Наследник Учиха: путь в тумане (джен)

Через несколько минут. Крыша больницы.

Ветер гулял по пустой бетонной площадке, принося с собой запах дыма и далёкие звуки восстанавливающейся деревни. Хитоносёри шагнул на бетон, и горизонт качнулся ему навстречу. Пришлось на секунду зажмуриться и прижать ладонь к холодной стене вентиляционной шахты — иначе гравитация могла выбрать за него, где верх, а где низ. Когда он открыл глаза, полоса огней на соседнем здании двоилась и распадалась на две радужные, дрожащие линии. На мгновение он замер — на соседнем здании, в тени вентиляционной шахты, мелькнул знакомый силуэт. Какаши. Наблюдает. Конечно, ему больше делать нечего.

Хитоносёри отогнал мысль. Плевать.

Наруто уже ждал, его поза была напряжённой, но не агрессивной. Он смотрел на Хитоносёри, когда тот появился, и в его взгляде читалась готовая к бою серьёзность.

— Давай уже, Учиха! — Наруто сжал кулаки, но вдруг голос сорвался: — Только… мы же… ну, ты понял. Команда. Ладно, забей.

Сакура стояла у выхода, лицо её было бледным от предчувствия беды.

Шаринган пылал, но изображение двоилось на периферии — перегруженные зрительные нервы не справлялись с обработкой. Правый глаз дёргался мелкой, противной судорогой. Меч в левой руке весил как чугунная балка — мышцы, сведённые больничным покоем, отказывались работать в полную силу. Всё было неправильно. Каждая клетка тела кричала об этом. Но остановиться уже было нельзя. Инерция падения затягивала.

Наруто протянул ему его протектор Конохи — жест товарища, приглашение к честному спаррингу.

Хитоносёри оттолкнул его руку. Резко. Брезгливо.

— Они мне не нужны. Ты даже не сможешь оцарапать мой лоб.

Слова упали в тишину, как камни в колодец.

Сакура у входа зажала рот ладонью. Она смотрела, как протектор катится по крыше, как останавливается у самого края — ещё немного, и упал бы вниз, в темноту. И вдруг она поняла: это не про протектор. Это про них. Про всё, что они строили. Он готов был сбросить это с крыши.

Медленно, очень медленно, он снял свою повязку. Ту самую, с которой не расставался никогда. Ту, что была обещанием самому себе. Он сжал её в кулаке — не как оружие, а как якорь.

— Слышь… — Наруто запнулся, потёр шею. — Я знаю, каково это, когда внутри… ну, это. — Он ткнул себя в живот. — Меня тоже вытащили. Не одному же тащить, да.

Наруто рванул вперёд — шаринган вычертил идеальную траекторию: уйти вниз, подсечь опорную ногу, встречным движением — в корпус. Но когда Хитоносёри отдал приказ прыгнуть, левое колено ответило не пружиной, а ватной, провальной слабостью. Он не прыгнул — он просто упал вперёд, и блок получился сам собой, на чистом рефлексе: лезвие меча встретило кулак Наруто в сантиметре от лица.

От удара руку пронзило током — не больно, а тошнотно, будто по кости провели напильником. Пальцы на миг онемели, и Хитоносёри понял, что если Наруто ударит ещё раз, он просто не сможет сжать рукоять.

— Держись! — крикнул Наруто, не сбавляя темпа.

«Если я ударю его по-настоящему — эта штука проснётся, — мелькнуло в голове. — И тогда я точно убью его. Надо сдерживаться. Надо…»

Хитоносёри отступал, парируя левой — правая висела плетью, и каждое движение отдавалось в плече тупой, пульсирующей болью. Но сквозь эту боль пробивалось другое ощущение — там, в глубине правой руки, под слоями обожжённой плоти, пульсировало второе сердце. Бум… бум… бум… Оно жило своей жизнью, не совпадая с его собственным пульсом. Хитоносёри насчитал пять ударов второго сердца, пока его собственное успело сделать три. Семнадцать против десяти — такая арифметика теперь управляла его телом. Шаринган рисовал траектории с кристальной чёткостью — вот Наруто заносит кулак, вот переносит вес на правую ногу, вот разворачивает корпус для следующего удара. Хитоносёри видел это раньше, чем Наруто делал. Но когда он посылал сигнал руке — уклонись, — рука дёргалась уже постфактум, когда кулак пролетал в миллиметре от рёбер. Будто нервные импульсы шли не по проводам, а через толстый слой ваты.

Он пытался ускориться — и с каждым разом отставание росло. Как в кошмаре, когда бежишь от опасности, а ноги увязают в бетоне. Только это был не сон.

Удар пришёлся в корпус — Хитоносёри даже не понял, куда именно, потому что боль была общей, размазанной по всей грудной клетке. Он упал на спину, и бетон встретил лопатки глухим, костоломным стуком. Перекат дался тяжело — мир завертелся, на миг потеряв вертикаль. Он всё же вскочил, оттолкнувшись здоровой рукой, но когда перенёс вес на правую ногу, та подломилась в колене с мокрым, хрустящим звуком — не кости, а связки, не выдержавшие резкой смены нагрузки.

