Иллидан: Страж Пандоры (джен)

Грум храпел. Груп сопел. Грум, по всей видимости, уже начал считать, что имеет больше прав на это жилище, нежели сам Иллидан.

Иллидан не знал, что палулуканы вообще умеют храпеть, но его подопечный, очевидно, решил расширить границы познания в области физиологии хищников Пандоры. Звук был похож на то, как если бы кто-то медленно распиливал бревно тупой пилой — низкий, вибрирующий, с характерным присвистом на выдохе.

Детёныш заметно вырос за последние недели. Теперь он был размером с крупного азеротского волка, его некогда тощие конечности налились мышцами, а недоразвитые глаза — хотя всё ещё не такие острые, как у здорового палулукана — научились различать достаточно, чтобы он мог самостоятельно охотиться на мелкую добычу. Его чёрная шкура приобрела характерный отлив, а вдоль хребта начали проступать первые биолюминесцентные узоры — слабые, едва заметные, но всё же.

Он лежал в углу хижины, свернувшись в клубок, и его храп сотрясал плетёные стены с регулярностью метронома.

Иллидан сидел у окна, глядя на ночной лес. Сон не шёл — не то, чтобы это было чем-то новым. За последние месяцы он привык спать урывками, по четыре-пять часов, иногда меньше. Тело на'ви оказалось на удивление выносливым, а его собственная дисциплина, выкованная тысячелетиями, позволяла функционировать на минимуме отдыха.

Но сегодня бессонница была другой. Не деловой, не вызванной планами и расчётами. Скорее... задумчивой.

События последних дней не выходили у него из головы. Медитация у Нейралини. Ощущение сети, пронизывающей весь мир. Голос Цахик, говорящей о «первой нити» и о том, что он «не чудовище, а сломанный воин».

И слова, которые он сам произнёс — слова, которые удивили его самого: «Я всё ещё учусь».

Когда он в последний раз говорил такое? Когда в последний раз признавал, что чего-то не знает, чего-то не умеет?

Тысячи лет назад. До того, как стал тем, кем стал.

Грум особенно громко всхрапнул, дёрнул лапами — снилась охота, наверное — и перевернулся на другой бок, продолжая свой концерт в новой тональности.

— Спасибо, что напомнил о своём присутствии, — пробормотал Иллидан. — А то я уже начал забывать.

Грум, разумеется, не ответил. Он вообще редко отвечал на слова — только на эмоции, на намерения, на то невербальное общение, которое они выстроили через связь цвату.

Иллидан отвернулся от окна и позволил себе откинуться на спину, глядя в потолок хижины. Плетёные ветви образовывали сложный узор, в котором, если смотреть достаточно долго, можно было увидеть почти что угодно.

Его мысли, лишённые конкретной задачи, потекли свободно — назад, в прошлое, в воспоминания, которые он обычно держал под замком.

Он вспомнил Малфуриона.

Не того Малфуриона, которого ненавидел — не соперника за сердце Тиренд, не героя, затмившего его славу, не судью, приговорившего его к вечному заключению. Другого Малфуриона. Того, который был до всего этого.

Брата.

Они были близнецами — редкость среди ночных эльфов, почти чудо. Родились в один день, в один час, под одними и теми же звёздами. В детстве их было не различить: одинаковые лица, одинаковые голоса, одинаковые повадки. Они заканчивали друг за друга предложения, чувствовали боль и радость друг друга на расстоянии, дрались с мальчишками, которые обижали одного из них, чувствуя себя так, как будто обидели их обоих.

Потом всё изменилось. Постепенно, незаметно, как меняется русло реки за столетия. Малфурион нашёл свой путь — путь друида, путь Кенариуса, путь единения с природой. Иллидан... Иллидан нашёл другой путь. Или, точнее, не нашёл никакого — и это отсутствие пути стало его проклятием.

Он помнил уроки.

Не свои — Малфуриона. Тот делился с ним тем, что узнавал от Кенариуса, пытался научить его основам друидизма. В те времена они ещё были близки, ещё верили, что их пути могут идти параллельно.

«Сила друида — в принятии, а не в захвате», — говорил Малфурион, сидя под древним дубом, чьи корни уходили так глубоко, что, по легенде, касались самого сердца мира. Его голос был мягким, терпеливым — голосом того, кто нашёл свою правду и хочет поделиться ей с близким.

Иллидан слушал. И не понимал.

«Как можно получить силу, принимая? — спрашивал он. — Сила — это действие. Это способность изменять мир по своей воле. Принятие — это пассивность, это смирение с тем, что есть».

Малфурион улыбался — той особенной улыбкой, которая появлялась у него, когда он знал что-то, чего не знал Иллидан.

«Ты думаешь о силе как о противостоянии. Ты против мира. Но друид не противостоит миру — он становится его частью. И тогда сила мира становится его силой».

«Это просто слова. Красивые, но бессмысленные».

«Тогда попробуй сам. Вот дерево. Попробуй заставить его согнуться силой своей воли».

Иллидан пробовал. Концентрировался, направлял энергию, приказывал. Дерево стояло неподвижно, игнорируя его усилия.

