Потому что ты сейчас хочешь спрятаться, а я — плохое место для побега.

Её дыхание стало неровным.

📩 PureSoul: И потому что если мы встретимся, это ничем хорошим не закончится.

Arithmancer: Ты боишься увидеть меня? Узнать, кто я?

📩 PureSoul: Да. И не без причины.

Через минут пять появилось ещё одно сообщение.

📩 PureSoul: Ты — одна из немногих радостей в этой школе. Я не хочу испортить и это.

Arithmancer: Но почему испортить? Я просто хочу узнать, с кем говорю.

📩 PureSoul: Поверь, в реальной жизни мы никогда бы не стали друзьями. Кем бы ты ни была. Так что если тебе не наскучил наш диалог, выброси эту идею из своей головы раз и навсегда.

🖼 Арт к главе — https://t.me/dramionemmdi/359

_________________________________________

Декабрьский воздух — это почти лекарство. Он кусает щёки, сушит губы, заставляет дышать глубже, и от каждого вдоха будто становится легче держать лицо. Холод не спрашивает, что у тебя внутри, он просто делает своё дело: отрезает лишнее, вычищает туман, оставляет только то, что не получается игнорировать.

Я выхожу из замка на пару минут раньше, чем нужно. Формально — потому что мне надо пройтись, на деле — потому что в подземельях слишком много сырости, и от неё мысли становятся вязкими, как старая кровь на камне.

Снег выпал недавно, но уже успел испортиться: белое по краям дорожек, серое — там, где ходят часто. Ветер гоняет мелкую крупу по двору, и она шуршит о мантию, будто кто-то шепчет у самого плеча. Я застёгиваю воротник выше. У Малфоев не должно быть причин выглядеть неидеально, даже если причина — погода.

Я иду вдоль стены, где меньше людей. В декабре Хогвартс становится особенно шумным: все одновременно устали, всем одновременно не хватает света, и у каждого в голове своя маленькая катастрофа, которая кажется самой важной на свете. Смешно. Если бы они знали, на что по-настоящему стоит тратить страх...

Я почти успеваю поверить, что эти пять минут тишины у меня получится украсть без последствий. Конечно же, нет. Голоса ударяют в спину, как будто я случайно открыл дверь в комнату, где спорили слишком громко. Два — один ниже, другой резче. Первый я узнаю сразу: Поттер. Он всегда говорит так, будто пытается не занимать слишком много места, даже когда должен занимать. Второй — Уизли, и он, наоборот, звучит так, будто мир обязан его слышать.

Я сбавляю шаг автоматически, не потому что мне интересно (разумеется, нет), а потому что это инстинкт. Ничего не пропускать. Всегда знать, где ты и кто рядом. Они стоят недалеко, у дорожки, ведущей к теплицам, вокруг ходят студенты, но в этот момент будто никто не существует, кроме этих двоих: рыжий размахивает руками, Поттер стоит напротив, спрятав ладони в карманы, и слушает. Слушает так, как слушают люди, которые уже тысячу раз слышали одну и ту же жалобу, но всё равно слушают, потому что это их друг.

Я бы прошёл мимо. Я действительно собираюсь пройти мимо, пока не слышу слово, от которого мир на секунду становится слишком чётким.

— …и я увидел, Гарри, — говорит Уизли, и злость у него в голосе такая настоящая, что даже смешно. — Преписку с каким-то… — он делает паузу, как будто само слово ему противно, — с каким-то Puresoul.

Я не останавливаюсь, просто продолжаю идти, как шёл, только внутри что-то щёлкает, и я чувствую это щёлканье так же ясно, как и мороз на коже.

Puresoul. Это слово, которое никогда не должно было прозвучать вслух. Вообще. Не здесь. Не рядом с этим рыжим придурком. Не в пределах Хогвартса, который и так забит чужими разговорами.

Секунда, и я осознаю, что все-таки остановился.

— Ты уверен?

Голос Поттера звучит так, будто он пол года подбирал максимально нейтральные слова, чтобы не подлить масла в огонь, но в итоге не преуспел. Что за вопрос такой идиотский?

— Да я что, слепой? — Уизли почти срывается. — Он ей пишет ночью, она ему отвечает. И она мне… — он резко выдыхает, — она мне говорит «у меня голова болит», «давай завтра», «мне надо в спальню», а потом сидит там и печатает ему чёрт знает что. И знаешь, что самое мерзкое?

Поттер молчит, и мне тоже интересно, что ж там такое.

— Там даже ничего такого нет! — продолжает Уизли, словно это должно было его успокоить, но не успокаивает, а только бесит сильнее. — Понимаешь? Никаких… — он заминается, — ну, ты понял. Просто разговоры, но она выбирает их вместо меня.

Поттер что-то отвечает тихо, я не разбираю, Уизли снова взрывается:

— И она ещё… она на меня смотрела так, будто это я виноват! Будто я что-то испортил! Я, Гарри! Я просто… я просто хотел понять, что происходит. Я знал, что что-то не так, я это чувствовал. А теперь она говорит, что ей нужен воздух. Воздух! — он почти смеётся от бессилия. — Как будто я ей клетка.

Я заставляю себя сделать шаг и ещё один, но всё же я слышу, как Уизли произносит:

— Я не понимаю… почему она вообще с ним общается. Она же даже не знает, кто это.

Я сжимаю зубы так, что это почти больно. Конечно. Грейнджер поссорилась со своим рыжим мучеником, нашла случайного собеседника, выговорилась, а потом решила, что, возможно, стоит познакомиться с этим собеседником лично.

Логика безупречна.

Я должен бы рассмеяться, правда. Это же идеальная картина: гриффиндорская мораль, гриффиндорская драма, гриффиндорское «мне нужно пространство», а потом — ночные переписки под одеялом, как будто слова в темноте не оставляют следов. Проблема в том, что следы оставляют, и вот один из них только что прозвучал вслух.

Продолжаю идти, но теперь каждый шаг, как счёт. Как отсчёт времени. В голове один за другим складываются куски, которые раньше казались отдельными:

«Я сделала больно одному очень дорогому человеку».

«Я не сказала правду».

«Можно с тобой встретиться?».

И моё «нет», которое тогда казалось правильным не потому, что я благородный, а потому, что я трус. Потому что я прекрасно знал: если мы встретимся, это действительно ничем хорошим не закончится. И вот теперь — ещё один кусок, самый мерзкий в своей простоте:

Уизли. Это был Уизли.

Она писала мне ночью, потому что поссорилась с ним. Она хотела встречи, потому что ей было плохо от ссоры с ним. Она называла меня единственным человеком, которому может это сказать, потому что не могла сказать это ему. Это должно было сделать меня довольным, польщённым, важным, вместо этого у меня внутри поднимается злое раздражение. На неё — за наивность. На себя — за то, что вообще ответил. На мир — за то, что он всегда превращает любую человеческую слабость в повод разорвать тебя на части. И ещё — на Уизли, потому что я не понимаю, как вообще можно с ним иметь дело.

Я дохожу до поворота, где можно свернуть к замку, и делаю это резко, почти слишком резко для моего обычного темпа. Никто не обращает внимания. Всем плевать. Всем всегда плевать, пока их не касается.

Внутри замка теплее, но это тепло раздражает. Оно липкое, мягкое, неуместное. Я поднимаюсь по лестнице так быстро, как могу позволить себе без подозрений, и в первый же пустой коридор достаю планшет. Экран загорается, и на секунду я вижу там нашу переписку, как будто в ней есть хоть что-то реальное.

Конечно, есть, и именно поэтому она должна закончиться.

Я открываю чат. Пальцы двигаются уверенно, я умею быть спокойным, когда принимаю решения, от которых потом будет тошнить.

Пишу:

PureSoul: Знаешь, пожалуй, мне первому это всё наскучило. Всего хорошего.

Отправляю и почти сразу же блокирую контакт. Малфои не просят прощения за то, что спасают себя.

Экран становится пустым. Спустя пару вдохов приходит то, что обычно приходит всегда: запоздалая ясность. Она не сделала ничего плохого, она просто была… человеком. Запутавшимся, уставшим, ищущим, куда положить свою боль, чтобы она не разорвала её изнутри. И я, идиот, позволил себе на секунду стать местом, куда эту боль можно положить.

Я — Малфой. Всё, к чему я прикасаюсь, в итоге становится либо оружием, либо проблемой.

Убираю планшет обратно, глубже, чем обычно, как будто глубина может защитить. Выхожу из комнаты и иду дальше по коридору, позволяя холодному воздуху из приоткрытого окна ударить в лицо. В груди что-то неприятно тянет, но я не даю этому имени. Я уже почти дохожу до поворота, когда ловлю себя на одной-единственной мысли, от которой хочется выругаться так же грязно, как Уизли, и так же бессмысленно: она ведь прочитает. Она увидит и, скорее всего, ей снова будет больно. Но только что я сделал так, чтобы это стало не моей проблемой. Правильно. Только почему тогда в голове всё равно звучит её фраза — самая дурацкая, самая приятная из всех: «Ты — единственный человек, которому я сейчас могу это сказать.»

Я ускоряю шаг, холодный воздух — это почти лекарство, но, как и все лекарства, оно работает не для всех. И не всегда.