Он снова рухнул, и на этот раз песок на бетоне больно впился в ладони. Хитоносёри посмотрел вниз: правая нога лежала отдельно, чужая, не его. Он мысленно приказал: «встань». Нога не ответила.

Наруто замер. Расенган погас, оставив после себя только голубоватые искры на пальцах.

— Ты…

— Бей.

— Да ты стоять не можешь!

— БЕЙ. Или ты только с беззащитными умеешь?

Наруто дёрнулся, как от пощёчины. Секунду они смотрели друг на друга — загнанный зверь и тот, кто отказывался его добивать.

— Дурак, — выдохнул Наруто и вдруг шагнул вперёд, схватил Хитоносёри за воротник мокрой рубахи и притянул к себе. Вблизи его глаза были бешеные, мокрые, свои. — Я тебя бить не буду. Ты и так разбит. Весь. Слышишь?

Он отпустил. Хитоносёри покачнулся, но устоял — и в этот момент правая рука взорвалась болью. Второе сердце забилось в бешеном ритме: четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать… Баккутон поднимался, требуя выхода, заливая сознание багровым.

— Уйди, — прохрипел он, отшатываясь. — Уйди, пока…

— Пока что? — Наруто не двинулся с места. — Пока не убил меня? Так ты посмотри на себя! Ты на ногах еле стоишь!

— Я ГААРУ ВЫТАЩИЛ! — заорал вдруг Наруто в лицо ему. — ПОМНИШЬ?! ТОГДА, В ПЕСКЕ? ТЫ ЕМУ ГОВОРИЛ, ЧТО НИКТО НЕ РОЖДАЕТСЯ ДЛЯ ОДИНОЧЕСТВА! А СЕЙЧАС?!

Имя «Гаара» ударило наотмашь. Вместе с ним пришло видение — воронка, песок, его собственные руки, тянущиеся к мальчишке с пустыми глазами. Те же руки. Тогда — спасали. Сейчас — тянулись убить.

Наруто замер.

— Ты… ты чего?

Хитоносёри не ответил. Смотрел на свою руку — ту, что минуту назад чуть не сорвала технику. Ту, что тогда тянулась к Гааре.

Те же руки. Тогда — вытаскивали Гаару. Сейчас — тянулись убить.

«Смотри на них, — прошелестел голос Итачи. — Они жалеют тебя. Протягивают руки — как нищему. Ты хочешь быть нищим? Ударь. Докажи, что ты сильнее этой сентиментальности».

«Слабость, — холодно, как лезвие, отозвался голос Итачи. — Ты жалеешь тех, кто делает тебя слабым».

Второе сердце отсчитало семнадцать. На семнадцатом ударе Хитоносёри вдруг услышал другое — не голос Итачи, а шёпот из прошлого, тёплый и живой, как закат в саду Учиха:

«Если станет совсем невмоготу, считай до семнадцати. Это число… оно особенное».

Шисуи-сан. Он учил его дышать, считать, не падать в темноту.

Ярость нахлынула — тёплая, привычная, послушная. Она затапливала сомнения, и Хитоносёри не сопротивлялся. Рванулся к мечу, выкрикнув:

— Ты ничего не понимаешь!

В крике не было злости. Только отчаяние.

В этот момент Наруто начал формировать Расенган. Сфера чистой, голубой, сконцентрированной чакры завращалась в его ладони, освещая его искажённое усилием и отчаянием лицо.

Хитоносёри смотрел на этот голубой свет и чувствовал… зависть? Нет. Тоску. По чему-то, чего у него никогда не было. По чистоте.

— У тебя нет такой силы, — прошелестел голос Итачи. — Твоя сила — это гниль. Боль. Смерть. Не сопротивляйся. Используй.

— Нет.

Хитоносёри сказал это вслух. Громко. Чтобы заглушить тот голос, который уже не был просто голосом — он пульсировал в висках, в грудной клетке, в кончиках пальцев правой руки.

Он посмотрел вниз. Пальцы дрожали. Мелко, противно, как у паралитика. А потом — сжались. Сами. В кулак, которого он не приказывал.

— Я сказал — нет!

Левая кисть вцепилась в правую выше локтя, пытаясь оторвать от себя, прижать, спрятать, прижать к груди, спрятать от самого себя. Но правая не слушалась. Она тянулась вперёд, к Наруто, и в её ладони уже зарождалось багровое сияние — грязное, хаотичное, как кровь, смешанная с гноем.

Хитоносёри дёрнул левую руку назад, всем весом, всем телом. Ноги скользили по бетону, оставляя мокрые следы. Он не тянул руку к себе — он оттаскивал себя от неё.

— Не смей, — шептал он, но пальцы правой уже сжимали багровый шар — пульсирующий, живущий своей жизнью. Из носа потекла тёмная кровь. Шаринган фиксировал предательство собственного тела: оно перетекало на сторону голоса.

Хитоносёри смотрел на руку — отдельное существо, уже не принадлежащее ему.

