Дигидрогена монооксид (гет)

Кабуто потом рассказал ей, что произошло. Техника Эдо Тенсей призывала души умерших из загробного мира, для этого достаточно было ДНК воскрешаемого и сосуда — любого живого человека. Сакура была тем, кто использовал запретное дзюцу, поэтому техника выбрала ближайшего в радиусе досягаемости — и им оказался Кидомару. Когда Укон, пусть и временно, вернулся к жизни, связь между братьями больше не связывала потусторонний и этот мир. Шум, воплощённая ненависть братьев, убивал не столько потому, что был из другого мира, а сколько за счёт перепада чакрового потенциала — так, во всяком случае, сформулировал это Кабуто. Чакра в Чистом мире работала совсем по другим законам, чем в мире живых. Воссоединение братьев, пусть и при помощи некромантии, решило эту проблему.

Кидомару с самого начала был обречён: именно его Кабуто изначально и планировал использовать как сосуд для призыва Укона. Нашёл он Кабуто с Сакурой чуть раньше, чем планировалось, но это ничего не меняло. Пока Сакура и Кидомару шли к выходу, Кабуто следовал за ними. Даже если бы Сакура не сумела самостоятельно развернуть свиток, он бы сделал это за неё. Правда, возможно, к тому моменту она была бы мертва из-за встречи с Саконом. А дальше требовалось дождаться естественной смерти Сакона, который бы уже не питался потусторонней связью с братом и развеять Эдо Тенсей.

Сакуре в общем-то на всё это было наплевать. Она слушала это лишь потому, что у неё недоставало сил заткнуть уши. Да и не хотелось. Ей уже вообще ничего не хотелось.

«Убийца. Убийца. Убийца», — набатом звенело у неё в голове. Она осуждала Саске за мысли о пробуждении мангекё шарингана, а сама своими руками убила человека. Не лучшего, но человека. Это произошло случайно, она не знала, как именно сработает свиток, только догадывалась. Это ничего не меняло. Её руки были в крови.

Кабуто говорил что-то ещё, пытался её растормошить, сдвинуться с места, но безуспешно. Его голос, обычно такой убедительный, теперь звучал как назойливое жужжание мухи где-то на периферии сознания. Затем ушёл: то ли докладывать своему господину об успешной ликвидации угрозы, то ли куда-то ещё.

Сакура продолжала сидеть на полу, обхватив колени руками. Можно было бы лечь и не просыпаться, но на полу оставался пепел от Кидомару, а она не хотела его касаться. Камень высасывал из неё тепло, но этого было недостаточно.

Джиробо подошёл незаметно. Вообще, габариты Джиробо не подходили для того, чтобы делать что-то незаметно, так что в любой другой раз Сакура услышала бы его шаги задолго до того, как он подошёл к ней. Он что-то сказал, затем помахал у неё перед глазами рукой — даже не моргнула. Внимание ему удалось привлечь одним-единственным способом: он схватил её за шкирку, прямо за кофту, и легко оторвал от пола. Сакура сопротивляться не стала: если он хотел отомстить за товарищей, она была готова принять заслуженное наказание. Однако Джиробо, подержав её в воздухе несколько секунд, со вздохом прислонил её к стене. Покачнувшись, Сакура удержалась на ногах. Разница в росте была велика, и чтобы видеть лицо толстяка, ей бы пришлось задрать голову вверх. Так что она стояла, почти утыкаясь носом ему в грудь. Джиробо выругался, но до Таюи в богатстве лексикона ему было далеко. Мысль о погибшей девушке болью отозвалась в голове у Сакуры.

Кулак последнего выжившего члена четвёрки Звука врезался в стену в каких-то сантиметрах от лица Сакуры. Камень рядом с её виском с сухим хрустом осыпался, царапая щёку. По лицу пробежала тёплая струйка крови и на какое-то время к Сакуре вернулась возможность слышать.

—… Кидомару заслужил смерть. Я понимаю, что у вас в деревне, такое произносить не принято, вы же там все добрые и светлые, но так бывает. Кидомару предал своих же, и ему повезло, что он не так долго мучился перед смертью, как этого бы хотел я, — вероятно, Джиробо смирился с тем, что Сакура не станет его слушать и снова использовал её, как способ выговориться. — И всё, ради чего я пришёл — это сказать тебе спасибо за то, что ты убила эту тварь. И я сейчас вовсе не о Саконе говорю.