* * *

Я лежу на спине, глядя в темноту. Гойл уже давно сопит где-то справа, тяжело и ровно, как старый паровоз. Крэбб иногда переворачивается, скрипит кроватью и снова затихает. Они умеют спать так, будто мир замирает, и больше ничего не может их побеспокоить. Завидная способность!

Закрываю глаза, открываю, поворачиваюсь на бок, потом на другой, резко выдыхаю и сажусь. Кровать тихо скрипит, на секунду я замираю, прислушиваясь, но никто не реагирует. Отлично.

Я тянусь к рюкзаку у кровати, вытаскиваю футляр. Планшет остаётся внутри, он мне сейчас не нужен, вместо него я достаю тонкую пачку сигарет. Маггловские, серые, дешёвые на вид, ничего общего с тем, что курят чистокровные аристократы на скучных приёмах. Именно поэтому они мне нравятся.

Накидываю свитер и выхожу в коридор, знаю одно место, куда обычно никто не заглядывает — старый кабинет ближе к восточному крылу, где окна выходят на двор. Там можно открыть створку, и ветер уносит дым быстрее, чем его успевают заметить. Идеально.

Открываю дверь почти на ощупь, комната темна, только слабый свет из окна делает предметы чуть заметными: стол, пару стульев, шкаф с книгами и силуэт на подоконнике. Я замираю. Он тоже неподвижен. Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга через полумрак, и в этой паузе есть что-то почти комичное. Как будто два человека одновременно поняли, что пришли сюда за одним и тем же, и теперь не знают, кто должен уйти первым.

Я делаю шаг ближе, свет падает чуть иначе, и только тогда я понимаю. Грейнджер. Она сидит на подоконнике, подтянув колени, плечи чуть сгорблены, волосы растрёпаны сильнее обычного. Лицо почти не видно, но даже в темноте ясно: она плакала. Глаза блестят, щёки влажные. На секунду мне хочется просто развернуться, но это было бы слишком… я не поддаюсь соблазну.

— Что, в раю проблемы?

Как будто меня это развлекает. Гермиона ничего не отвечает, только смотрит на меня тем самым взглядом, который мне иногда удается поймать. Как будто пытается прочитать не только слова, но и всё, что стоит за ними.

Я отвожу глаза первым. Не потому что проиграл в гляделки, мне надо открыть окно. Створка скрипит тихо, когда я толкаю её наружу, ночной воздух врывается в комнату сразу. Я достаю сигарету, зажигалку, щёлкаю колёсиком, огонёк вспыхивает на секунду, освещая пальцы.

Делаю первую затяжку и выпускаю дым в окно. Тишина между нами странная, словно мы оба знаем, что говорить что-то сейчас бессмысленно. Я почти успеваю решить, что так даже лучше, когда она вдруг говорит:

— Дай мне.

Я поворачиваю голову.

— Что?

— Сигарету.

На секунду я уверен, что ослышался. Грейнджер — отличница, любимица профессоров, ходячий учебник по правилам — сидит на подоконнике посреди ночи, с опухшими от слёз глазами, и просит у меня сигарету. Я смотрю на неё, прямо-таки пялюсь, и вдруг чувствую, как уголок рта начинает подниматься, потом второй.

Улыбка просачивается сквозь лицо прежде, чем я успеваю её остановить. Это… слишком абсурдно.

— Грейнджер, — протягиваю сигарету, — если МакГонагалл узнает, что я снабжаю тебя пороками, меня, боюсь, исключат.

Она берёт её молча, пальцы у неё холодные. Я подношу зажигалку, и на секунду наши лица оказываются рядом в маленьком круге света. Она делает осторожную затяжку и через секунду начинает кашлять.

Я всё-таки смеюсь, тихо, почти беззвучно.

— Великолепно. Прямо образец морального падения.

Она вытирает глаза тыльной стороной ладони, всё ещё кашляя, и вдруг смотрит на меня.

— Мне не до твоих комментариев, Малфой.

Я поднимаю руки в жесте капитуляции и снова выпускаю дым в окно.

— Как скажешь.

Мы молчим. Снег за окном медленно кружится в жёлтом свете фонаря. Дым растворяется в морозном воздухе, и на секунду кажется, что весь мир сжался до этой маленькой комнаты. Я делаю ещё одну затяжку и думаю о том, что если бы кто-нибудь рассказал мне утром, чем закончится этот день, я бы, наверное, рассмеялся, потому что происходящее действительно абсурдно.

Она всё ещё держит сигарету так, будто это какой-то сложный магический инструмент, а не кусок бумаги с табаком. Осторожно, неловко, как будто боится сделать что-то неправильно. Я прислоняюсь плечом к стене рядом с окном и снова не могу оторвать взгляд: глаза красные, не просто влажные, а опухшие, как после долгих слёз; пряди волос прилипли к щекам, но она даже не пытается их убрать.

Где-то у сердца становится холоднее, чем за открытым окном. Странно: с этой стороны я не открывал.

Я делаю вид, что этого не происходит.

— Осторожнее, Грейнджер, — кивая на сигарету. — Это ж не перо, можно обжечься.

Она снова делает затяжку, кашель всё равно возвращается, но слабее.

— Это… ужасно, — хрипло говорит Гермиона.

— А я предупреждал, что дряные привычки опасны для отличниц.

Она бросает на меня короткий взгляд, на секунду в нём мелькает что-то похожее на тень улыбки. Я выпускаю дым в окно и смотрю на двор: снег падает неспешно, крупными хлопьями, которые сразу исчезают в темноте.

— Итак, — говорю я наконец, как будто мы обсуждаем что-то будничное. — Позволь угадать.

Она молчит.

— Уизли сказал какую-нибудь особенно блестящую глупость?

Никакой реакции.

— Или ты сказала её первой?

Тишина. Я поворачиваю голову и смотрю на неё.

— Ничего, — добавляю я. — Рыжие обычно быстро отходят. Через пару дней будете снова сидеть за одним столом и обсуждать, как победить зло силой дружбы.

Она резко выдыхает дым.

— Не надо делать вид, что ты всё знаешь, Малфой.

Голос тихий, но в нём появляется раздражение. Я поднимаю бровь.

— Я никогда не делаю вид. Я действительно знаю.

— Нет, — она качает головой. — Ты не знаешь.

Гермиона смотрит на сигарету в пальцах, как будто впервые замечает её.

— И я… — замолкает на секунду, — я грущу совершенно не из-за Рона.

На секунду всё становится слишком тихим: снег за окном падает так же медленно, сигарета тлеет между пальцами, и дым тонкой струйкой уходит в мороз, но внутри у меня что-то с новой силой неприятно свербит, как будто холодный воздух вдруг оказался не снаружи, а под рёбрами.

Чёрт.

Я отвожу взгляд к окну и делаю ещё одну затяжку, чуть глубже, чем нужно. Дым царапает горло. Хорошо. Это помогает выиграть пару секунд.

— Тогда, — говорю я наконец, стараясь, чтобы голос звучал так же безразлично, как всегда, — это ещё хуже.

Она смотрит на меня.

— Почему?

Пожимаю плечами, будто сам вопрос не должен требовать объяснения.

— Потому что если ты плачешь не из-за Уизли… значит, повод действительно серьёзный.

Секунду она молчит, потом её губы чуть кривятся в удивлении.

— Ты правда думаешь, что всё в моём мире крутится вокруг Рона?

— Учитывая, сколько времени ты проводишь рядом с ним, — гипотеза не самая безумная.

— Ты всегда всё превращаешь в шутку?

— А где тут шутка?

Она опускает взгляд на сигарету в своей руке. Пепел уже длинный, почти падает.

— Ответь мне на один вопрос, Малфой.

— «Вы продаёте рыбов?»

Она игнорирует это.

— Ты когда-нибудь… — на секунду запинается, будто слово само по себе неудобное, — любил?

Вопрос неожиданный. Я коротко усмехаюсь.

— Будто ты берёшь у меня интервью для школьной газеты.

— Я серьёзно.

Она поднимает голову, и в её глазах нет ни насмешки, ни вызова, только усталость.

— Ты вообще знаешь, как это? Когда человек становится… центром всего. Когда ты не можешь просто выключить это, как свет.

Я выпускаю дым в окно.

— Звучит крайне неудобно.

Она качает головой.

— Конечно.

Пауза. Потом она тихо добавляет:

— Иногда я думаю, что тебе повезло.

Я поворачиваюсь к ней.

— Повезло?

— Да.

Она смотрит куда-то мимо меня, в тёмное окно.

— Ты так спокойно от всего отстраняешься. Как будто ничего не может тебя по-настоящему задеть.

Чуть пожимает плечами.

— Мне хотелось бы быть такой же.

Если бы ты знала, Грейнджер, чему именно ты хочешь у меня научиться. Я бы тебе показал, конечно, у меня хороший набор инструментов. Только сначала пришлось бы объяснить, с какого именно момента я перестал чувствовать. И с какого — снова начал.

Я смотрю на Гермиону целую вечность, и впервые за долгое время мне не приходит в голову ни одного по-настоящему хорошего ответа. Я тихо усмехаюсь и забираю у неё сигарету, стряхивая пепел в окно.

— Грейнджер, любовь переоценена. Она отвратительно мешает здравому смыслу.

Она пытается понять, шучу ли я снова или нет, потом тихо говорит:

— Тогда я рада, что ты никогда её не испытывал.