В правом предплечье что-то лопнуло с тихим, внутренним чвак — не кость, а что-то глубже, клеточное. Хитоносёри не знал, как называется то, что рвётся внутри, когда чакра идёт не по каналам, а сквозь мышечную ткань, но звук этот запомнил. Боль накатила не сразу — сначала жжение, будто по венам пустили расплавленный металл, а через секунду пальцы перестали существовать. Он смотрел на руку и не чувствовал её. Совсем. Только видел, как кожа на ладони пошла багровыми разводами — капилляры лопались под кожей, оставляя синяки, которые возникали и тут же исчезали, сменяясь новыми.

Из носа закапало — тёмное, почти чёрное. Сердце билось где-то в горле, пропуская удары, сбиваясь с ритма. Второе сердце вело свой счёт: семнадцать, семнадцать, семнадцать — оно зациклилось на этом числе, как заевшая пластинка.

«Они же…» — хотел сказать он, но язык не слушался. Горло перехватило спазмом, и вместо слов вырвался только сиплый, влажный хрип. Лёгкие жгло — Баккутон пожирал кислород, требуя выхода.

И голос Итачи внутри — или это был его собственный голос, просто ставший чужим? — довольно выдохнул:

— Наконец-то ты перестал притворяться.

— Смотри на них, брат. Они жалеют тебя. Протягивают руки — как нищему. Ты хочешь быть нищим?

В ладони забилась, зашипела и заплевалась багровая энергия — уродливая, хаотичная пародия на голубой свет Наруто. Хитоносёри смотрел на неё и не узнавал себя. Чья это рука? Чья это сила? Где тот мальчик, который когда-то…

— Его больше нет. Остался только ты. И твоя месть.

Он поднял глаза на Наруто.

«Ударь, — приказал голос Итачи, и вместе с командой в правой руке что-то щёлкнуло. Хитоносёри посмотрел вниз и увидел, как пальцы сжимаются в кулак — сами. Без его воли.»

«Семнадцать ударов сердца, брат. Ровно столько тебе нужно, чтобы убить его. Я считал.»

«Цифра ударила под дых. Семнадцать. Всегда семнадцать. Семнадцать осколков зеркал Хаку. Семнадцать капель крови на песке. Семнадцать — число, которое Шисуи-сан называл особенным. Неужели он знал, чем это кончится?»

«Ты не смог тогда. Сможешь сейчас?»

Голос был тихим, почти ласковым. И от этой ласки хотелось выть.

Наруто смотрел на багровый шар в руке Хитоносёри — и вдруг его собственный живот взорвался болью. Короткой, но такой острой, что потемнело в глазах. Девятихвостый дёрнулся в своей клетке, заскрёб когтями по прутьям. Он чуял родственное. Тьму, которая тоже хотела вырваться.

— Отродье… — прошелестело в голове рыжим, злым.

«Заткнись», — приказал Наруто внутреннему голосу. И посмотрел на Хитоносёри.

Тот стоял — чужой, страшный, с рукой, которая жила своей жизнью. Багровый свет плясал в его глазах.

— Ты думаешь, я не знаю, каково это — когда внутри сидит оно и орёт? — Наруто ткнул себя в живот свободной рукой. — Знаю. И знаешь, что я вижу, когда смотрю на твою руку? Себя. Того себя, которым мог бы стать, если бы не… — он запнулся, мотнул головой. — Короче, неважно. Важно то, что я не стал. И ты не станешь. Потому что я тебя не пущу.

Наруто вдруг вспомнил, как сам стоял ночью перед зеркалом и видел в своих глазах не голубое — красное. Как боялся заснуть, чтобы не проснуться уже не собой.

Расенган в его руке дрогнул. Всего на миг.

«Если я ударю — я ударю по нему. По тому, кого вытаскивал».

Он шагнул вперёд. Не в атаку — просто шагнул.

— Слышь, — голос охрип, но в нём не осталось страха. Только злость. На себя? На него? — Ты думаешь, я не знаю, каково это — когда внутри сидит оно и орёт? — Он ткнул себя в живот свободной рукой. — Знаю. И я не стал тем, кем оно хотело. И ты не станешь. Потому что я тебя не пущу.

— Ударь, — приказал голос Итачи.

«Не смей», — прошептал где-то глубоко другой голос — свой, настоящий, почти заглушённый.

Но сквозь него пробивалось ещё одно воспоминание: Шисуи на веранде, протягивающий кунай, и его шёпот:

«Если станет невмоготу — считай до семнадцати. Это поможет».

Хитоносёри зажмурился. Семнадцать. Он досчитал до семнадцати. И в этой цифре, как в якоре, удержался.

Руку трясло крупной дрожью. Баккутон пульсировал, набухал, требуя выхода. Выбор оставался за тем, кем Хитоносёри был на самом деле. Проблема в том, что он сам уже не знал, кто это.

Две силы, рождённые из разных видов боли, готовые столкнуться и стереть с лица крыши всё, включая их самих и Сакуру.

Сакура рванула было к ним, но замерла — не успеет. Вместо этого она зажмурилась на секунду — и в темноте за веками всплыли картинки, которые она прятала глубоко внутри: палата, ночник, её рука в его руке. Он сжимал её пальцы во сне — сильно, до боли, будто боялся, что она исчезнет. Она помнила этот запах — больничный, с примесью мазей, и его дыхание, сбитое, прерывистое, когда кошмары отступали. Она помнила, как водила пальцами по его шрамам, шепча:

«Потерпи, ещё немного».