Джиробо был… благодарен? Сакура ожидала чего угодно, но только не этого. Более того, в своеобразной манере он пытался её утешить, убедить, что она поступила абсолютно верно. Голос, беспрерывно провозглашавший «убийца» стих. Внутренняя Сакура — та яростная часть, которую Сакура привыкла подавлять — была солидарна с Джиробо. Она сделала то, что должна была.

Положа руку на сердце, Сакуре не было жалко Кидомару. Не потому, что он хотел её смерти, не потому, что он подстроил гибель Укона. В Кидомару не было ничего человеческого, и это было вовсе не о шести руках. Самые ужасные люди умели иногда сострадать и любить: пусть и выборочно, пусть и плохо — но любить. Кидомару на это не был способен — просто хищник, вечно голодный до власти.

Дело было не в том, что Кидомару погиб, а в том, что сделала Сакура. Воля Огня не запрещала убийства, тем более, в качестве защиты. Это было какое-то более глубокое внутреннее убеждение. Жизнь священна. На войне, да и просто на миссиях, случается всякое — Сакура знала, что рано или поздно, ей придётся лишить кого-то жизни. Она была не готова, что это произойдёт так рано. Оправданность убийства не избавляла от тяжести на душе.

Джиробо одобрительно хмыкнул — видимо, мысли Сакуры отражались на её лице.

— Тебе надо отдохнуть, так что я отнесу тебя в комнату.

— Зачем? — тихо спросила Сакура, всё ещё поражённая неожиданной добротой.

— Нечего тебе тут сидеть. Если верить Кабуто, долго на камне сидеть будешь — цистит заработаешь, — отрезал Джиробо. — А лекарства у нас на исходе, а до ближайших деревень мы в метель можем и не дойти.

Цистит. Лекарства. Метель. Всё это звучало слишком буднично и обычно. Сакура не успела это обдумать — Джиробо снова поднял её, закинул на плечо, как мешок с провизией, и взвалил на плечо. Мир перевернулся с ног на голову.

Разглядывая мелькающие перед глазами пол и стены, и стараясь не думать об осевшем на них пепле от Кидомару, Сакура запоздало поняла, что последние слова не принадлежали Джиробо. Они были цитатой Кабуто, направившего Джиробо за ней. Едва ли лучший шпион Орочимару когда-либо испытывал муки совести из-за убийства. Вероятно, он просто не знал, что ей сказать.

* * *

После пережитого кошмара Сакуре удалось каким-то чудом заснуть и подремать пару часов. Ей ничего не снилось, и она испытала странное чувство вины за то, что тело никак не реагировало на пережитое. Её должно было быть плохо, очень плохо из-за убийства. Она ведь не какой-то бесчувственный приспешник Орочимару!

Сакуру разбудил стук в дверь — негромкий, но настойчивый. Она даже не успела толком проснуться и ответить, как дверь открылась. На пороге стоял Саске. Если бы не произошедшее, она была бы безумно счастлива его видеть, тем более, что он сам пришёл к ней, проявил инициативу. Сейчас Сакура ощущала только недоумение.

Рука у Саске всё ещё была забинтована, но аккуратнее, чем прежде, когда это делалось в спешке — кто-то совершил перевязку. Едва ли это был Кабуто: после парализующего куная Саске бы не подпустил того к себе ни на шаг. Джиробо? Сакура отбросила эту мысль. Нет, Джиробо был слишком неуклюж. Орочимару? Смешно. Могли ли в убежище прибыть ещё люди? Пожалуй. Лишившись разом большей части четвёрки Звука, змеиный саннин вызвал из других убежищ новых бойцов.

— Привет, — неловко поздоровалась Сакура, потому что Саске начинать разговор не хотел. — Как ты? Как руки?

Сказала и осеклась. Напоминание о левой руке — той, которую Кабуто оцарапал кунаем — было лишним. Зачем она испортила их встречу в первую же минуту? Но Саске сделал вид, что не услышал неуместного вопроса:

— Я в норме. А ты? Не ранена?