Пауза. В комнате становится ещё холоднее. Я уже собираюсь что-нибудь ответить, что-нибудь привычно язвительное, что-нибудь, что снова сделает всё простым и понятным. Но Гермиона добавляет:

— Потому что я бы не пожелала этого даже тебе.

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга. Я отворачиваюсь к окну, делаю затяжку и выпускаю дым в мороз.

— Сурово...

— Но это правда.

Я краем глаза смотрю на неё. Мне хочется спровоцировать её на откровенность, и я не знаю, с какой стороны подступиться.

— Значит, — говорю после паузы, — всё-таки Уизли.

Грейнджер закатывает глаза.

— Ты вообще умеешь слушать?

— Периодически.

— Я же сказала, не из-за него.

— Тогда из-за кого?

— Тебе правда интересно?

— Нет, но иногда я делаю вид.

— Просто… из-за одного идиота.

Я фыркаю.

— Список кандидатов огромный. Уточни.

Гермиона смотрит на меня секунду, и в её взгляде появляется что-то усталое.

— Мы переписывались.

Я делаю ещё одну затяжку.

— Поздравляю.

— Малфой.

— Что?

— Не надо.

Она говорит это без злости.

— Он просто… — запинается, подбирая слово, — интересный.

— Впечатляющая характеристика.

— И иногда он говорит вещи, которые... Ладно, не важно.

Я молчу. Она продолжает, глядя в окно:

— А потом сегодня он написал, что разговор ему надоел.

Сигарета между пальцами становится горячее.

— Бывает.

— Да. Бывает.

— Грейнджер, — я стараюсь вернуть голосу привычную отстраненность, видит Салазар, прилагаю все усилия, — ты же понимаешь, что половина людей в этой школе исчезла бы из разговоров через пять минут, если бы им пришлось говорить с тобой о чём-то умном.

— Он не был тупым!

— Тогда это действительно трагедия.

Гермиона наконец слезает с подоконника и еще раз буравит меня насквозь, до моего ядра, словно ищет редчайшие драгоценные металлы. Боюсь, нашла.

— Ты сегодня... удивительно терпимый.

— А ты удивительно глупо проводишь эту ночь. Плакать из-за какого-то придурка.

— В этом у вас есть что-то общее.

— Уже уходишь?

— Мне завтра рано вставать.

Она делает пару шагов к двери, потом останавливается.

— И… спасибо за сигарету.

— Не распространяйся.

Гермиона кивает и выходит, дверь тихо закрывается. Я остаюсь у окна и несколько секунд просто смотрю на снег во дворе, потом решаю вернуться в комнату.

Достаю планшет, экран загорается холодным светом. Диалог пуст. Я открываю настройки, контакт всё ещё в списке блокированных. Несколько секунд смотрю на него, потом тихо выдыхаю и нажимаю: разблокировать.

Диалог возвращается. Минут пять я смотрю на пустое поле сообщения, потом печатаю.

PureSoul: Кажется, луна в стрельце помутнила мой рассудок.

Я смотрю на текст, морщусь и добавляю ещё одну строку.

PureSoul: Давай вернем все как было.

Сообщение уходит. Я убираю планшет в карман и снова открываю окно в спальне. Морозный воздух ударяет в лицо, и на этот раз он действительно немного помогает.

Джинни нарезала круги по комнате, сметая всё криво стоящее на своём пути.

— Он сделал ЧТО?

— Джин, не кричи, пожалуйста, у меня раскалывается голова, — простонала Гермиона и снова уронила себя на подушку.

Ночь, проведённая в слезах, не могла не оставить последствий. Мало того, что глаза выглядели так, будто их искусали пчёлы, так эти же пчёлы, по ощущениям, теперь сверлили ей череп изнутри — методично и с каким-то личным удовольствием.

— Как он вообще посмел рыться в твоих вещах?! — возмущению подруги не было предела. — Это уже не «я волнуюсь», скорее, «я потерял остатки здравого смысла».

Она развернулась так резко, что локтем задела стопку книг на тумбочке, те опасно качнулись, но каким-то чудом устояли. Гермиона приоткрыла один глаз.

— Перестань метаться. У меня нет сил даже на твоё негодование.

— Не драматизируй. — Джинни осеклась. — Хотя нет. Драматизируй! Он взял твой планшет, прочитал личную переписку, а потом ещё и устроил тебе сцену.

Гермиона застонала и натянула одеяло на лоб, будто ткань могла защитить её от света, звуков, мыслей и, желательно, от всей мужской части Хогвартса разом.

— Я не хочу сейчас разбирать, кто прав, — глухо сказала она из-под одеяла. — И кто был виноватым, а кто жертвой, тоже не хочу. У меня просто нет сил.

Джинни остановилась. На секунду в комнате стало тихо — только скрип половиц под её ногами и приглушённый гул гостиной этажом ниже выдавал, что Гермиона не одна.

— Ладно. Не будем о том, кто прав.

Она подошла и села на край кровати, чьи пружины жалобно скрипнули.

— Но я всё равно считаю, что это было отвратительно.

Гермиона медленно опустила одеяло и уставилась в потолок. Штукатурка над ней была в тонких трещинках, похожих на линии дорожной карты, ведущей в никуда.

— И я. Проблема в том, что… он не совсем ошибался насчёт того, почему это его ранило.

Джинни нахмурилась.

— Это не даёт ему права лезть туда, куда его не звали.

— Я знаю.

— Тогда почему ты говоришь так, будто его защищаешь?

Гермиона прикрыла глаза. Рон вторгся в то, что ему не принадлежало, но и она сама слишком долго называла «просто перепиской» то, что давно перестало ею быть. Свалить всё на него было бы проще всего… Но так неправильно.

— Всё слишком запутано, я тоже не ангел во плоти.

Девушка осторожно села, прислонившись спиной к изголовью. Голова тут же недовольно запульсировала, и она поморщилась. Джинни заметила и без слов протянула ей стакан воды с тумбочки.

Вода была прохладной и слегка отдавала металлом кубка, сейчас это казалось почти роскошью.

— Он хоть… — Джинни помолчала, что для неё было почти подвигом. — Он хоть что-то сказал потом?

Гермиона опустила взгляд на собственные пальцы, обхватившие стакан.

— Он сказал, что чувствует себя лишним в моём мире. И что я всё время где-то ещё, даже когда рядом.

Джинни тяжело выдохнула через нос и закатила глаза к потолку, будто просила у вселенной терпения конкретно на эту семью, на этот замок и на этих двух идиотов.

— Жаль, звание короля трагедии Хогвартса уже занято, а то у нас появился сильный претендент.

Гермиона невесело усмехнулась.

— Ага.

— И что ты ответила?

— Что мне нужен воздух.

Гермиона закрыла лицо ладонями, чтобы хоть на секунду не видеть эту комнату.

— А он тебе правда нужен?

Она думала, что знает ответ, но в последнее время все ответы стали как предметы в темноте: вроде нащупываешь форму, а уверенности ни в чем нет. Мизинчик так и норовит удариться обо что-то скрытое от глаз.

— Да, но в том и беда. Это почти всегда звучит как приговор.

Джинни нахмурилась, но спорить не стала.

— А этот… — она покрутила пальцами в воздухе, ловя нужное слово, — твой ночной друг по переписке хотя бы стоит всего этого?

Слово «стоит» резануло по ушам, потому что речь шла уже не о нём как о человеке и не о Роне как о партнёре, а о цене. О том, что одно чувство начинают взвешивать на весах против другого. А она не хотела вешать ценник на каждого участника собственной драмы.

— Я не знаю. И, наверное, в этом всё самое плохое.

За дверью кто-то пробежал по коридору, затем раздался звонкий смех Лаванды. Мир продолжал жить, словно ничего важного не случилось.

— Что ты сейчас хочешь сделать? — спросила Джинни мягче.

Гермиона уставилась в окно. По стеклу медленно ползла тонкая струйка дождя.

— Исчезнуть дня на два.

— Не вариант.

— Знаю.

— Тогда второй вопрос. Ты хочешь с ним поговорить?

Гермиона не стала уточнять, с кем именно. С Роном? С PureSoul? Оба варианта звучали одинаково изматывающе.

— Чуть позже.

Джинни прищурилась.

— Если Рон попробует снова строить из себя вселенскую жертву, я его укушу.

— Джинни…

— Не сильно. Но чувствительно!

Несмотря ни на что, Гермиона фыркнула. Джинни улыбнулась и тут же победно ткнула в неё пальцем.

— Вот. Уже лучше.

— Ничего не лучше, — возразила Гермиона, но без прежней грусти.

— Конечно, нет. Всё ужасно, ты разбита, мужчины — катастрофа, мир трещит по швам... Но ты выпила воды, а это уже прогресс.

* * *

💋 Минута славы

Говорят, профессор Синистра по ночам поёт магловские песни, причём с большим чувством. Студент, дежуривший у телескопов, утверждает, что услышал что-то «про разбитое сердце и про дождь».

Профессор, ваша тайна со мной в безопасности, но если соберётесь на бис — я в первом ряду.

XOXO, Gossip Witch

* * *

Джинни ушла только через полчаса, и то после того, как заставила Гермиону съесть кусок тоста, выпить ещё воды и пообещать, что та хотя бы попытается выйти из комнаты до вечера. Обещание было дано в слабой форме и без юридической силы, но Джинни, кажется, сочла это личной победой.