А потом открыла глаза и посмотрела на багровый шар в его руке. Не на шар — на него. В его глазах, даже сейчас, она искала того мальчишку, который сжимал её руку в палате. Искала — и, кажется, находила.

— Наруто! Хитоносёри! — закричала Сакура, зажмурившись. — Вы что, с ума сошли?! — всхлип. — Я же… я же здесь! А вы… — она не договорила, только сильнее сжала кулаки.

«Если он меня убьёт — значит, я ошиблась, — пронеслось у неё в голове. — Если ошиблась — значит, всё было зря. Но если нет… если он очнётся и увидит, что я здесь… может, он вспомнит, кто он на самом деле».

Багровая энергия зашипела, Расенган дрогнул.

Сакура шагнула вперёд.

«Слева — Наруто. Расенган готов. Он не сбросит, пока не поймёт, что бой окончен. Справа — Хитоносёри-кун. Баккутон. Если рванёт — я труп раньше, чем упаду».

Она посмотрела на его руку — чёрную, чужую, пульсирующую багровым. Но сквозь это багровое марево она видела другое: как он сжимал её пальцы во сне. Как его губы шевелились беззвучно, выплёвывая имена — мать, отец, Шисуи. Как он цеплялся за неё, когда внутри бушевала тьма.

«Это не ты. Слышишь? Это не ты. Там, внутри, ещё есть тот, кто…»

Она закрыла глаза.

«Если он меня убьёт — значит, я ошиблась. Если ошиблась — значит, всё было зря. Но если нет… если он очнётся и увидит, что я здесь…»

Ветер трепал её волосы. Гул техник заполнял уши.

Три секунды.

«Тогда, может быть, он вспомнит, кто он на самом деле».

И она стояла.

Сакура стояла напротив. Ветер трепал её волосы. Она смотрела прямо на багровый шар в его руке — и не отводила взгляда.

Пять секунд.

В её глазах не было страха. Только то, от чего у Хитоносёри сжалось горло: доверие. Такое же, как в ту ночь у матери. Перед тем, как…

«Мама…» — мелькнуло в голове, но образ не сложился.

Вместо этого пришло другое: Сакура в палате, склонившаяся над его рукой, её пальцы, пахнущие мазями, её шёпот: «Потерпи, ещё немного». Живая. Тёплая. Настоящая.

Рука дрогнула. Багровый свет пульсировал в такт сердцу — быстро, панически.

Семь.

Где-то в висках заскребся голос Итачи: «Ты приносишь смерть». Но Хитоносёри вдруг увидел другое: не мать на полу, а Сакуру в палате. Её пальцы, пахнущие мазями. Её шёпот: «Потерпи, ещё немного».

Багровый свет дрогнул.

Хитоносёри зажмурился — и сквозь веки, сквозь багровый свет, вдруг увидел другое.

Не мать с кровью во рту — а Сакуру, склонившуюся над его рукой в больничной палате. Её пальцы, пахнущие мазями. Её шёпот: «Потерпи, ещё немного». Не смерть — а жизнь, которую она вливала в него капля за каплей.

Не отца на полу — а Наруто, сидящего на краешке койки и молча жующего рамен, потому что слов не было, но уйти — нельзя.

Они были здесь. В нём. Не как «шум» — как то, что не давало провалиться на дно окончательно.

— Ты уже сделал это, — сказал он себе голосом, в котором вдруг не осталось ни Итачи, ни страха. — Сейчас — с ними. В прошлом — со мной. Разница только в том, что я выжил. А они — выживут ли?

Багровый свет дрогнул. Не погас — дрогнул. Как пульс. Как сердце, которое вдруг напомнило, что оно ещё бьётся — не для мести, а для них.

Второе сердце в правой руке на миг замерло, потом сбилось с ритма и забилось в унисон с его собственным. Впервые за всё время.

И тогда — не из тени, а прямо из пустоты — ударила вспышка. Какаши материализовался между ними, но Хитоносёри успел заметить: в его глазах не было паники. Только усталое знание. Он не спасал — он завершал то, что уже началось.

Левая рука Какаши в железной хватке обхватила запястье Хитоносёри с «взрывным когтем», правая — поймала руку Наруто с «Расенганом». И с силой, не оставлявшей места сопротивлению, он швырнул их обоих в противоположные стороны, в гигантские металлические цистерны с ледяной водой.

Вода сомкнулась над головой — и звуки умерли.

Сначала погас крик Сакуры. Потом — гул расенгана. Потом — его собственный, рвущий горло рык. Осталась только глухая, ватная тишина, в которой удар сердца отдавался где-то в затылке тяжёлым, замедленным бум… бум… бум…

Хитоносёри открыл глаза под водой. Багровый свет в правой руке ещё теплился — тусклый, больной, агонизирующий. В ледяной воде он казался особенно чужим, особенно неживым. Лёгкие жгло — кончился кислород. Но Хитоносёри не чувствовал паники. Только отстранённое, почти научное любопытство: рука горела багровым, но пальцев он не чувствовал. Совсем. Будто их ампутировали под местным наркозом — видишь, что они есть, но сигнал не проходит.