Забота тронула Сакуру даже сильнее доброты Джиробо. Саске зашёл к ней только чтобы узнать об её самочувствии. Не было никаких секретов, недомолвок, загадок, к которым она привыкла, общаясь с Кабуто. Насколько же проще с ним было!

— Я в порядке, — сказала Сакура и разрыдалась.

Что-то сломалось в ней в этот момент. Ей казалось, слёзы она выплакала ещё к смерти Кимимаро и вот уже месяц прекрасно обходилась без них, хотя в Конохе могла позволить себе реветь по пустякам. Всё это время она так старалась быть храброй сильной. Да, иногда её накрывала паника, в основном из-за чувства вины и тревоги за других, да, когда это происходило, она теряла рассудок. И всё же она не плакала. Ей было стыдно, что Саске это видит, но она ничего не могла с этим поделать. Сакура приказывала себе успокоиться раз за разом, но безуспешно. Её словно разломило на части, ни одна из которых не была привычной Внутренней Сакурой. Одна была той, кем она хотела бы стать — холодной, решительной и невозмутимой, вторая — обыкновенной тринадцатилетней девочкой, и вторая больше не подчинялась первой.

Саске так и остался стоять в дверях, не решаясь зайти. Глупо было ждать от него утешений — на такое он никогда не был способен.

— Ты знала, на что тебя ждёт, когда шла сюда, — наконец, заявил он. — Если не способна убивать — уходи, пока ещё не поздно. Тебе нечего здесь делать.

Сакура знала, зачем Саске всё это говорит. С того момента, когда он решил, что не станет пробуждать мангекё шаринган, его целью стало вернуть Сакуру в Коноху во что бы то ни стало. В том числе если это бы означало причинение ей невозможных страданий — понимание было ещё более мучительным.

— Я не уйду, Саске, — выдавила она из себя. — И буду готова убить ещё раз, если потребуется. Но это не означает, что мне не будет больно всякий раз, когда я…

Сакура прервалась: к горлу снова подкатил комок. Сказано было достаточно, чтобы Саске услышал остальное. Хочет, чтобы с ним был безучастный союзник, способный лишь выполнять приказы — пусть обращается к Орочимару, только вот змей ему противен именно поэтому. А она будет плакать не потому, что осознанно разрешила себе, а потому, что по-другому не может.

— Как скажешь, — по непроницаемому лицу Саске было трудно понять, о чём тот думает. — Я хотел предупредить: я разговаривал с Орочимару. Он утверждал, что нашёл способ сделать гарантировать, что, предав его доверие, ты умрёшь. Когда он осуществит свои планы, ни я, ни Коноха — никто не сможет тебя защитить.

Исследование тела Хьюги дало свои плоды. Через три года Сакуре надо будет не просто сделать так, чтобы Орочимару не захватил тело Саске, но и придумать, как защитить саму себя. Должно было стать страшно, но сейчас «три года» казались слишком далёким сроком.

— Хорошо. Если Орочимару убьёт меня — хотя бы пробудишь себе мангекё, — попыталась пошутить она. — Но не старайся получить его раньше времени.

— Как скажешь, — отстранённо повторил Саске, смирившись с её упрямством.

И ушёл, аккуратно закрыв за собой дверь, оставив Сакуру наедине с бурей эмоций и тысячью мыслей. Сакура была не в силах обдумывать ни одну из них. Она вспомнила, как в одной из книжек, выданных Кабуто ещё до миссии в Кумо, прочла глупый факт: плачущий человек задействует сорок три мышцы лица. Должно быть поэтому Сакура, несмотря на недавний сон, чувствовала сильную усталость.

Орочимару где-то в лаборатории прямо сейчас готовил её погибель. А ей снова задремать мешала только вновь появившаяся резь в глазах, хотя прежде последствия шума не проявлялись. Сакура испугалась, что в дальнейшем симптомы могут и усилиться, а она и зрячей бороться против змеиного саннина не сумела бы. Так она и лежала, снедаемая тревогой и болью, пока дверь в комнату не открылась снова.