Когда дверь за ней закрылась, в спальне стало слишком тихо. Не по-уютному тихо, а так, как бывает после долгого разговора, в котором из тебя вынули что-то важное и оставили лежать на виду. Гермиона ещё немного посидела, обхватив колени, потом медленно встала.

Зеркало показало всё, что она и так знала: опухшие глаза, тусклую кожу, волосы, с которыми ночь воевала и, судя по результату, победила.

Она собрала их в низкий хвост, замерла, распустила снова. Потом просто заправила прядь за ухо и уставилась на отражение с почти раздражённой миной. Пролежать здесь до вечера в надежде, что всё само уляжется в голове, не получится. Не уляжется — это она знала о себе слишком хорошо. Если не поговорить сегодня — завтра будет хуже, послезавтра невыносимо, а потом всё это превратилось бы в то, чем уже почти стало: в клубок недосказанности, в который оба только глубже запускали бы пальцы, пытаясь распутать, и лишь туже затягивали узлы.

Гермиона натянула тёплый свитер, хотелось утонуть хотя бы в чем-то.

В гостиной было людно — первокурсники спорили у камина над шахматами, Лаванда с Парвати устроились у окна с тетрадями и, судя по виду, не столько писали эссе, сколько обсуждали кого-то с седьмого курса. Парни у входа в спальни громко смеялись над чем-то, связанным с квиддичем.

Рона видно не было, и Гермиона почувствовала короткий приступ малодушного облегчения.

— Ищешь кого-то?

Гарри появился рядом так тихо, что она чуть было не испугалась. Он держал чашку с чаем и выглядел слишком понимающим для человека, который, вообще-то, не должен был понимать ничего.

— Рона.

— Был у окна минут десять назад, потом ушёл в сторону совятни. Или к лестнице на башню, в общем, куда-то туда.

— Спасибо...

Гарри помолчал, потом осторожно позвал:

— Гермиона.

Она подняла глаза.

— Если что, я могу задержать кого-нибудь. Или сделать вид, что мне срочно нужен Рон. Или наоборот.

— Не надо, я справлюсь.

— Тогда удачи.

Гермиона криво усмехнулась.

— Звучит так, будто я иду на казнь.

— Я хотел сказать «на трудный разговор», но шанс остаться без головы всё еще присутствует.

В коридоре было прохладнее. Гермиона направилась было к лестнице на башню, потом свернула, заметив впереди знакомую рыжую фигуру. Рон стоял у длинного окна в нише, прислонившись плечом к стене, и смотрел на двор — за стеклом моросил всё тот же нерешительный дождь, и двор Хогвартса расплывался, как рисунок, по которому провели мокрой ладонью.

Он обернулся почти сразу, словно почувствовал её взгляд раньше, чем услышал шаги.

Несколько секунд никто не говорил.

— Привет...

Странно, как самые обычные слова после некоторых событий начинают звучать почти нелепо.

— Привет, — отозвался он.

Рон выглядел так, будто не спал неделю: тени под глазами, влажные на концах волосы — видимо, недавно умывался, пытаясь прийти в себя.

— Я искала тебя.

Рон коротко кивнул, как будто это и так было ясно.

— Ага.

Гермиона подошла ближе, но не вплотную — оставила между ними пару шагов.

— Нам нужно поговорить.

Уголок его рта дёрнулся в невесёлой копии улыбки.

— Обычно после этой фразы ничего хорошего не происходит.

— Боюсь, так и есть.

— Ладно. Говори.

Гермиона очень ясно ощутила, что ещё может отступить. Ещё может сказать что-нибудь безопасное: что ей просто нужно время, они устали, не стоит решать сгоряча, после вчерашнего все реагируют слишком на грани. Все эти фразы уже толпились у неё на языке — ровные, мягкие, неправильные.

Но она больше не хотела быть ни мягкой, ни неправильной.

— Я не думаю, что мы должны продолжать быть вместе.

Рон колебался с ответом, только пальцы в карманах, видимо, сжались — ткань на рукавах едва заметно натянулась.

— Вот так сразу?

— Не сразу, Рон. В том-то и дело, что не сразу.

Он перевёл взгляд на стекло, будто размытый дождём двор было сейчас созерцать приятнее, чем её унылое личико.

— Это из-за вчерашнего?

— Не только.

— Но и из-за вчерашнего.

— Да, но не потому, что ты меня обидел. То есть… — Гермиона выдохнула и раздражённо качнула головой, — обидел, конечно. Это было ужасно, но если честно, дело не в одном вечере.

— Тогда в чём?

Вот он. Тот самый вопрос, из-за которого она толком не спала половину последних недель, потому что не было одного правильного ответа. Было множество мелких, неудобных правд, которые вместе складывались в нечто непростительное.

— В том, что ты хочешь от меня чего-то настоящего и полного, а я всё время чувствую, что не могу дать тебе это так, как ты заслуживаешь.

— Опять «заслуживаю».

— Так, как тебе нужно. Так, как ты хочешь.

— Звучит так, будто увольняешь меня с должности собственного парня по этическим соображениям. Освобождаешь от рабства и даруешь волю жить всласть.

— Я пытаюсь не сделать тебе ещё больнее.

— Поздно.

Они помолчали. Где-то дальше по коридору хлопнула дверь, пробежали двое младших, и снова стало тихо.

— Я люблю тебя, — Гермиона вдруг ощутила раздражение, потому что это было так важно, а звучало слишком просто. — В этом и проблема! Я люблю тебя и до ужаса боюсь потерять. И ты чертовски прав: я не до конца с тобой, как будто часть меня всё время остаётся в стороне и живёт свою отдельную жизнь. И чем сильнее я чувствую, как тебе нужно, чтобы я была с тобой целиком, тем сильнее что-то внутри закрывается.

Она говорила быстро, пока смелости хватало продолжать, сама не понимая, в те ли слова складываются её сбивчивые мысли.

— Это не потому, что ты плохой или мне с тобой плохо. Мне с тобой как раз хорошо, Рон. В этом и дело. Мне хорошо, тепло, спокойно, смешно, безопасно. И всё равно я не чувствую… — она запнулась, потому что слово было слишком жестоким, — полноты. И если я сделаю вид, что это просто этап, что оно пройдёт, что ещё чуть-чуть — и я стану такой, какой тебе нужно, я буду врать тебе в лицо.

Рон слушал, не перебивая, старался не упустить ни слова — потому что это, возможно, был первый раз, когда она говорит всё и до конца.

— А я не хочу тебе врать, — закончила Гермиона тихо.

Рон смотрел на неё ещё несколько секунд, потом отвернулся и провёл рукой по лицу, разминая виски.

— Знаешь, что самое паршивое? Я ведь всё это уже знал. Чувствовал кожей, если так можно сказать.

Он опёрся ладонью о подоконник.

— Просто всё надеялся, что это я накручиваю. Что если быть рядом достаточно долго, если не давить, если подождать, если не лезть — то однажды ты просто… станешь моей. По-настоящему.

Гермиона сжала губы так, что стало больно.

— Прости...

Он кивнул, не глядя на неё.

— Ага.

Потом вдруг снова повернулся.

— Скажи мне одну вещь честно. Только один раз. Без того, чтобы меня беречь, ладно? Если бы я не хотел от тебя так много… если бы мне хватало того, что ты можешь дать, — ты бы всё равно ушла?

Вопрос был ужасен именно тем, что на него нельзя было солгать из милосердия — он всё равно услышал бы ложь.

— Я не знаю, — слёзы подступили мгновенно, силуэт Рона начал плыть и течь по стенам замка. — Правда не знаю. Но я не хочу, чтобы твоей любви становилось меньше только ради того, чтобы я рядом не чувствовала себя виноватой.

Он попытался усмехнуться, и именно это добило её окончательно. Девушка закрыла лицо рукой, чувствуя себя беспомощной, смешной, маленькой и совершенно неспособной сделать хоть что-то правильно.

— Чёрт, Гермиона…

Рон подошёл в два шага и остановился совсем близко, будто теперь спрашивал разрешения просто быть рядом. Она сама уткнулась лбом ему в плечо, и это было самым жестоким в мире утешением: привычное место, которое уже переставало быть её.

Парень обнял её, крепко и без изящества, просто держал, как самый надёжный в мире тыл.

— Я не хочу, чтобы ты плакала из-за меня, — пробормотал он ей в волосы.

Гермиона всхлипнула и почти рассмеялась от этой нелепой, невозможной просьбы.

— Слишком поздно.

Рон тоже всхлипнул. Несколько секунд они просто стояли так, молча, хватаясь друг за друга, — и это было хуже всего, потому что прощаться, когда хочется остаться, оказалось невыносимо.

Он отстранился первым, осторожно, как будто отлеплял от себя что-то родное.

— Ладно, — сказал Рон, выпрямляясь. — Ладно.

Гермиона вытерла лицо рукавом, по-детски шмыгая носом во всю громкость.

— Ты, наверное, меня ненавидишь.

— Нет, вот в этом и проблема. Я, к сожалению, всё ещё очень тебя люблю.

Новый ком слёз подступил так резко, что она только мотнула головой, не в силах выговорить ничего внятного.

