Вальс проклятых (гет)

Москва, высотка на Кудринской площади, наши дни.

Рассвет бьется в окно, разбавляя ночь, словно молоком. Сэй-ти дремлет рядом с Мерит на диване. Его сердце размеренно и твердо бьется под ребрами. Теплое тело и ровное дыхание — как знаки наивысшего доверия.

Но Мерит не может расслабиться. Не все кошмары так легко отбросить. Она встает и подходит к окну. Москва просыпается. Огромная, пульсирующая, как сердце. Но в душе бьется совсем другой образ, который Мерит обязана впустить.

* * *

Париж, 1793 год.

Она помнит то время — громкое и отчаянное. Спешную постройку баррикад и залпы орудий, но одновременно — самую преданную дружбу, самые жаркие объятия. Париж времен Революции был полон таким количеством густых, ярких эмоций, что демоны не могли напиться ими.

Это была, наверное, самая долгая жизнь Мерит. Ей тогда не просто удалось сбежать от своего палача. У нее было несколько счастливых лет рядом с Жан-Полем, аптекарем из Тулузы. Он не считал себя магом, хотя и заряжал неосознанно свои травы. Жан-Поль лечил людей, в нем было так много жизни, огня, вдохновения, что Мерит не могла не любить его. Ни до, ни после она никогда не встречала человека, настолько влюбленного в жизнь. Он был одним из очень немногих людей, кого Мерит за все свои воплощения могла назвать семьей.

Не Сэй-ти забрал у нее Жан-Поля, а банальная человеческая горячка. Он заразился, пока Мерит была в отъезде, уводя своего вечного палача подальше от их дома и запутывая следы. Когда она вернулась, он уже испускал последний дух. Демоны оказались бессильны. Ярость могла спалить микробы, но убивала и его. Тоска лишь тянула из него жизнь вязкими каплями, ускоряя конец. Зависть была бесполезна — завидовать было некому. Они были порождены болью человеческой души, а не бездушным вторжением природы. И это делало потерю невыносимее: могущество Мерит разбилось о банальность мироздания. Она успела лишь поцеловать его перед вечной разлукой.

Зато Жан-Поль оставил ей Агату, их дочь. С такими же черными, как у матери, волосами и такими же пронзительно зелеными, как у отца, глазами. Агата была ведьмой. О, она обещала быть сильнее Мерит, сильнее всех, кого она когда-либо встречала.

В 1793-м они были в Париже. Вокруг Мерит собрался тогда круг из пяти учениц. Только две из них были настоящими ведьмами, а троим просто некуда было идти. Агате было шестнадцать. Она восхищала красотой и силой. Мерит любовалась ею.

Они тогда лечили людей, помогали революционерам, спасали преследуемых. Под запах пороха и крики решающих свою судьбу Мерит и “ее девочки” были тенями милосердия. И казалось, что это будет длиться долго, а счастье где-то совсем рядом.

И именно тогда все закончилось. Мерит ушла принимать роды. А возвращаясь в их дом, почувствовала неладное еще на подходе. Вместо мягкой земной магии Агаты и легкого дуновения сил Люсиль и Мари над домом висели жесткие структурированные каркасы порядка. Сэй-ти нашел их. Он убил всех, даже тех трех женщин, у которых не было ни капли силы, и Агату. Она лежала впереди всех. Конечно, бросилась защищать “сестер”.

Мерит знает, что упала тогда на колени и выла, как раненый зверь, гладила черные пряди дочери. Но она не помнит той боли. Сознание защитилось от невыносимого чувства потери.

Выкричав всю душу, она нашла силы ухватить за хвост Ярость. После немыслимой утраты у нее осталась только месть, и она сама пошла навстречу убийце. Гнева в ней было столько, что хватило бы на весь Париж.

Мерит нашла его на кладбище Пер-Лашез. Клочья тумана ползли между могильными камнями, словно сигаретный дым между пожелтевшими зубами. Ветер выл в оградах склепов, и этот вой казался единственной достойной эпитафией для Агаты.

Мерит увидела его со спины. О нет, в тот раз она не спустила демонов с поводков. Это был только ее бой. Все страдание по Агате, всю боль и ненависть Мерит сконцентрировала в огромный ком, от него пахло самой бездной. Ее магия была готова разорвать хоть весь мир — не превратить в хаос, а разобрать на атомы и стереть в тишину. И этот сгусток всего, что от нее осталось, Мерит швырнула в спину Сэй-ти.

— Ты сделала из них якорь, — его голос прозвучал не громко, но с той ледяной, неумолимой ясностью, что резала хуже ножа. — Ты привязала к ним свои обрывки, свою тоску по дому. Это жестоко. Якорь всегда топят. И тех, кто к нему прикован.

Он не смотрел на нее, его взгляд был устремлен куда-то внутрь, на невидимые чертежи своего долга.

— Я должен был обрубить эти цепи. Ради порядка. Он не терпит таких связей. И для них самих, — его голос на секунду дрогнул, — чтобы их души не сгнили в тени твоего бессмертия.

