Ковыль и Сталь (джен)

Мир был шатким. Царский указ о «вольном казачьем войске Соколиной Стаи» висел в воздухе, как невыполненное обещание, пока из столицы не придёт подтверждение. Лагерь на краю трясины жил в ожидании. А «заблудшие» чувствовали перемены.

Их «тень» — тот защитный покров из будущего — истончалась. Павел первым заметил, что больше не чувствует фантомной боли от ожога. Сняв перчатку, он увидел, что кожа чиста, но... неестественно гладка, будто новая, кукольная. Без царапин, без загара. Тело начало забывать свою историю.

— Это как лаком покрылись, — мрачно пошутил Андрей, разглядывая собственную руку. — Стирают нас, браток. Стирают, как карандашный набросок.

Но Река Времени требовала не стирания, а платежа. Первым «счётом» стала трясина.

Место, у которого они стояли, было не просто гиблым. Местные, даже казаки, обходили его стороной. Тихон называл его «Пупом Земли» — местом, где слои реальности накладывались друг на друга. С приходом кадетов и их войной трясина «проснулась».

По ночам из тумана над болотом стали доноситься звуки: не крики птиц, а гул моторов, лязг гусениц, отдалённые взрывы артподготовки — эхо с полей сражений 1941-45 годов. Иногда в предрассветной мгле казалось, что видишь вспышки далёких пожаров или силуэты странных, угловатых машин, которых не могло быть в степи. Это было не массовое видение. Это видели только они, кадеты, да те, кто был к ним ближе всего — Зарян, Вихорь, и особенно Тихон.

— Ваша прошлая война ищет вас, — сказал как-то старик. — Она прилипла к вашим душам, и теперь тянется сюда, как смола. Болото впитывает эти образы. Оно становится... зеркалом. Опасным зеркалом.

Опасность материализовалась, когда пропал молодой казак, отправившийся на краю трясины за клюквой. Его нашли через день, бледного, трясущегося, с седыми висками. Он бормотал о «железных чудовищах», о «людях в касках и масках», о «грохоте, от которого земля дрожит». Он был в своём уме, но принёс с собой доказательство: в кулаке он сжимал гильзу от патрона. Но не кремнёвого и не от винтовки Бердана. Это была гильза от патрона 7.62x54mm R — будущий стандартный патрон русской и советской армии, включая винтовку Мосина. Металл был новым, пахнущим смазкой и порохом, которого здесь ещё не изобрели.

Павел, взяв гильзу, почувствовал, как у него ёкнуло сердце. Это был кусочек его мира, его войны. Прорвавшийся сюда.

— Это не галлюцинация, — тихо сказал он Андрею. — Это трещина. И она расширяется.

Они решили исследовать. Небольшая группа: Павел, Андрей, Вихорь (он наотрез отказался остаться) и Тихон в качестве проводника. Они двинулись на закате по узкой, зыбкой тропе, которую знал только старик.

Трясина встретила их тишиной, слишком глубокой. Даже лягушки не квакали. Воздух был тяжёлым, сладковато-прелым, но с металлическим привкусом, как после грозы. По мере продвижения мир вокруг начал плыть. Деревья то становились знакомыми корявыми берёзами и ольхами плавней, то на миг обретали обугленные, сломанные стволы, как в артобстреле. Земля под ногами то была мягким мхом, то вдруг превращалась в жёсткую, утоптанную глину окопной траншеи. Они шли по границе.

— Стой, — вдруг сказал Тихон. Они стояли на краю небольшого, совершенно чёрного омута. Вода в нём была неподвижна, как стекло. — Смотрите.

В отражении они видели не своё лицо и не небо. Они видели другое место. Зимний лес, заваленный снегом. Разбитая повозка. И людей в белых маскхалатах, с автоматами ППШ. Это была сцена из их будущей войны. Чёткая, как в кино.

— Это... 42-й год. Под Москвой, — прошептал Павел, и в его голосе задрожала неподдельная боль.

— Оно как окно, — сказал Андрей, заворожённый. — Можно... пройти?

— Попробуй сунуть палку, — предложил Вихорь, но без обычной бравады.

Андрей осторожно опустил сук в чёрную воду. Кончик палки исчез. Не ушёл под воду. Именно исчез, будто его срезало. Он выдернул её обратно — палка была цела, но холодная, как лёд, и от неё пахло гарью и снегом.

— Это не путь назад, — мрачно констатировал Тихон. — Это... утечка. Ваше прошлое просачивается сюда. И наоборот. Вы — пробка в этой дыре. Пока вы здесь, она держится. Но если вы уйдёте, или если ваша сила иссякнет совсем... дыра может разорваться. И тогда прошлое и будущее смешаются здесь в кровавую кашу.

Они вернулись в лагерь в глубокой задумчивости. Теперь у них была новая, страшная миссия. Они были не просто солдатами, застрявшими во времени. Они были хранителями разлома. И их «бессмертие» было не даром, а обязанностью — держать щит на трещине между мирами.