Сакура замерла, мысленно готовясь к худшему: Кабуто с новыми заданиями или, что было бы ещё страшнее, Орочимару, готовый поставить на ней печать. Но в проёме стояла незнакомая девушка. Она была ровесницей Сакуры, но возраст больше не внушал доверия — четвёрка Звука тоже была не сильно её старше. Ярко-красные волосы были коротко острижены, малиновые глаза за тёмной оправой очков смотрели оценивающе: в них не было ни злобы, ни тепла. Одета она была в слегка поношенную простую одежду — рубашку и брюки, а руке держала кожаную сумку — тоже потрёпанную. Иными словами, она производила впечатление практичного человека, который не обращает на свою внешность ни малейшего внимания.

— Я — Карин, — представилась девушка. — Меня прислали осмотреть тебя.

Значит, предположение Сакуры оказалось верно — в убежище действительно прибыли новые люди. Был ли кто-то, кроме Карин? Это она перевязывала Саске? Задавать вопросы странной девушке пока было задавать рано.

Сакура думала, что сейчас та откроет сумку и достанет оттуда какой-нибудь жуткий хирургический эксперимент, но Карин просто подошла к ней и села рядом на кровать.

— Я — сенсор, — объяснила она. — Моя задача — изучить твою чакру.

Сакура ждала боли, зуда и других неприятных ощущений, но ничего не почувствовала. Спустя каких-то несколько секунд, Карин широко распахнула глаза и воскликнула:

— Ничего не понимаю!

С этими словами положено оглашать самые жуткие диагнозы, поэтому после Сакура была готова услышать что угодно: что она умрёт через пару дней или что у неё отрастут рога. Но Карин заговорила, увлечённо и быстро, походя на Орочимару, расписывающего очередной грандиозный эксперимент:

— Конечно, лучше было бы, если бы я знала, как выглядела твоя чакра до происшествия, тогда я бы смогла оценить разницу. Но сейчас твоя чакра абсолютно обычная!

— Это же хорошо, нет? — неуверенно спросила Сакура.

— У тебя разве нет улучшенного генома? Других особенностей на генетическом уровне, либо приобретённых? Проклятой печати или её модификаций? — перечислила Карин.

— Нет.

— Тогда что ты делаешь в убежище? — искренне изумилась Карин.

В вопросе не было злобы и намерения обидеть, лишь искреннее, почти детское любопытство. Орочимару подбирал для себя лучших, находил людей с потенциалом и делал их сильнее — Сакура не вписывалась в это описание. Стоило ли доверять незнакомке и вообще объяснять что-либо? Карин не походила на четвёрку Звука, но первое впечатление могло быть обманчивым: Кидомару тоже, когда хотел, был довольно милым. С другой стороны, лгать не имело смысла. Если Карин задержится, то рано или поздно узнает всё от Кабуто или Орочимару.

— Я пришла сюда учиться, — уклончиво ответила Сакура. — Я хочу стать сильнее.

— Понятно, — протянула Карин, но её недоумённый вид говорил об обратном. — В общем, необратимых повреждений нет. На чакре есть рубцы и царапины, но они затянутся через пару дней. Но это не точно — сама понимаешь, я с таким впервые сталкиваюсь. Так что буду проверять тебя каждый день.

— Спасибо, — поблагодарила Сакура, чувствуя небывалое облегчение. «Рубцы» на чакре не говорили ей ничего, но раз Карин сказала, что ничего страшного, значит, так оно и было.

— Ты странная, — констатировала Карин. Прозвучало, как диагноз. — Меня об этом попросил господин Орочимару, вот и всё.

Сакура усмехнулась. В убежище, где каждый второй был полоумным маньяком, а каждый первый имел скелеты в шкафу (некоторые, вероятно, буквально), быть странной значило быть нормальной. А что скрывала Карин?

— Буду ждать нашей следующей встречи, — это было правдой. Она совсем не знала Карин, но ей казалось, что они сумеют найти общий язык.

— А, чуть не забыла, — спохватилась Карин уже у выхода. — Четырёхглазый, как там его, забыла, просил передать.

На пол полетела сумка — с ней девушка обращалась на удивление небрежно. Рылась в ней Карин с минуту, а затем на тумбочку рядом с кроватью поставила небольшой флакончик с бледно-золотистой жидкостью.