— Ты говоришь о жестокости? Ты, кто превратил жизнь в геометрию смерти? Ты — сбой. Ошибка. И я ее исправлю. Навсегда, — прошипела Мерит.

В тот раз он не успел даже поднять рук для своей печати. Сила охватила его и разбила все структуры. Ее магия, дикая и всепожирающая, наткнулась не на плоть, а на хрустальную решетку его существования. Она не разрывала, а разбирала. Его тело не истекало кровью — оно расслаивалось, как папирусный чертеж, поглощаемый чистым белым пламенем. Плоть распадалась на безупречные, стерильные формы — кубы, сферы, икосаэдры холодного золотого света, которые затем не взрывались, а тихо гасли, таяли в воздухе. Это была смерть не человека, а опровергнутой теоремы, разобранной на аксиомы. Последним исчез его взгляд: не ненависть, не боль, а что-то вроде усталого понимания, последняя поправка к неверному чертежу. Потом и глаза рассыпались в золотую пыль, унесенную парижским ветром.

На мокрых камнях не осталось ничего. Ни тела, ни догмы. Только Мерит, дрожащая от опустошения. Она не почувствовала триумфа мести. Из нее вырвали крюк. Тот самый, о который тысячелетиями цеплялась ее воля, вокруг которого вилась вся ее ярость и сама ее бесконечная жизнь. Она осталась не просто одна — она осталась без противовеса. Мир потерял напряжение, упругость, ту самую грань, где ее Хаос обретал форму в борьбе с его Порядком. Без его ледяного «нет» ее вечное «да» растекалось в бесформенную, пресную муть.

Она не распалась следом за ним. Одна в целом мире. Сильная, бессмертная и абсолютно пустая. Годы Мерит скиталась по земле в полном опустошении. Ей больше некого было любить, ведь Агата погибла. Но и ненавидеть теперь было некого. Все казалось серым. Ни вкусов, ни запахов. Даже демоны смолкли.

Без его Порядка, против которого можно было бунтовать, без цели, без ритуала их вечного танца — ее собственная жизнь потеряла смысл. Мерит ловила себя на том, что ждала. Не нового воплощения, чтобы мстить, а просто его появления. Чтобы снова была эта точка отсчета, этот полюс, даже если это полюс ненависти. Мир без Сэй-ти оказался плоским, пресным, лишенным глубины и напряжения, которые и были для нее жизнью.

“Я убила его и убила часть себя. Ненависть была нитью, которая связывала меня с миром. Теперь я не чувствую ничего. И это хуже любой боли. Вернись. Вернись, чтобы я могла снова ненавидеть тебя. Или... или чтобы мы могли наконец поговорить” — шептала она тогда.

Он вернулся в 1798-м, когда она была в Варшаве. Они встретились скоро, потому что у нее не было сил убегать. И на этот раз Сэй-ти убил ее. Она не успела даже опомниться. Идея о разговоре была убита кинжалом в печень.

Следующая встреча случилась в Лондоне…

* * *

Москва, высотка на Кудринской площади, наши дни.

Наступает день. Мерит выныривает из Парижа, как утопающий, на холодный московский паркет. Легкие ловят воздух с судорожным свистом, будто все еще не надышались кладбищенским туманом Пер-Лашез. Ладони, впившиеся в колени, онемели. Она разжимает пальцы и видит на коже белые отпечатки — точно такие же, как тогда, от сжатия кулаков в ярости убийства. Тело болит, словно ее саму только что разобрали на молекулы и собрали заново. Но в этой боли — горькая, выстраданная ясность.

Мерит поднимает голову. Взгляд падает на дверь в соседнюю комнату, за которой спит Сэй-ти. Ненависти нет. Есть тяжелое, взрослое знание — знание о том, какую боль они могут причинить, и о том, что даже эта боль — их связь.

Она встает, подходит к окну. Москва живет, люди и машины текут по ее улицам, словно кровь по венам. Мерит чувствует, что больше не чужая в этом мире, потому что у нее в соседней комнате есть якорь — ужасный, болезненный, общий якорь, который они выковали себе сами.

Париж отнял у нее все и показал чудовищную правду: его ненависть была столбом, вокруг которого вился плющ ее существования. Сломай столб — и плющ расползется по грязи. Вчерашняя ночь дала другой урок: что, если они могут быть не столбом и плющом, а двумя несущими стенками одного храма? Его — выверенной геометрией, ее — живым узором виноградной лозы, проросшей сквозь камень. «Попробуем. А если рухнем — так рухнем вместе, и это будет наш общий, выстраданный провал» — думает Мерит. И Тоска внутри нее не вздыхает, а улыбается — печально и понимающе.

В соседней комнате скрипит половица. Он проснулся. Его шаги слышатся за дверью, и Мерит поворачивается на этот звук. Теперь она спокойна и готова к диалогу. Париж навсегда в ее памяти, а Агата — вечный шрам на сердце, но теперь она готова идти дальше.