* * *

Тем временем, в своём родном, но теперь таком далёком 1940 году, назревал скандал. Кадеты Иволгин, Шевченко и ещё пятеро их товарищей из 3-го взвода 2-й роты числились пропавшими без вести уже три недели.

Всё началось с того, что их не оказалось на вечерней поверке. Сначала думали на самоволку. Но их койки были заправлены по уставу, личные вещи (кроме самых необходимых) на месте. Исчезли они, казалось, прямо с занятий по полевой тактике. Последний, кто их видел, — повариха, заметившая группу кадетов, идущих в сторону старого охотничьего домика на полигоне. Там и нашли следы: потрёпанные блокноты с странными записями (смесь конспектов по тактике и непонятных терминов вроде «блицкриг», «ППШ», «танковый клин»), пустые консервные банки с полностью стёртыми этикетками и... странный, оплавленный узор на чугунной заслонке печи.

Расследование вёл капитан Березов. Человек строгий, педантичный, но не глупый. Его поразили две вещи. Первое — личность пропавших. Иволгин и Шевченко — оба «проблемные», но в последние месяцы показавшие невероятный прогресс, особенно в тактическом мышлении. И второе — характер исчезновения. Это не было побегом. Это было словно испарение.

— Ни следов борьбы, ни признаков подготовки к бегству, — докладывал он начальнику училища. — Как будто их сдуло ветром. И эти записи... они опережают программу лет на пять. Тут разбор операций, которых в наших уставах ещё нет!

Начальник училища, генерал-майор, был озабочен другим: пропажа семи кадетов, включая сына генерала армии Иволгина, — это ЧП всесоюзного масштаба. Были подняты на ноги все: местные органы НКВД, армейские патрули, даже привлечены собаки. Но следов не было. Ни единого.

Старший брат Павла, генерал Сергей Иволгин, танкист, примчался в училище через два дня. Он был не в ярости, а в ледяной, сконцентрированной тревоге. Он лично осмотрел домик, поговорил с Березиным, прочёл блокноты брата. Его поразила та же вещь.

— Это почерк Пашки, — сказал он Березину, показывая на схему обороны в глубину. — Но... это мысли не кадета. Это мысли полковника, повидавшего виды. Откуда он это знал?

Сергей наведался и к полковнику Колеснику. Тот после ссоры с Павлом ещё больше ушёл в себя, но известие о пропаже вывело его из оцепенения. Он молча выслушал Сергея, потом спросил:

— А последнее, что он говорил? На том занятии?

— Он спорил с вами. Говорил об ответственности за солдат, об умении отступать, чтобы победить...

Колесник закрыл глаза. Его лицо исказила гримаса боли.

— Да. Он это говорил. Как... как будто уже платил за эту мудрость чужой кровью. — Он открыл глаза. В них горел странный огонь. — Ваш брат, генерал, не сбежал. С ним что-то случилось. Что-то... что лежит за гранью нашего понимания. Я это чувствую.

Тем временем в Москве генерал армии Николай Иволгин получил доклад. Его каменное лицо не дрогнуло, но рука, державшая бумагу, слегка задрожала. Позвонил средний сын, маршал Александр, с фронта (шла необъявленная война с Финляндией):

— Отец, что с Пашкой? Правда, что пропал?

— Правда. Ищут.

— Я могу...

— Ничего не можешь. Дело не в побеге. Тут что-то другое. — Пауза. — Если он... если он связался с кем-то, с не теми людьми... — В голосе железного генерала впервые прозвучала неуверенность.

— Пашка не предатель, — жёстко сказал Александр. — Что бы там ни было. Он наш. И мы его найдём. Живым.

Поиски продолжались, но превращались в рутину. А в училище росла мистическая, тревожная атмосфера. Кадеты шептались о «проклятом домике», о том, что Иволгин и Шевченко «знали слишком много». Преподаватели, особенно старые, бывшие офицеры царской армии, переглядывались между собой. В истории были случаи странных исчезновений на войне, но в мирное время, да так, без следа...

И только один человек, кроме Колесника, смотрел не на карты, а на звёзды и старые книги по аномальным явлениям. Это был полковой врач, бывший студент-физик. Он изучил оплавленный узор на заслонке и пришёл к Березину с бледным лицом:

— Товарищ капитан, это... это похоже на след кратковременного, но чудовищного воздействия энергии. Температура должна была быть выше, чем в доменной печи, но локализована в одной точке. Такого не может быть. Если, конечно... не вмешались факторы, не описанные в наших учебниках.

1940 год, на пороге величайшей в истории войны, столкнулся с первой, необъяснимой тайной. А её разгадка лежала в другом веке, где семь кадетов, ставших солдатами двух эпох, стояли на страже у чёрного зеркала трясины, не подозревая, что за ними уже началась охота не только со стороны царских драгун, но и из их собственного, стремительно приближающегося будущего.