— Капать в глаза раз в три часа.

— Спасибо, — снова, не думая, сказала Сакура.

Кабуто избегал её? Вот уже второй человек так или иначе передавал ей его помощь, но сам он появляться не решался. В чём было дело?

— Прекращай, — раздражённо бросила Карин. — Вежливость тут не в почёте.

Наверное, она была права. Орочимару всегда говорил то, что думал, и его приспешники брали с него пример. Ныне покойная Таюя ругалась через слово, да и остальная четвёрка Звука никогда церемоний не разводила. Разве что Кабуто зачем-то пытался иногда изобразить из себя интеллигента. Но раз это злило Карин, у этого должна была быть причина.

— Тебе правда не нравится, когда тебя благодарят, или ты просто к этому не привыкла? — рискнула предположить Сакура.

Разбираться в чужих душах она не умела. Это было даже труднее, чем понять, о чём человек думает. Так что это был выпад наугад, но ей неожиданно повезло.

— Привыкнешь тут, — буркнула Карин, вновь присаживаясь рядом с ней. — Орочимару — первый, кто не только отбирает мои силы, но и даёт мне хоть что-то.

Из сумки помимо флакончика был извлечён термос и пара бутербродов — Карин производила впечатление человека, который носил с собой всё, что только могло пригодиться.

А затем они разговаривали ещё часа два. Карин, как на духу, выложила о себе всё. В родной деревне её чуть не загрызли до смерти в буквальном смысле — через укус она передавала чакру. Она была целителем, но не тем, которым стремилась стать Сакура: лечила интуитивно и тратила на это уйму сил. Орочимару для исследований хотя бы брал её кровь шприцом, так что в убежище никто не пытался покуситься на её силы.

Всё это развязало язык и Сакуре. Она рассказала о Конохе: о том, что не во всех деревнях в уникумах вроде Карин видят только инструменты, о воле Огня и о тех, кто остался в деревне — Наруто, Ино, Какаши. Нет, о сроке в три года и её любви к Саске Карин так и не узнала, конечно. И почему Сакура покинула Коноху, так и не спросила — понимала, что не ответит.

Сакура и Карин были похожи и различны одновременно. Они обе выросли в деревнях, обе покинули их и пришли к Орочимару по доброй воле, обе были связаны с целительством. Но насколько разными были их пути! И всё же Сакура чувствовала: Карин — один из двух людей, от которых она могла не опасаться получить нож в спину. Вторым таким человеком был, как ни смешно, Орочимару: тому было проще убить её в открытую, чем плести интриги. Змеиный саннин, как и Карин, был прямолинеен. Саске был слишком непредсказуем: Сакура никогда не могла предположить, что он выкинет в следующий момент. Он мог быть милосерден, заботлив, дружелюбен, а в следующую минуту что-то выводило его из себя и он пугал одним своим взглядом. Иногда казалось, что он —единственный, на кого можно положиться, но порой Сакура боялась с ним даже заговорить. Даже с Кабуто было проще. Не было вопроса: «Предаст он или нет?», — итак было ясно, что предаст, если потребуется. Кабуто был намного надёжнее: он предавал не из-за корысти, а исключительно из любви к интригам и сложным, запутанным планам. Эта предсказуемость успокаивала. Вспоминая миссию в Кумо, Сакура могла сказать, что ей даже нравилось с ним работать в атмосфере взаимного недоверия и полного уважения.

Ещё Карин была без ума от Саске. Ей хватило не взгляда, но вида его чакры. Она старалась это скрыть, но получалось неуклюже. Рассказывая о том, как она перевязывала ему руку, Карин сияла — и с гордостью демонстрировала укус на запястье. Она противоречила себе, ведь прежде утверждала, что больше не потерпит чьих-либо зубов на своей коже, и была полностью счастлива. Пожалуй, это было хорошо — влюблённость в Саске делала Карин ещё более надёжным союзником. А что касается ревности, то Сакуре было не привлекать: ещё в Конохе по Саске сходила с ума большая часть девчонок.