— Рон… мы же… останемся... друзьями?

— Я не знаю, Гермиона. Не сегодня.

— Мне, наверное, лучше уйти, пока я не начал говорить совсем идиотские вещи.

— Рон…

— Нет, правда, не надо. Мы уже сказали всё важное, остальное только испортит.

Уизли попытался улыбнуться, но вышло ужасно.

— Увидимся, Гермиона.

— Увидимся.

Коридор вдруг показался слишком длинным, слишком пустым, слишком тихим для того, что только что в нём произошло. Гермиона стояла у окна, смотрела на дождь, который всё никак не мог решить, стать ли ему настоящим ураганом или остаться жалкой моросью, и чувствовала только одно: потерю.

Когда она наконец сдвинулась с места, ноги держали её на удивление плохо, будто тело забыли предупредить, что кое-что ампутировали, и теперь придется учиться заново ловить баланс.

Наверх она поднималась медленно, держась рукой за холодный камень стены. В спальне по-прежнему никого не было, и это было почти милосердно. Она закрыла за собой дверь, стянула мантию и, не повесив, просто уронила её на спинку стула. Села на кровать, потом легла поперёк покрывала, не разуваясь, и долго смотрела в потолок, будто там должно было что-то появиться. Какой-то ответ, как в шарике предсказаний.

Вот и всё. Не «может быть, всё» или «пока что всё», даже не «на сегодня всё». От этой неотвратимости внутри стало так пусто, что даже слёзы на секунду отступили, будто телу нужно было сначала осознать размер потери, прежде чем снова начать болеть.

Ей казалось, что после честности должно стать легче, но правда, похоже, была просто ещё одной формой боли.

* * *

Сколько она так пролежала, Гермиона не знала. Дождь за окном то почти затихал, то снова принимался шуршать по стеклу. В какой-то момент в дверь тихо постучали.

Она не ответила. Если Джинни — войдёт сама, а если Рон — она не была уверена, что выдержит. Стук повторился, всё такой же осторожный, а потом из-за двери раздался голос:

— Это я.

Гермиона села, торопливо вытерла лицо рукавом, хотя смысла в этом было немного.

— Заходи.

Гарри вошёл, прикрыл за собой дверь и остановился у порога, явно не зная, можно ли пройти дальше. В руках у него ничего не было, он даже свою чашку где-то оставил, и от этого выглядел непривычно, будто без неё не знал, чем занять руки.

— Я ненадолго, просто… хотел проверить, как ты.

— Я в порядке.

Гарри посмотрел на неё долго и внимательно — на опухшие глаза, брошенную на стул мантию и то, как она сидела, обхватив подушку двумя руками.

— Ты ужасно врёшь. Для самого умного человека в школе — просто позорно!

Гермиона коротко усмехнулась сквозь слёзы.

— Спасибо, Гарри. Твои слова — просто мёд для моих ушей.

Он подошёл ближе и сел на край кровати, упёршись локтями в колени. Несколько секунд молчал, разглядывая собственные руки, будто там был написан текст, который он силился вспомнить.

— Я не буду спрашивать, что случилось, Рона я уже видел. Он ничего не рассказывал, но мне и не надо было.

— Как он?

— Плохо, но он сам велел мне не бегать между вами с записками.

Гермиона опустила взгляд туда, где бегали его глаза пару секунд назад — руки и правда слегка дрожали.

— Я не хотела, чтобы так вышло. Я правда…

— Я знаю, Гермиона, знаю. Я пришёл не для того, чтобы ты передо мной оправдывалась. Я бы вообще предпочёл, чтобы никто ни перед кем не оправдывался, потому что я понятия не имею, кто из вас что сделал неправильно. И, кажется, никто и не сделал. Просто так вышло.

Он потёр шею.

— И именно поэтому мне паршиво.

Гермиона подняла на него глаза.

— Тебе-то почему?

Гарри смотрел куда-то в сторону окна, и на его лице было то выражение, которое появлялось лишь в те редкие моменты, когда он переставал быть тем, от кого все вечно чего-то ждут, и становился просто восемнадцатилетним парнем, который очень устал.

— Потому что вы — это вы, понимаешь? Вы двое. С самого первого курса. Что бы ни творилось — тролль, Тайная комната, дементоры, — всегда было одно и то же: я, Рон и ты. В каком угодно порядке. Это просто… было. Как стены замка, нерушимо. Мне в голову не приходило, что это может однажды стать иначе.

Гермиона почувствовала, как у неё снова защипало в глазах, но уже по другой причине.

— Гарри…

— Я уже терял людей... И усвоил одну отвратительную вещь: некоторые вещи просто не возвращаются. Сколько ни хоти. И сейчас мне… страшно, что и это тоже не вернётся. Нас троих больше не будет. Я понимаю, что это эгоистично — приходить с этим к тебе, когда тебе самой паршиво, но у меня от этого внутри всё горит.

Дождь за окном наконец решился и пошёл по-настоящему — ровно зашумел по карнизу, вторя капающим слезам с щёк Гермионы. Девушка подвинулась ближе к Гарри и обняла его — неловко, сбоку, боясь, что он почувствует, как сильно она дрожит.

— Мы с Роном больше не пара, и этого уже не изменить, но я никуда от тебя не денусь. И от него, когда он будет готов. Никогда. Слышишь?

Гарри сглотнул, обнимая её крепче.

— Ты не можешь это обещать.

— Могу. Троица — это не про то, кто с кем встречается, Гарри. Мы прошли вместе слишком много, чтобы развалиться из-за того, что у нас с Роном не получилось. Будет тяжело, какое-то время будет очень странно, но мы всё равно будем вместе.

Гарри прерывисто выдохнул, и она почувствовала, как его плечи слегка расслабились.

— Когда ты так говоришь, почти верится, — пробормотал он.

— Потому что это правда. А я, если ты ещё не забыл, ужасно вру.

Он издал звук — наполовину смешок, наполовину что-то более похожее на всхлип — и вытер лицо ладонью.

— Ненавижу, когда ты логична в такие моменты.

— Знаю. Это мой единственный талант.

Они посидели ещё немного, плечом к плечу, глядя на дождь.

— Спасибо, что пришёл.

— Я же ничего не сделал.

— Ты здесь, это главное.

Гарри кивнул и поднялся было, чтобы уйти, но, дойдя до двери, остановился. Гермиона сидела всё так же, обхватив подушку, и в ней было столько грусти, что слова «поешь что-нибудь и ложись» застряли у него в горле как неуместные.

— Слушай, хочешь, я просто… посижу с тобой немного?

Гермиона посмотрела на него и, кажется, у неё не осталось сил даже на вежливый отказ. Да и правда хотелось.

— Давай.

Она легла поверх покрывала, и Гарри, потоптавшись секунду с видом человека, который понятия не имеет, как это правильно делается, лёг рядом, не разуваясь. Потом, всё так же неловко, перекинул руку ей через плечо и немного прижал к себе.

Это было как в детстве, когда прячешься от грозы под одним пледом с кем-то, кому доверяешь, — просто чтобы было не так страшно, что мир снаружи такой большой и шумный.

— Если захрапишь, — пробормотала Гермиона куда-то в подушку, — я расскажу Джинни.

— Я не храплю.

— Все так говорят.

Гарри тихо фыркнул и ничего не ответил. Дождь за окном шёл приятным шелестом, где-то внизу всё ещё гудела гостиная, кто-то смеялся, жизнь шла своим чередом, но всё это было далеко, за дверью, в другом мире.

Гермиона сама не заметила, как у неё начали тяжелеть веки. Мысли, весь день метавшиеся по кругу — Рон, PureSoul — наконец замедлились, расплылись и потеряли острые края. Рядом ровно дышал Гарри. Тёплая тяжесть его руки на плече была последним, что она почувствовала, прежде чем провалиться, глубоко и без сновидений, впервые за много дней.

Она не сразу поняла, что именно ищет. Пальцы машинально перебирали мелочи: запасное перо, старую заколку, свёрнутую ленточку, пузырёк засохших чернил, шоколадную обёртку, которую она почему-то так и не выбросила. Нащупав что-то прохладное, девушка замерла.

Браслет: тонкая серебристая цепочка с маленькой подвеской в виде морской раковины, почти невесомой.

Гермиона перестала носить его пару недель назад, когда похолодало, пошли свитера с длинным рукавом, и тонкая цепочка всё время цеплялась за вязку. Сняла, убрала в ящик «на потом, когда станет потеплее», и забыла. Она вытащила браслет из ящика медленно, как будто боялась, что тот может рассыпаться от неосторожного движения, положила его на ладонь, и серебро сразу вспыхнуло тусклым отсветом в вечернем свете. Маленькая раковина качнулась, задела кожу, задела...

Сентябрь, её день рождения. Это был один из тех редких, тёплых дней, которые поначалу кажутся абсолютно случайными, а потом почему-то упрямо оседают в памяти ярче любых шумных праздников. Она помнила то утро до мелочей: Гарри и Джинни вели себя подчёркнуто невинно, Рон слишком старательно делал вид, что ничего особенного не происходит, и этим выдавал себя с головой. Ей не дали спокойно выпить чай и почти силой утащили из Большого зала, пока она ещё пыталась выяснить, почему Джинни так хитро улыбается, а Гарри прячет что-то в кармане мантии.