Свет пульсировал в такт сердцу — раз, два, три… На четвёртом ударе он дрогнул и погас. Сила отступила, но не исчезла — затаилась где-то в глубине, оставив после себя жжение и пульсацию в правой руке. Как напоминание: она никуда не делась. Просто ждёт. Вместе с ним отключилось что-то ещё. Хитоносёри не понял, что именно — просто вдруг перестал хотеть бороться. Тело обмякло, и он начал медленно погружаться глубже, глядя в мутную темноту над головой.

И он вдруг понял, что не хочет их спасать.

Свет дрогнул в последний раз — и погас.

Темнота стала абсолютной.

Хитоносёри висел в этой темноте, не чувствуя ни рук, ни ног, ни границы между собой и водой. Только пульс — бум… бум… — напоминал, что он ещё жив. И ещё — второе сердце, теперь почти слившееся с его собственным, но оставившее после себя зудящий, предупреждающий след.

А потом где-то далеко, сквозь толщу воды, пробился звук. Приглушённый, злой, родной: Наруто орал его имя.

И Хитоносёри, сам не зная зачем, дёрнулся на этот звук.

Хитоносёри вынырнул.

Вода стекала с волос на лицо, заливалась в глаза, но он не мог поднять руку, чтобы вытереть её. Руки просто висели вдоль тела — тяжёлые, чужие, будто их набили мокрым песком.

Где-то рядом, сквозь вату в ушах, пробился голос:

— Живой? — Наруто уже выполз на бетон и теперь стоял на четвереньках, тряся головой. — Вот чёрт… вода ледяная…

Хитоносёри открыл рот, чтобы ответить. Губы шевельнулись, язык упёрся в нёбо — и ничего. Ни звука. Только сиплый выдох, больше похожий на всхлип.

Он попытался снова — горло сжало спазмом, будто кто-то сдавил его изнутри. Паника накатила короткой волной: неужели теперь немой? Он попытался закричать, позвать их — из горла вырвался только влажный, сиплый хрип. Язык не слушался, связки отказывали.

А потом он посмотрел на Сакуру, которая уже бежала к нему, и паника отступила. Им не нужны его слова. Они и так знают.

«Не надо, — подумал он вдруг. — Всё равно не услышат».

Эта мысль пришла откуда-то со стороны, чужая и холодная. Он не знал, кому она принадлежит — Итачи? Ему самому? Просто усталости?

Он висел на краю цистерны, чувствуя, как вода капает с мокрой чёлки на разбитые костяшки левой руки. Кап. Кап. Кап. Он считал капли, потому что считать было легче, чем понимать, что произошло.

Семнадцать. Восемнадцать.

«Семнадцать. Опять семнадцать. Шисуи-сан говорил считать до семнадцати, когда станет невмоготу. Я досчитал. И теперь тишина».

Голос Итачи молчал.

Хитоносёри специально прислушался — к тому месту в голове, где последние дни орало, шептало, точило душу. Там было пусто. Как в вымершем доме, где только что перестали стрелять.

Девятнадцать. Двадцать.

Он ждал, что голос вернётся. Сосчитал до тридцати. До пятидесяти. Тишина.

«Но где-то глубоко, в самой кости, осталось эхо. Я знаю, оно вернётся. Но сейчас… сейчас можно выдохнуть».

Вместо голоса пришла дрожь. Мелкая, противная, от которой зубы начали выбивать дробь. Хитоносёри не мог её остановить — она шла откуда-то изнутри, из позвоночника, из костей, которые только что перестали гореть багровым огнём.

«Живой, — повторил он про себя чужой голос. — Я живой».

Слова не имели смысла. Они просто были.

— Наруто! — крикнула Сакура, подбегая. Её голос срывался. — Ты цел?

— Ага, — Наруто плюхнулся на спину, глядя в небо. — Искупался просто. Бесплатно.

Сакура на мгновение замерла, а потом вдруг всхлипнула — коротко, по-детски.

Села прямо на мокрый бетон и закрыла лицо руками.

«Они живы. Она плачет. Я жив. Он молчит».

Мысли текли медленно, вязко, как смола.

Над ним выросла тень. Какаши.

— Накупались? — голос сэнсэя был ровным, но, когда Хитоносёри поднял глаза, он увидел в них не лень, а глухую, выматывающую усталость.

Какаши присел на корточки, оказавшись с ним на одном уровне.

— Знаешь, — голос был ровным, почти без интонаций, — Итачи однажды сказал мне, что настоящий враг всегда внутри.

Он помолчал, глядя куда-то мимо — в прошлое, которое Хитоносёри не мог видеть.

— Я тогда не понял. Думал, это про шиноби, про силу… — Какаши усмехнулся, коротко и без веселья. — А это про то, как мы сами взращиваем их слова. Поливаем. Лелеем. А потом удивляемся, почему они проросли.

Он перевёл взгляд на правую руку Хитоносёри — чёрную, распухшую, снова кровоточащую сквозь бинты.