Лекарство от Кабуто помогло быстро: резь в глазах прекратилась после первого их закапывания. Засыпая, Сакура чувствовала странное чувство умиротворения. Как бы то ни было, знакомство с Карин было мало того что полезным, но и приятным. В один из их первых разговоров Кабуто сказал, что в убежище мало нормальных людей, но лишь теперь Сакура понимала его. Пусть и сам он нормальным являлся исключительно для себя самого.

* * *

Время пробуждения Сакура определила по часам — в убежище не проникал солнечный свет и без часов нельзя было определить даже день или ночь снаружи. Пять часов вечера — ничего удивительного: после вчерашних приключений она легла спать под утро. Глаза больше не болели, но на всякий случай она закапала их ещё раз. Она почувствовала голод — последний раз она ела больше суток назад. Пришлось плестись на кухню. Странно было понимать, что ещё несколько дней назад там хозяйничал Кидомару, а Таюя ждала, пока он приготовит поесть, а теперь они оба мертвы, и в смерти первого виновата Сакура.

По пути Сакура сделала небольшой крюк. Ноги сами привели её к выходу из убежища — туда, где она использовала свиток, а точнее — убила Кидомару. За прошедшее время кто-то уже успел убраться — пепла на полу больше не было. Легче от этого не стало — она всё равно никогда его не забудет.

Ещё не доходя до кухни, Сакура почувствовала резкий запах гари. В голове сразу вспыхнуло множество предположений, и в большей части из них следовало бежать, куда глаза глядят. Тревогу удалось подавить лишь мыслью о том, что пахло не горелой плотью или чем-то подобным: больше всего это походило на запах горелой выпечки. Не то, что бы Сакура часто ошибалась, когда готовила, наоборот, у неё был талант к кулинарии — не чета Кидомару, но всё же. А вот каждая попытка Мебуки, матери Сакуры, состряпать ужин, заканчивалась неудачей, так что аромат подгоревшей выпечки Сакура узнала легко.

Сакура осторожно выглянула в дверной проём. На столе лежал противень с булочками — оплывшими, утратившими форму, с угольно-чёрным низом. Всё было не так плохо, как могло быть — у Мебуки получалось намного хуже. В конце концов, булочки наверняка были съедобными, а возможно, и вкусными, но в любой пекарне их бы сочли браком. У стола стоял Кабуто, задумчиво разглядывая своё творение. Он не выглядел расстроенным, скорее, результат оказался ожидаемым. Поймав взгляд Сакуры, он слегка смутился:

— После гибели Кидомару у нас не осталось поваров. Найдём кого-нибудь быстро, а пока что… вот так.

Интересно, как Кабуто собрался искать повара? Если он, как и Карин, считал, что всякий, кто живёт в убежище, должен обладать уникальными способностями, то найти такого, умеющего готовить, было нереально. Можно сказать, им повезло с Кидомару. А если он собирался искать среди не-шиноби, то как будет выглядеть объявление? «Требуется повар в зловещее подземное убежище, без боязни змей, за риск умереть страшной смертью доплачиваем отдельно»?

— Судя по всему, получается не очень, — осторожно заметила Сакура. Похвалить результат усилий Кабуто она всё равно бы не смогла, да и тот ценил честность.

— Прощу прощения, — саркастически извинился Кабуто. — Я шпион, отравитель, медик и тот, на ком держится всё убежище. Не повар. Я могу сделать что угодно, следуя инструкции, но к сожалению, в огромной библиотеке господина Орочимару не нашлось ни одной кулинарной книги — те, что об искусстве приготовления ядов мы в расчёт не берём.

Сакура испытала удовлетворение от мысли, что нашлось хоть что-то, в чём она изначально была намного лучше Кабуто. Но упиваться этой мыслью просто так было мало — необходимо было доказать своё превосходство.

— Я умею печь, — предложила Сакура. — Вижу, у тебя осталось ещё тесто. Сделаем ещё одну порцию.

— Было бы здорово, — не стал отказываться от помощи Кабуто. — Заодно, когда приготовим, отнесёшь их с кофе господину Орочимару — он хотел, чтобы ты зашла к нему сегодня.