— Вы все ведёте себя как абсолютно бездарные заговорщики! — возмущалась она, таща за собой набитую учебниками сумку.

Джинни звонко засмеялась, упрямо продолжая тянуть её по коридору за ладонь.

— Это потому, что хорошие шпионы никогда не палятся на мелочах?

— А мы, значит, откровенно палимся? — Гарри оскорблённо поправил съехавшие набок очки, усаживаясь на каменный подоконник.

— Ты — особенно!

— Неправда.

— Правда, — хором ответили Джинни и Рон.

Гарри вытащил из кармана небольшой стеклянный шарик на цепочке. Портключ! Тогда у неё перехватило дыхание от осознания происходящего.

— Вы что… — начала она, переводя растерянный взгляд то на хрупкую сферу, внутри которой лениво переливалась тёплая золотистая искра, то на их улыбающиеся лица.

— С днём рождения, — в голосе Гарри слышался неприкрытый смех.

— Всего один день! — поспешно добавила Джинни, крепко обнимая её за плечи и прижимая к себе. — До самого вечера точно вернёмся в замок. Рон полгода копил на свою часть этого золотого билета, между прочим!

Рон вспыхнул мгновенно, прямо на глазах покрываясь нежно-розовыми пятнами.

— Джинни, блять!

— Что? Это правда.

Гермиона посмотрела на него тогда так, словно под его привычной весёлой маской впервые увидела что-то бесконечно хрупкое.

— Рон, ты…

— Ну, — парень неловко пожал плечами с такой нарочитой небрежностью, что всем вокруг стало ещё очевиднее, как сильно он волнуется. — Ты просто круглосуточно учишься, с ума сойти можно. А я подумал… может, тебе будет полезно хотя бы один раз в жизни вообще ни о чём не думать?

— Мы планировали этот побег весь грёбаный год, — прошептал Гарри, азартно потирая ладонь об ладонь в предвкушении грядущего путешествия.

А потом случился резкий рывок портключа, земля мгновенно ушла из-под ног, небо смазалось в нежно-голубую ленту, воздух из лёгких полностью исчез, но уже через долю секунды полёт закончился.

Италия слепила солнцем, тёплым, почти целующим, оно ласково отражалось от витрин магазинов, прохладных маленьких фонтанчиков и луж, где весело плескались местные птицы. Небо над головой раскинулось таким пронзительно синим и ярким лоскутом, что Гермиона сначала зажмурилась, а потом искренне рассмеялась — без причины, от одного только пьянящего ощущения свободы и неизвестности.

Они оказались в маленьком приморском городке, название которого она тогда едва запомнила, слишком занятая тем, чтобы просто заворожённо смотреть по сторонам: белоснежные стены одноэтажных домиков, зелёные ставни и узкие улочки, по которым убаюкивающе стекал солнечный полдень. Крошечные балконы утопали в охапках цветов, на туго натянутых верёвках сохло бельё, а старик у местной булочной даже не поднял глаз, когда они с шумом прошли мимо. Словно четверо весёлых британских подростков, свалившихся в его тихий рай прямиком из магического мира, были самым привычным и естественным зрелищем, что он видел за свою жизнь.

И море. Море окатывало сонный городок запахом соли, тёплым ветром и ощущением чего-то родного, но давно забытого. Оно пряталось за белоснежными домами, синее до невозможности, с кружевными белыми полосами пены у прибрежных камней. Гермиона тогда заворожённо замерла прямо посреди узкой брусчатой улицы, просто чтобы посмотреть на этот вид издалека.

— Ну? — Рон остановился рядом, заглядывая ей в лицо. — Стоило того?

Она кивнула, так и не найдя в себе сил оторвать взгляда от горизонта.

— Да!

Они спустились к самой воде почти бегом. Всё окончательно смешалось в один бесконечный, залитый солнцем день, который спустя месяцы вспоминался ей набором ощущений и фрагментов: тёплый песок под босыми ногами, звонкий смех Джинни, когда Гарри в азарте плеснул в неё солёной водой слишком сильно и мгновенно получил в ответ удар набежавшей волной. Рон, который сначала делал вид, что вообще не собирается лезть в море, потому что «вода наверняка ледяная», а через пять минут уже нырял глубже всех и потом, мокрый и взъерошенный, выглядел таким счастливым, будто ему снова двенадцать.

Они купались до тех пор, пока кожа не начала приятно гореть, потом долго сидели на камнях, чтобы обсохнуть, и ели пасту в маленьком кафе у самой набережной. Гермиона до сих пор помнила вкус той пасты — усыпанной горой пармизана, с чесноком, базиликом и помидорами, такими сладкими, будто они вообще не имели отношения к привычным овощам со школьной кухни. Гарри съел свою порцию быстрее всех и потом безо всякого стыда доедал оливки у Джинни. Джинни возмущалась, но не слишком убедительно, шутливо пихая его локтем.

А Рон смотрел на меню с таким выражением лица, будто хотел заказать вообще всё чисто для исследования местной культуры.

— Ты сейчас лопнешь, — сквозь смех сказала тогда Гермиона.

— Не исключено, зато я умру счастливым и в Италии. Это важно.

— Какая трагичная надпись на могильной плите, — заметил Гарри, подпирая подбородок ладонью.

— «Здесь покоится Рон Уизли. Пал в неравном бою с пастой», — Джинни уже увлечённо подсчитывала, сколько будет стоить такая надгробная плита.

— За эту пасту и умереть не жалко!

Гермиона тогда смеялась так сильно, что едва не уронила вилку прямо на каменный пол террасы.

А потом было мороженое, которое таяло в разы быстрее, чем они вообще успевали его есть. Джинни взяла лимонное и сразу объявила его слишком кислым, но доела всё равно. Гарри выбрал фисташковое, Рон взял сразу три вкуса «на всякий случай», а Гермиона — что-то сливочное с апельсиновой цедрой, и до сих пор, стоило ей иногда почувствовать похожий запах, внутри мгновенно вспыхивало то самое сентябрьское солнце.

Они бродили по городу без всякой цели, покупали забавную ерунду в маленьких сувенирных лавках. Гарри зачем-то приобрёл нелепую открытку с нарисованным ослом и пытался убедить всех, что это настоящее искусство. Джинни примеряла огромные шляпы и посылала парням шутливые проклятия, когда друзья смеялись слишком громко. Рон тащил за собой шуршащий бумажный пакет с какими-то карамельными орешками, которые местная продавщица всучила ему с улыбкой и таким бурным потоком итальянской речи, что он только беспомощно кивал.

— Я, кажется, либо купил сладости, либо пообещал на ней жениться, — признался он со стоном.

— Ну, у тебя в любом случае больше не осталось денег ни на то, ни на другое, — практично заметила Джинни, похлопав его по пустому карману.

Ближе к вечеру они сидели у самого моря, когда солнце уже начинало медленно опускаться ниже и окрашивать всё вокруг в золотисто-розовый свет, щедро осыпая редкие облака перьями фламинго.

Джинни и Гарри ушли чуть дальше по берегу, споря о чём-то вполголоса и оставляя на мокром песке цепочки следов. Гермиона сидела, подтянув колени к груди, и заворожённо смотрела, как вода у горизонта становится темнее. Волны накатывали на берег мягко, ритмично, хотелось лечь прямо здесь на пляже и сладко уснуть.

Рон сидел рядом, их плечи почти касались друг друга.

— Ну? Как тебе такой праздник?

Гермиона повернулась к нему. От заходящего солнца волосы у него были почти медными, сияющими, на носу и скулах уже выступили свежие веснушки, чуть ярче обычного, а на шее белел след от ремешка солнечных очков Джинни, которые он зачем-то примерял на пляже и потом забыл вернуть.

— Это лучший день рождения в моей жизни.

Он улыбнулся во всю ширь, но как-то очень смущённо, опуская взгляд на свои босые ступни.

— Я рад. Вообще-то… это ещё не всё.

— Что значит «не всё»?

— Я хотел лично от себя ещё кое-что подарить, — парень полез в глубокий карман шортов и несколько секунд там что-то искал. — Не смейся только.

— Обещать ничего не буду!

Рон достал маленькую коробочку, совсем простую, без лент и украшений. Гермиона открыла её и увидела серебристый браслет, тонкий, с маленькой раковиной посередине.

— Если не нравится, так и скажи. Я просто увидел его в лавке у моря и подумал… ну… ты любишь такие маленькие штучки. И это типа… — он поморщился, — не знаю. Символично? Мерлин, как это тупо звучит.

— Это совершенно не тупо, Ронни! Помоги же мне его надеть.

Парень тут же спохватился и застегнул ей браслет, от сильного волнения дважды промахнувшись мимо крошечной застёжки.

— Вот, теперь всё официально.

— Официально что? — девушка улыбнулась, разглядывая серебряную ракушку на своём запястье.

— Официально у тебя есть вещь, которая будет напоминать, что ты иногда обязана отдыхать.

— Обязана?! Я никому ничего не обязана! — шутливо возмутилась Гермиона, качнув головой.

— Да. Смирись, я вообще безжалостный тиран.

Она тогда весело засмеялась и нежно поцеловала его в горячую щёку. Рон же мгновенно замер на месте, словно весь мир вокруг них на одну благословенную секунду полностью перестал существовать.