— Итачи не трогал тебя сегодня. Ты сам нажал на спуск.

Пауза.

— Их, — он мотнул головой в сторону Наруто и Сакуры, застывших у цистерн, — ты тоже выбрал сам. Не сегодня. Раньше. А сейчас… сейчас ты хотел сделать выбор в другую сторону. И чуть не убил их.

Какаши поднялся, разминая затёкшую спину. Когда он снова посмотрел на Хитоносёри, в его взгляде не было гнева. Только глубокая, выматывающая усталость.

— Дальше выбирать тебе. Но учти: третий раз я могу не успеть.

Он развернулся и пошёл к выходу, но на полпути остановился.

— И… Хитоносёри. — Какаши не оборачивался, но его голос вдруг потерял обычную ленивую растянутость. Стал тихим. Настоящим. — Рин, которую я не спас, до сих пор снится мне. Не потому что я её убил. А потому что я позволил себе поверить, что не могу ничего изменить. Не повторяй моих ошибок.

«Рин…» — имя кольнуло под рёбрами. Хитоносёри увидел себя над двумя холмиками: оранжевое пятно под дождём, розовые волосы, в которые уже не вплетётся ветер. Картинка была такой яркой, такой невыносимой, что на миг перехватило дыхание. Он зажмурился, прогоняя видение.

«У него есть шанс, которого не было у Какаши», — пришла мысль, чистая и ясная. Он не обязан нести это один. Они уже здесь.

Правая рука дёрнулась — пальцы слабо, но сами сжались в кулак. Тело выбирало сторону.

Хитоносёри посмотрел на руку, которую Сакура уже гладила большим пальцем — машинально, привычно, будто он был просто её пациентом.

«У него есть шанс, которого не было у Какаши», — пришла мысль, чистая и ясная. Он не обязан нести это один. Они уже здесь.

Потому что рядом — Наруто, который сидит, отплёвываясь, у цистерны. И Сакура, которая уже прижимает его руку к груди, и её ладони светятся зелёным.

Они здесь.

Он перевёл взгляд на правую руку. Бинты размокли.

Он попытался сжать их в кулак — и вдруг почувствовал на щеке что-то тёплое.

Он не сразу понял, что плачет. Тело плакало само — без спроса, без разрешения.

А потом он почувствовал другое: пальцы правой руки, те, что минуту назад были мёртвыми, слабо шевельнулись. Всего на миллиметр. Под бинтами дрогнул мизинец. Сакура, почувствовав это движение, замерла, потом сжала его ладонь крепче.

— Живо, — выдохнул Хитоносёри, не зная, про руку или про себя. — Ещё живо.

Какаши ушёл так же бесшумно, как появился. Только лёгкий хлопок воздуха напомнил о его присутствии.

Хитоносёри остался на холодном бетоне, слушая, как стучат зубы Наруто, и чувствуя, как Сакура всё ещё гладит большим пальцем его искалеченную руку — машинально, успокаивающе, будто он был не убийцей, а ребёнком, разбившим коленку.

— Больно? — спросила она тихо, не поднимая глаз.

Он хотел сказать «нет». Соврать. Потому что врать было привычнее.

Вместо этого выдохнул:

— Уже нет.

И сам не понял, про руку или про всё сразу.

Сакура стояла на коленях прямо в луже воды. Её пальцы уже светились зелёным — она водила ими над его правой рукой, даже не спрашивая разрешения. Хитоносёри смотрел на эти пальцы и не чувствовал ровно ничего. Рука была чужой. Отдельным существом, которое забыли похоронить.

— Не смотри туда, — сказала Сакура, не поднимая глаз. — Смотри на меня.

Он перевёл взгляд на её лицо. Оно было красным, распухшим, мокрым — то ли от слёз, то ли от воды из цистерны. Она шмыгнула носом и вдруг, резко, прижалась лбом к его мокрому плечу.

— Дурак, — выдохнула она ему в ключицу. — Лечить буду… долго… и не смей больше…

Голос сорвался. Хитоносёри слышал, как она дышит — рвано, часто, как после долгого бега. Или как перед тем, как разреветься.

Он хотел поднять здоровую руку и коснуться её волос. Просто чтобы она знала, что он слышит. Рука дрогнула, поднялась на сантиметр — и упала обратно. Слишком тяжёлая.

Наруто сел рядом. Просто сел на мокрый бетон, прислонившись спиной к цистерне. Смотрел в небо, где уже зажигались первые звёзды.

— Холодно, — сказал он ни к кому не обращаясь. — И мокро. И вообще…

Он замолчал. Хитоносёри ждал продолжения — Наруто никогда не замолкал просто так.

— Ты как? — спросил Наруто, не поворачивая головы.

Хитоносёри открыл рот. Язык снова прилип к нёбу. Он облизал губы — солёные, с привкусом крови и ржавой воды.

— …не знаю — вышло сипло, почти беззвучно. Он даже не был уверен, что сказал это вслух, пока Наруто не повернулся.

— Чего?

— Не знаю, — повторил Хитоносёри. Громче. В голосе всё ещё не было силы, но слова уже можно было разобрать. — Как я. Не знаю.

Наруто посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом кивнул, будто услышал то, что хотел.