Нет, Кабуто не нравилось признавать поражение — в качестве мелкой мести одной своей фразой он испортил Сакуре настроение. Она со вчерашнего дня не вспоминала о змеином саннине и предпочла бы не думать о нём вовсе. Сейчас ей предстояло испечь для него булочки — вот сюр — и добровольно отправиться в логово зверя.

Аппетит пропал, но Сакура всё равно отломила себе кусок лепёшки и заставила прожевать — силы ей ещё были нужны — а затем принялась за дело.

Следующие два часа были потрачены не столько на готовку, сколько на объяснение Кабуто того, что именно она делает. Тот оказался неугомонным учеником и засыпал её вопросами о каждой мелочи. О большинстве нюансов Сакура и не задумывалась, действуя интуитивно, а теперь ей самой приходилось размышлять о причинах тех или иных действий. Почему нужно именно тёплое молоко? Можно ли было выбрать другую муку? И самое главное — что такое «солить по вкусу»?

— Зачем тебе это? — в конце концов, не вытерпела она. — Ты ведь не собираешься, пока не найдут повара, готовить здесь каждый день.

Кабуто, взбивая яйца с сахаром для начинки, настолько увлёкся процессом, что ответил не сразу.

— Господин Орочимару считает, что познание мира — вот единственная стоящая цель в жизни, — не отвлекаясь от миски с яйцами, объяснил Кабуто. — Однако его больше интересуют дзюцу, я же хочу рассмотреть мир во всех деталях.

— Зачем? — повторила Сакура, неудовлетворившись ответом.

Кабуто вздохнул, понимая, что коротким ответом здесь не обойтись. Взбитую начинку он поставил на стол и присоединился к Сакуре, которая с нажимом раскатывала тесто по столу, словно вымещая на нём всё раздражение.

— Как бы мы с тобой ни пытались, нам никогда не угнаться за сильными мира всего. Хьюги, Учихи, Сенджу, Узумаки, — от последней фамилии Сакура вздрогнула, так неожиданно она прозвучала, — всегда будут на шаг впереди, но лишь в той области, для которой они рождены. Это их слабость и сила одновременно. Раз уж ты рождён в клане Нара — изволь научиться управляться тенями. Учиха без шарингана — никто. А в другие искусства, не фамильные, они не лезут — там они окажутся слабее. Только вот и мы там блистать не будем: всегда найдётся гений, который будет лучше. Так что не стоит быть лучше всех в чём-то одном. Единственный путь — уметь всё, познать этот мир целиком и сразу.

— Это невозможно, — возразила Сакура. Она разделила тесто на равные части — оставалось придать им форму.

— Поэтому господин Орочимару и хочет жить вечно — чтобы сделать невозможное возможным, — в голосе Кабуто зазвучало восхищение. Он вылепил первую булочку — Сакура завидовала тому, как он быстро учился. — Но у меня действительно нет тысяч лет жизни впереди, поэтому я хочу решить проблему неравенства иначе. Шиноби ограничивают свои способности кланом, в котором были рождены, но обычные люди поступают точно так же. Они загоняют себя в рамки одной личности и всю жизнь боятся выходить за её рамки. Тех, кто способен мыслить одновременно и по-разному, называют безумцами.

Сакура отчасти была согласна. Она никому не рассказывала про Внутреннюю Сакуру — часть личности, в которую она вкладывала все сильные эмоции, которые подавляла: гнев, раздражение, обиду. С детства она понимала, что делить сознание на части считается чем-то нездоровым. И всё же на экзамене на чуунине именно Внутренняя Сакура смогла победить Ино, вторгшуюся в её разум. Так ли плохо было иметь несколько слоёв сознания?

— Чем слабее и беспомощнее человек, тем он способней к развитию противоречий к себе, — продолжал Кабуто. Перед ним на столе лежали уже три булочки. — Тиран-самодур казнит подданных за неосторожные слова, а придворные и рады воспевать его мудрость — вполне искренне. Едва его свергнут, они вознесут хвалу новому правителю и проклянут прежнего. Это механизм выживания, не больше.

— Не понимаю, к чему ты клонишь, — нахмурилась Сакура. Она ускорилась — не хватало только, чтобы Кабуто победил её в соревновании, которое она выдумала для себя только что — она должна была сделать больше булочек. — Как это связано с твоей целью?