Воспоминание пропало так же резко, как появилось. Гермиона сидела на своей кровати, всё ещё держа серебряный браслет на открытой ладони, потом бережно провела подушечкой пальца по маленькой прохладной раковине. За окном спальни уже темнело, и казалось, будто прошла целая жизнь с того беззаботного сентябрьского дня.

Сколько же в них тогда было настоящего... Искренний смех, лазурное море, паста, надёжное тепло чужого плеча рядом. Влюблённый мальчик, который полгода копил деньги, чтобы просто вытащить её в Италию на один единственный день, потому что ему, видите ли, казалось, что она слишком редко отдыхает.

Вот что в этом было самым страшным — ничего из этого не было ложью. Именно поэтому отпускать Рона сейчас оказалось так мучительно: между ними было слишком много хорошего, слишком много такого, что она никогда не сможет однажды просто взять и цинично записать в нелепые ошибки глупой молодости. Это и есть, пожалуй, самое мучительное в расставаниях — память не сотрудничает с логикой. Сердце вообще не понимает аргументов, не выстраивает факты в правильную последовательность и не соглашается с тем, что честность полезна всем участникам процесса. Оно просто продолжает хранить лучшее, как будто хорошее по умолчанию должно спасать всё остальное.

Но не спасает.

Гермиона сжала серебряный браслет в ладони и только теперь с опозданием заметила, что плачет снова. Она торопливо вытерла влажные щёки тыльной стороной ладони и после долгой паузы всё-таки застегнула его обратно на своё запястье. Раковина легла на кожу привычно и знакомо.

* * *

В спальне было тихо: Лаванда и Парвати уже ушли, оставив после себя только запах духов и разбросанные на покрывале перламутровые заколки. Гермиона быстро причесалась, оделась, снова посмотрела на серебряный браслет и, поколебавшись секунду, аккуратным движением прикрыла его манжетой свитера, подальше от чужих глаз.

Когда она спустилась в гостиную, первым, кого она увидела, был Рон. Разумеется. Он сидел у затухающего камина прямо рядом с Гарри, и всё в этой привычной сцене было до боли знакомым: его рыжая голова чуть наклонена вперёд, локоть небрежно закинут на спинку кресла, помятая газета в руках, в которую он тупо смотрел, но явно не читал, и Гарри рядом. Словно некоторые вещи в их мире всё-таки оставались слишком основательными, чтобы рушиться от чужих глупых слов.

Гермиона споткнулась на полушаге, замирая у перил, и Рон поднял голову почти мгновенно, будто сработал внутренний радар. Вот это упрямое постоянство сейчас пугало сильнее всего: всё вокруг продолжало безжалостно работать по-старому. Их взгляды всё так же безошибочно находили друг друга в толпе. Сердце внутри сжималось так, словно их вчерашний разговор ровным счётом ничего не изменил.

— Доброе утро, Гермиона, — негромко поприветствовал Гарри, слегка приподнимая кружку.

— Доброе утро, мальчики.

И прошла мимо. Просто потому, что остановиться рядом сейчас значило бы снова с мясом распороть всё только-только зашитое на хлипкую нитку.

Гермиона села у дальнего окна, подальше от камина, достала книгу, раскрыла её на середине и не прочитала ни единой строчки. Слова упрямо расплывались перед глазами. В коридоре Пивз, кажется, снова носился по лестницам, распевая во всё горло какую-то похабную балладу собственного сочинения про сбежавшего из подземелий тролля. Обычная школьная жизнь шла вперёд с той оскорбительной уверенностью, будто в ней не должно быть вообще никаких пауз для чужих драм.

Её пальцы сами собой нашли край рукава и нащупали под плотной тканью свитера браслет. Браслет из прошлого, которое ещё вчера казалось неотъемлемой частью её будущего.

Девушка смотрела в книгу и чувствовала лишь досаду: она совершенно не знала, как теперь жить внутри этой обычности. Как спокойно идти на завтрак, если там Рон. Как поднимать голову на уроке, если там Рон. Как смеяться над чем-то, если рядом Рон. Как не искать глазами его лицо каждые несколько минут — просто по старой, глупой, телесной памяти.

И ответа не было.

* * *

Совещание штаба было назначено ещё на прошлой неделе. Отменять означало бы объясняться, а объясняться у Гермионы сил не было совсем, поэтому без четверти пять она просто пришла в их пустую аудиторию и села на своё место, как приходят на приём к целителю: без всякой надежды, но потому что записана.

Невилл явился первым и сразу же занял половину стола горшком, из которого торчало нечто бордовое, мясистое и определённо недоброжелательное.

— Не подходи близко! Она кусается. Я назвал её Гертруда.

— Ты назвал плотоядное растение Гертрудой? — уточнила подошедшая Джинни.

— Ей подходит, такой уж у неё скверный характер.

Гертруда лениво щёлкнула чем-то вроде челюсти. Джинни на всякий случай села подальше.

Дин пришёл последним, и было видно, что мыслями он где-то в районе пятого этажа: в руках он держал свернутый рулон пергамента, который тут же раскатал по столу, отодвинув локтем Гертруду (та оскорблённо потянулась за ним, но не достала).

— Так, пока все не начали, смотрите. Мы вчера с ребятами почти доделали лестничный блок. Если зачаровать узловые точки, карта сама будет перестраивать маршрут, когда лестницы двигаются. Понимаете, что это значит? Это значит, что ни один первокурсник больше никогда…

— Давай потом...

— …не потеряется по дороге на травологию, и я считаю, что это вообще-то революция…

— Дин!

— Что? А. Да. Сплетница. — Он с явным усилием отлепил взгляд от своей карты и перевёл на недовольное лицо Гермионы. — Извини. Слушаю.

Гермиона открыла блокнот, посмотрела на свои записи, потом на стол, где Невилл уже что-то нашёптывал Гертруде, а Джинни листала на планшете расписание тренировок с лицом полководца перед решающей битвой.

— Итак, на чём мы остановились в прошлый раз?

Повисла пауза.

— Напомни, — жалобно подал голос Невилл.

— Да, напомни, — поддержал Дин. — У меня немного… — он покосился на карту, — насыщенная неделя была.

Джинни даже не подняла головы.

— Мы отправляли три фальшивые сплетни в предложку! Это, между прочим, была наша единственная идея.

— Точно! — Дин оживился. — И что вышло?

— Я надеялась, что это вы мне расскажете.

Все посмотрели друг на друга.

— Я свою отправил, но она не вышла. — Невилл беспомощно развёл руками. — Про то, что профессор Стебль на самом деле разговаривает с растениями на древнем языке друидов. Мне казалось правдоподобным.

— Не вышла, — Джинни наконец оторвалась от экрана. — Я проверяла. И моя не вышла — та, где Слизнорт якобы выиграл свой кубок в карты, зато проиграл поместье.

— А моя вышла!

— Какая «твоя»?

Дин поёрзал.

— Ну… помните, мы решили, что сплетни должны быть максимально нелепые? Чтобы наверняка. И я написал самое идиотское, что придумал. Что Филч… — он кашлянул, — что Филч тайно берёт уроки магии по переписке. Заказал какой-то курс для начинающих и прячет учебники в каморке.

— Но ведь эту сплетню обсуждала вся школа три дня назад!

— Я знаю.

— Над Филчем смеялись даже портреты.

— Вы же понимаете, что это значит? Если Сплетница это опубликовала, значит, она действительно не фильтрует…

— Дело не в этом, — перебил Дин с видом человека, которому очень не хочется произносить следующую фразу. — Дело в том, что… это оказалось правдой.

— Что?!

— Я случайно узнал на той неделе, — парень понизил голос. — Он действительно заказал курс «Скоромагия для начинающих» или как там. Он же сквиб. Я выдумал это как самую невозможную чушь на свете, отправил, а вышло… Я нечаянно угадал. Мы выставили на смех старика за то, что он пытался научиться колдовать.

— О Мерлин, — пробормотала Джинни.

Гермиона медленно закрыла блокнот. Она хотела рассердиться — на Дина, на себя, на эту дурацкую затею, — но сил на злость уже не осталось, а то, что осталось, было до странности похоже на желание рассмеяться.

— За несколько месяцев расследования наш единственный результат — это случайное разоблачение завхоза?

— Если коротко, — кивнул Дин, — да.

Невилл сочувственно погладил Гертруду, будто это она нуждалась в утешении.

Гермиона оглядела их всех — Невилла с его плотоядным горшком, Дина с его картой, которая явно занимала в его голове куда больше места, чем любая Сплетница, Джинни, которая уже минут десять одним глазом косилась в планшет, который постоянно вибрировал.

Первой не выдержала подруга.

— Слушайте! Я скажу, потому что это была изначально моя идея, и, значит, мне и хоронить. Давайте честно: мы не продвинулись ни на шаг. Невилл выращивает Гертруду, Дин строит карту, у меня матч, у Гермионы… — она запнулась, бросила на подругу быстрый осторожный взгляд, — у Гермионы тоже хватает всего. Может, поставим это на паузу?

— Я только за, — с подозрительной скоростью отозвался Дин.

— Я тоже, если честно. Гертруде нужно много внимания.

Все посмотрели на Гермиону.

— Хорошо, пауза так пауза.

— Спасибо, что отнеслась с пониманием, — шепнула Джинни с искренней улыбкой.