— Ну и ладно. — Он поднялся, хрустнув коленями. — В «Ичираку» пойдёшь? Только сначала переодеться.

Сакура всхлипнула — коротко, мокро — и вдруг фыркнула. То ли смех, то ли икота.

Хитоносёри смотрел на них и чувствовал, как дрожь понемногу отступает. Не потому что стало теплее. Просто они были рядом.

— Посмотри на них. Они — двое. А ты — один, даже рядом с ними. Потому что внутри у тебя — только ты и я. А они… они снаружи. Всегда снаружи. Им не войти. Ты не пустишь.

Голос Итачи вернулся. Тихий, но настойчивый. Хитоносёри закрыл глаза, пытаясь заткнуть его.

— Заткнись, — прошептал он одними губами.

— Не могу, — ответил голос. — Потому что я — это ты. Та часть тебя, которая знает, что они не вечны. Что однажды ты останешься один. И тогда будет только больно. Ты готов к этому?

Хитоносёри не ответил. Он смотрел на свои руки. Правую всё ещё сжимала Сакура. Левая лежала на колене, пальцы мелко дрожали.

— Они здесь, — сказал он вслух. — Сейчас. Этого достаточно.

Голос замолчал. Не потому что согласился. Просто потому что спорить было не с чем.

Хитоносёри посмотрел на свою правую руку — чёрную, мёртвую, бесполезную. Но сквозь черноту, сквозь боль и пульсацию второго сердца, он вдруг вспомнил другое: как отец поправлял ему протектор на церемонии. Тяжёлая ладонь, запах табака, короткое:

«Учиха должны выглядеть безупречно».

Тогда он не понял, почему отец так долго задержал руку. Сейчас понял: прощался.

Протектор, который он швырнул, был не просто куском металла. Это была последняя нить, связывавшая его с ними. С отцом, который верил, что сын справится. С матерью, которая испекла рисовые колобки. С Шисуи, который отдал свой кунай.

И теперь Наруто вернул ему эту нить.

— Я ещё тут посижу… мне нужно подумать. — Он запнулся, не зная, как закончить фразу. — Обо всём.

Наруто уже развернулся к выходу, но на полпути остановился. Засунул руку в карман мокрой куртки, вытащил что-то и, не глядя, протянул назад — Хитоносёри.

Протектор. Грязный, мокрый, с новой царапиной на металле.

Хитоносёри смотрел на него и не мог пошевелиться.

— Ты… подобрал, — сказал он. Это был не вопрос. Голос всё ещё хрипел, но слова проходили сквозь горло легче.

Наруто пожал плечами, глядя в сторону.

— Валялся. Не пропадать же добру. — Пауза. — Потом решишь, нужен или нет. Я не тороплю.

Он всё ещё не оборачивался, но руку не убирал. Просто держал — тяжёлый кусок металла на раскрытой ладони.

Хитоносёри поднял левую руку. Пальцы всё ещё ходили ходуном — мелкая, противная дрожь, которую он не мог унять. Они коснулись холодного металла — и отдёрнулись, будто обожглись. Потому что вместе с холодом пришло другое: слабый, едва уловимый запах. Наруто. Его кожа, его дыхание, его жизнь, впечатанная в протектор за те секунды, пока он нёс его сюда.

Вторая попытка. Хитоносёри заставил пальцы сжаться — медленно, через силу. Металл был холодным, мокрым, с острой царапиной. Но сквозь холод, сквозь дрожь пробивалось тепло. То самое, что хранилось в протекторе, как в шкатулке. Тепло того, кто не сдался.

— Спасибо, — выдохнул он. Голос сорвался на хрип, но слово прозвучало.

Наруто дёрнул плечом — «пустяки» — и, наконец, пошёл к выходу, жестом поманив Сакуру за собой.

Сакура поднялась, но на мгновение задержалась. Наклонилась, касаясь губами его виска — коротко, почти невесомо.

— Мы придём завтра, — шепнула она. — И послезавтра. И всегда. Не смей забывать.

Хитоносёри кивнул. Говорить он больше не мог.

Он остался один.

Он посмотрел на свою правую руку. Чёрная, распухшая, она висела плетью — боясь прикоснуться. Когда-то он боялся прикоснуться к миру. Сейчас — боялся, что мир прикоснётся к нему и не выдержит.

Он сунул левую руку в карман. Здоровую. Ту, что ещё могла сжиматься в кулак.

«Всё вернулось на круги своя, — подумал он. — Только теперь я точно знаю, что теряю».

Ветер гулял по пустой крыше, трепал мокрые волосы, заставлял мелко дрожать. Хитоносёри смотрел на протектор в своей руке. Грязный, мокрый, с новой царапиной — Наруто подобрал его там, где он сам швырнул повязку, словно мусор.

«Он подобрал. Даже после того, как я…»

Мысль оборвалась. Воспоминание о том, как он отшвырнул протектор, как кричал на них, как едва не сорвал технику — всё это накатило короткой, тошнотворной волной. Стыд. Благодарность. И что-то ещё, чему он не мог подобрать названия.

Он прислушался к себе.