— Представь, что ты соединишь в себе не две личности, а дюжину. Я научился этому ещё до встречи с господином Орочимару. Когда мне это необходимо, я просто становлюсь одной из своих личностей, меняя их по своей воле, как змея кожу, — Кабуто обмазал каждую из булочек глазурью.

Ещё во время вылазки из убежища в ближайшее селение Сакура поразилась тому, как Кабуто удавалось меняться в мгновение ока. Она думала, дело в опыте и умениях, а выходит, он перевоплощался по-разному?

— Так можно и с ума сойти, — Сакура с трудом уживалась с одной Внутренней собой, а чтобы их было больше? От одной мысли об этом голова начинала болеть. Она отметила, что булочек у неё получилось на одну больше, чем у Кабуто — маленькая победа.

— Можно. Поэтому нужен якорь — те основы, которые остаются неизменными. Мне ставить противень в печь?

Сакура машинально кивнула. Что могло быть якорем у Кабуто? Ответ напрашивался сам собой — преданность Орочимару. Даже вживаясь в роль лекаря-простака, он был готов защищать своего господина ценой своей жизни. Но были и другие мелочи: он ложился спать в девять вечера, любил лечить и фразу: «Я всё ещё не хочу умирать». На взгляд Сакуры, эти детали описывали Кабуто ничуть не хуже верности змеиному саннину.

— Однажды, — мечтательно прикрыл глаза Кабуто. По кухне расползался сладкий аромат булочек. — Когда личностей станет так много, что они будут описывать собой всех существующих в мире людей, я отброшу якорь. И тогда я стану всем и ничем одновременно. Уже поэтому я буду выше любого шиноби — мне не будет дела до их мелочных склок. Это будет полное забвение и совершенное познание всего мира.

Сакуру ничему не учила жизнь — она продолжала задавать вопросы, не думая, хочет ли знать на них ответ. Вот и теперь она не знала, хорошо или плохо, что она узнала цели Кабуто. такого она точно не ожидала. Кабуто всегда казался практичным: казалось, его интересовали выживание и выгода в целом. А выходит, он стремился к тому, от чего всякий разумный шиноби пришёл бы в ужас. Цель Орочимару требовала ужасных, неоправданных жертв, но она была несравнимо проще. Но что останется от личности, разделённой на части и неспособной собраться воедино? Кабуто что, хотел самолично уничтожить себя? Нет, случай с Таро показал, что самоубийц он презирал. В потере якоря он видел переход на новый уровень существования.

— И поэтому ты хочешь научиться печь булочки, — свела всё в шутку Сакура.

— Да-да, — улыбнулся Кабуто так невинно, будто всё это время они обсуждали готовку. — Это будет основа для ещё одного «меня». Ну что, долго ждать?

— Минут десять.

Сакура боялась, что всё это время Кабуто продолжит задавать ей вопросы, но опасения не оправдались. Он вспомнил об её глазах, посмотрел их и обнадёжил — день-два и они восстановятся полностью. Карин вчера тоже прислал он и находил девушку чрезвычайно забавной — так он о ней выразился, а Сакура не поняла, что именно он имел в виду.

Булочки получились идеальными — такими, какие не каждый раз выходили у Сакуры в Конохе. Радость портило только осознание, что с ними ей предстояло идти к Орочимару.

— Господин сейчас в своих покоях, — на поднос Кабуто поставил полный кофейник. — Знаешь, как туда идти?

Сакура отчего-то думала, что Орочимару поджидает её в лаборатории или, на худой конец, операционной. Он ассоциировался у неё лишь с исследованиями, и мысль о том, что он иногда отдыхает, не приходила ей в голову, несмотря на очевидность.

— Я провожу, — понял всё по её взгляду Кабуто.

— Спасибо, — если бы Сакура шла одна, то на пол пути могла бы передумать и убежать — по крайней мере, ей так сейчас казалось.

«Вот и всё», — думала она, механически переставляя ноги, тяжёлые, будто налившиеся свинцом. — «Прощай, свобода, здравствуй, рабство у змея. Рабство, которое выбрала я сама».