— Конечно.

Она аккуратно убрала блокнот в сумку, но не сказала никому, что убирает его не насовсем. Что вечером, скорее всего, снова достанет его где-нибудь в тихом углу библиотеки и продолжит, ведь это было единственное занятие, которое помогало ей отвлечься.

— Кстати, — добавил Дин, уже сворачивая карту, — раз уж мы всё равно расходимся. Кто-нибудь хочет посмотреть, как работает карта?

— Нет, — хором ответили все трое.

Дин нисколько не обиделся.

* * *

💋 Чудеса и разоблачения

Всю неделю четвёртый этаж шептался: статуя одноглазой ведьмы якобы заплакала настоящими слезами. Паломники потянулись толпами, кто-то уже загадывал желания, кто-то собирал «святую воду» в пузырьки.

Спешу всех расстроить: это Пивз, ведро и слишком много свободного времени. Желания, боюсь, придётся исполнять самостоятельно.

XOXO, Gossip Witch

* * *

После расставаний не бывает музыки. Никто не выключает свет в коридорах, не замирают лестницы, и не рушатся башни. За завтраком всё так же звенят ложки о тарелки, кто-то спорит о квиддиче, роняет тыквенный сок на мантию и ругается, как будто это действительно самое большое несчастье на свете.

На третьем этаже несколько четверокурсников запускали зачарованные бумажные звёзды прямо под потолок, и они время от времени взрывались золотыми искрами. У кабинета чар две девочки с пятого курса спорили не на жизнь, а на смерть, кто из преподавателей тайно красит волосы. В библиотеке мадам Пинс отчитывала первокурсника за то, что тот поставил кружку на учебник, как будто он совершил надругательство над историей магии.

А Гермиона видела всё это и чувствовала себя так, будто её вынули из собственного тела и оставили наблюдать со стороны. К обеду она уже успела:

— ответить у МакГонагалл без единой ошибки;

— записать короткую лекцию Снейпа, почти не понимая смысла;

— трижды услышать своё имя;

— дважды не откликнуться;

— и один раз поймать взгляд Рона в отражении окна, когда он, видимо, подумал, что она не заметит. Она заметила.

На перемене между уроками Гарри догнал её у лестницы.

— Гермиона! Ты в порядке?

Этот вопрос был почти смешным. К глазам метнулось горячее.

— Конечно...

— Если хочешь поговорить, найди меня в общей гостиной до четырёх. У меня потом тренировка.

— Хорошо, не переживай.

Гермиона дождалась, пока он уйдёт, и только потом прислонилась плечом к холодной стене, закрывая глаза. Ей хотелось тишины. Такой, где не нужно всё время быть в контакте с самой собой, с воспоминаниями, с ощущением, что в груди осталось пустое место, форма которого слишком точно совпадает с человеком, от которого ты ушла сама.

Она скучала по Рону. По его смеху, который слышала даже сквозь стены. По тому, как он всегда садился слишком близко. По тому, как из любой чепухи делал событие. По тому, что рядом с ним жизнь никогда не бывала до конца серьёзной. И одновременно — она знала, что поступила правильно. Вот это и было самым мучительным: две правды, которые не отменяли друг друга. Ни одна книга, к её огромному раздражению, не объясняла, как жить внутри таких противоречий, не превращаясь в собственную ошибку.

Девушка почти бегом добралась до спальни, закрыла за собой дверь, села на кровать. Просидев неподвижно минут пять, Гермиона будто очнулась ото сна и достала планшет. Экран светился в полутьме спальни, а девушка смотрела на него так, будто это была не просто вещь, а дверь. Не в другой мир — это было бы слишком романтично даже для её нынешнего состояния, — но хотя бы в место, где от неё не требовалось быть собранной, вежливой, взрослой и уверенной в собственных решениях.

На экране по-прежнему висел его ник: PureSoul с его «давай всё вернём как было». Как иронично. Несмотря на ужасный укол обиды в тот вечер, те мысли и эмоции отдавали внутри лишь глухим эхом и казались ей детской глупостью на фоне всего происходящего теперь. Ей не хотелось ни выяснять, что это было, ни узнавать, что там у него на уме. Впервые в жизни ей было дела не до чьих-то тараканов в голове — ей хватало своих. Гермионе хотелось лишь убежать мыслями куда-то подальше от себя.

Ей вдруг остро, почти до злости, захотелось, чтобы за этим ником стояло что-то простое. Чтобы он оказался кем-нибудь понятным, безопасным, легко объяснимым. Когтевранцем с любовью к бессонным ночам. Странноватым старшекурсником. Кем угодно, лишь бы не тем, в кого так страшно было вкладывать больше смысла, чем позволяло расстояние между двумя экранами.

Пальцы всё-таки шевельнулись.

Arithmancer: Эй, астрологический мошенник, разложи мне натальную карту. Очень нужно понять, это у меня жизнь рушится или просто Меркурий опять в истерике.

Сообщение улетело, и Гермиона почти сразу нахмурилась. Прекрасно. Именно так и нужно начинать разговор после дня, в который собственная жизнь ощущалась как руины: с дешёвой полушутки про астрологию.

Несколько минут ничего не происходило, потом под его именем вспыхнуло: печатает…

📩 PureSoul: Смотря насколько всё плохо. Если дошло до натальной карты, боюсь, мы уже на грани тёмной магии.

Arithmancer: Я в отчаянии. Диагностируй.

📩 PureSoul: Уже вижу. Тяжёлый случай. Сатурн давит, Венера молчит.

Arithmancer: Звучит правдоподобно.

📩 PureSoul: Я шарлатан высокого уровня.

Гермиона уткнулась лбом в колени и вдруг бессильно усмехнулась.

Arithmancer: Тогда скажи мне, о великий шарлатан, это у меня просто день неудачный или звёзды коллективно решили, что я им не нравлюсь?

📩 PureSoul: Секунду. Смотрю.

📩 PureSoul: Так, плохие новости. У тебя классический набор: Меркурий в панике, Луна капризничает, а терпение, судя по всему, иссякло.

Arithmancer: А хорошие?

📩 PureSoul: Ты всё ещё жива.

Arithmancer: Вдохновляюще.

📩 PureSoul: Я не волшебник, я мошенник.

Arithmancer: Ладно, раз уж ты сегодня официально при исполнении, ответь на важный вопрос. Это лечится? Когда хочется лечь лицом в пол и никогда больше не принимать ни одного взрослого решения.

📩 PureSoul: Нет.

📩 PureSoul: Но иногда проходит само.

Arithmancer: Ты ужасный специалист.

📩 PureSoul: Зато честный. В моём случае это единственное доступное достоинство.

Arithmancer: Как удобно. Можно хамить людям и прикрываться правдой.

📩 PureSoul: Можно. Но я сегодня был на удивление милосерден, даже не сказал, что натальная карта как метод самодиагностики это уже крик о помощи.

Arithmancer: Тогда считай, что я просто расширяю кругозор.

📩 PureSoul: Опасный выбор. Сегодня натальная карта, завтра кристаллы, послезавтра покупаешь благовония у подозрительной ведьмы в Хогсмиде...

Arithmancer: Прекрати. У меня и так тяжёлый вечер.

📩 PureSoul: Тогда как дипломированный шарлатан предписываю: никаких судьбоносных решений сегодня.

Arithmancer: А если я уже?

📩 PureSoul: Тогда предписание опоздало.

Arithmancer: Запишу в жалобную книгу. Шарлатан не успел спасти клиента.

📩 PureSoul: Репутация уничтожена.

📩 PureSoul: Ладно. Раз уж я сегодня при исполнении — что обычно помогает тебе в такие вечера?

Arithmancer: В такие — это какие?

📩 PureSoul: В те, когда натальная карта внезапно становится допустимым методом выживания и планирования жизни.

Arithmancer: Обычно читаю или пишу списки. Иногда гуляю.

📩 PureSoul: И помогает?

Arithmancer: Не всегда. Но мне нравится делать вид, что я хоть что-то контролирую.

📩 PureSoul: Очень милая слабость.

Arithmancer: Прости, что не пью абсент на кладбище.

📩 PureSoul: Как разочаровывающе. Но прощаю.

Arithmancer: А у тебя?

📩 PureSoul: Тишина. Или когда никто ничего от меня не хочет хотя бы пару часов.

Arithmancer: И у тебя часто так?

📩 PureSoul: Чаще, чем стоило бы.

Ей вдруг захотелось спросить: почему? кто от тебя чего-то хочет?, но это уже было бы слишком.

Arithmancer: Ладно. Сегодня ты полезнее натальной карты.

📩 PureSoul: Лучший отзыв в карьере. Хотя, возможно, и самый тревожный, если ты дошла до таких сравнений, у тебя и правда был плохой день.

Arithmancer: Может быть.

📩 PureSoul: Если ты не говоришь сама, тогда спрошу прямо. Что у тебя всё-таки случилось?

Гермиона уставилась на экран. Внутри неприятно кольнуло, и ответ пришёл сам собой.

Arithmancer: Мы уже выяснили, что я тебе никто. Так что откровенничать с тобой у меня нет ни смысла, ни желания.

Несколько секунд ничего не происходило. Потом — печатает… Исчезло. Снова появилось.

📩 PureSoul: Справедливо. Тогда считай, что я ничего не спрашивал.