Пустота, в которой раньше звучал голос Итачи, теперь была просто пустотой. Ни шёпота, ни приказов. Ничего.

Хитоносёри замер, боясь поверить. Он специально позвал мысленно: «Итачи». Тишина. «Ты был прав?»

Он прислушался к себе. К тому месту в груди, где обычно пульсировал чужой шёпот.

Тишина.

Настоящая, абсолютная, звенящая тишина.

«Но где-то глубоко, в самой кости, осталось эхо. Я знаю, оно вернётся. Но сейчас… сейчас можно выдохнуть».

Хитоносёри открыл рот, боясь спугнуть это ощущение, и выдохнул одними губами:

— …Неужели?

Голос сорвался на хрип, но впервые за долгое время это был его хрип. Не итачевский. Не наведённый. Свой.

Он сжал протектор здоровой рукой — крепче, до боли в костяшках. Холод металла смешивался с остаточным теплом от пальцев Наруто. Странное чувство — быть нужным. Быть прощённым.

Где-то внизу хлопнула дверь — может кто-то вышел за водой. Крыша медленно возвращалась к жизни: загудели кондиционеры, зашуршали ночные птицы. Звуки, которых он не замечал, пока внутри кричал Итачи.

А он здесь. Живой.

Правая рука дёрнулась — короткая судорога прошла по пальцам. Хитоносёри посмотрел на неё: чёрная, распухшая, снова кровоточащая сквозь размокшие бинты. В правой руке, там, где только что бушевал Баккутон, теперь пульсировало глухое, тянущее жжение. Сила отступила, но не исчезла — затаилась в глубине, готовая проснуться в любой момент. Сакура сказала:

«лечить буду долго».

Она не шутила.

Он попытался пошевелить пальцами правой руки. Ноль. Они просто висели мёртвым грузом. Но он почему-то не испугался. Потому что знал: она будет лечить. Они будут рядом.

Ветер донёс запах дыма — где-то всё ещё разбирали завалы после вторжения. Жизнь возвращалась в нормальное русло. Медленно, со скрипом, но возвращалась.

Хитоносёри закрыл глаза. В темноте за веками не было ни кошмаров, ни голосов. Только усталость. Глубокая, выматывающая, почти сладкая усталость человека, который только что пережил собственную смерть и каким-то чудом вернулся.

«Я ещё вернусь к этому выбору, — подумал он вдруг. — Не сегодня. Но скоро».

Он не знал, сколько просидел так — минуту, пять, полчаса. Время потеряло смысл.

А потом…

Ветер. Никого.

Где-то далеко, на соседней крыше, мелькнула тень. Хитоносёри не видел её — чувствовал. Тем особенным, липким холодом, который преследовал его с Леса Гибели. Тот, с жёлтыми глазами, наблюдал. Ждал. И улыбался.

— Скоро, — прошелестел ветер, или это только показалось?

Хитоносёри сжал протектор крепче. Металл впился в ладонь, напоминая: ты ещё здесь. Ты ещё жив. У тебя есть за что держаться.

«Они пришли за мной, — подумал он. — Рано или поздно мне придётся выбирать».

Хитоносёри нахмурился. Прислушался.

Где-то далеко запели птицы — и их пение вдруг дрогнуло, на миг исказилось, будто прошло сквозь рябь на воде. А вместе с этим по воздуху прокатилась едва уловимая вибрация — не звук, а дрожь, от которой начинали зудеть кончики пальцев. Такое же чувство было в Лесу Гибели, когда на них смотрел Орочимару.

Хитоносёри резко вскинул голову.

На соседней крыше, в тени вентиляционной шахты, стояли четверо. Не прятались — просто стояли, и ветер трепал края их одежды. В предрассветных сумерках нельзя было разглядеть лиц, но шаринган, вспыхнувший сам собой, выхватил главное.

Один из них был огромен, как валун, — массивная туша, заслоняющая полкрыши. Рядом с ним — фигура с неестественно широкими плечами, будто у неё было не две руки, а шесть, и они чуть шевелились, даже когда он стоял неподвижно. Чуть поодаль — тонкий девичий силуэт, и ветер доносил едва слышный, высокий звук — флейта, прижатая к губам, пела беззвучно. Пальцы девушки перебирали что-то у шеи — Хитоносёри присмотрелся и увидел цепочки, унизанные иглами. Она считала их. Раз, два, три... На семнадцатой игле пальцы замерли.

А четвёртый… четвёртый стоял особняком, и его голова была слегка повёрнута назад, будто он смотрел не вперёд, а сразу в обе стороны. Или у него было два лица.

Сердце пропустило удар. Хитоносёри не знал их имён, но узнал почерк. Та же чакра, что витала вокруг Орочимару. Те же тени, что преследовали его в кошмарах после Леса Гибели.

Тени качнулись — и растворились. Только ветер и тишина.

Хитоносёри медленно опустился на холодный бетон, прижимая протектор к груди.

«Они здесь», — выдохнул он.

Он всмотрелся в темноту, но крыша напротив была пуста.

«И они выбрали время и место сами».

В правой руке, там, где затаился Баккутон, пульс отозвался глухим ударом. Семнадцать. Второе сердце считало за него.