«А теперь смотри», — сказал Малфурион. Он закрыл глаза, положил ладонь на кору дуба, и его дыхание замедлилось. Минута прошла. Две. И ветви дерева — огромного, древнего дерева, которое не сдвинулось бы и под ураганом — медленно, плавно склонились вниз, образуя арку над их головами.

«Я не приказывал ему, — объяснил Малфурион, открывая глаза. — Я попросил. И оно согласилось, потому что почувствовало, что я — часть того же леса, что и оно. Не чужак, который пришёл требовать. Друг, который пришёл поговорить».

Иллидан смотрел на склонённые ветви и чувствовал что-то похожее на зависть — острую, болезненную. Его брат мог то, чего не мог он. Его брат нашёл силу там, где Иллидан видел только слабость.

«Научи меня», — сказал он тогда, подавив гордость.

«Я пытаюсь, — ответил Малфурион с грустью. — Но ты не слышишь. Ты слишком занят тем, чтобы брать, вместо того чтобы научиться получать».

Воспоминание растворилось, оставив после себя привкус чего-то горького и сладкого одновременно.

Иллидан лежал в темноте, слушая храп Грума, и думал о том, как странно всё обернулось.

Тысячи лет он презирал учение Малфуриона. Считал его трусостью, отказом от настоящей силы ради иллюзии гармонии. Он выбрал другой путь — путь огня и стали, путь арканной магии, путь Скверны и демонической мощи. И этот путь сделал его сильнее, чем любой друид. Сильнее, чем большинство существ во вселенной.

А потом этот путь убил его, и забросил сюда, в мир, где его сила была бесполезна, где единственный доступный источник могущества работал по тем самым принципам, которые он отвергал всю свою жизнь.

«Чтобы повелевать ураганом, стань частью ветра».

Он помнил и эти слова тоже. Малфурион говорил их, демонстрируя, как призывает бурю — не командуя стихией, а как бы... приглашая её. Ветер приходил не потому, что его заставляли, а потому что друид становился точкой притяжения, местом, куда ветер хотел прийти сам.

«Дерево сильнее камня, потому что гнётся».

Ещё одна фраза, которую он отверг как оправдание для слабых. Камень не гнётся — и именно поэтому камень ломается под достаточным давлением. Дерево гнётся — и выживает там, где камень превращается в щебень.

Он думал о своей жизни как о камне. Несгибаемый. Непреклонный. Разбивающий всё, что стоит на пути. И в конце концов — разбившийся сам.

Грум перестал храпеть.

Иллидан повернул голову и увидел, что детёныш проснулся и смотрит на него своими полуслепыми глазами. Не просто смотрит — чувствует. Их связь, выстроенная неделями совместных ночей и кормлений, позволяла Груму улавливать эмоции хозяина даже без прямого контакта цвату.

— Всё в порядке, — сказал Иллидан, хотя знал, что Грум реагирует не на слова. — Просто... думаю.

Грум издал тот свой характерный звук —что-то среднее между мурлыканьем и шипением — и поднялся на ноги. Его движения были ещё немного неуклюжими, но уже без той шаткости, которая отличала его в первые недели. Он подошёл к Иллидану и ткнулся головой ему в бок, требуя внимания.

Иллидан положил руку ему на голову, чувствуя тепло и мерное биение сердца под чёрной шкурой.

— Ты знаешь, — сказал он негромко, — иногда мне кажется, что ты понимаешь больше, чем должен. Больше, чем обычное животное. Как будто... как будто связь с Эйвой делает тебя чем-то большим.

Грум посмотрел на него и снова издал свой звук. В нём было что-то похожее на согласие. Или на утешение. Или просто на «почеши за ухом, глупый двуногий».

Иллидан хмыкнул и почесал его за ухом. Грум немедленно развалился у его ног, подставляя живот — жест абсолютного доверия для хищника, уязвимость ради удовольствия.

— Испорченный зверь, — проворчал Иллидан, но в его голосе не было раздражения.

Ночь тянулась, и вместе с ней — воспоминания.

Он думал о Тиренд. Не о любви к ней — это было слишком болезненно, слишком близко к открытым ранам. О другом. О том, как она смотрела на Малфуриона, когда тот демонстрировал свои способности. С восхищением, с любовью, с гордостью. И как она смотрела на Иллидана, когда он пытался впечатлить её своими достижениями — с беспокойством, с тревогой, иногда с чем-то похожим на страх.

Он всегда думал, что дело в масштабе силы. Что Тиренд боялась его могущества, как боятся грозы или пожара. Но теперь, оглядываясь назад с расстояния в тысячи лет и одну смерть, он видел другое.

Она боялась не его силы. Она боялась того, что эта сила делала с ним. Как она меняла его, искажала, превращала в кого-то, кого она не узнавала.

Малфурион становился сильнее — и оставался собой. Его сила росла вместе с ним, как растёт дерево, не теряя своей сути.

Иллидан становился сильнее — и терял себя по кусочку с каждым новым источником могущества. Череп Гул'дана. Глаза Саргераса. Демоническая трансформация. Каждый раз он платил частью того, кем был, за то, кем становился.

И в конце не осталось почти ничего. Только ярость. Только воля. Только несгибаемая решимость победить любой ценой.

Но какой же все-таки ценой? — спросил голос в его голове. Голос, который подозрительно напоминал Малфуриона. — Какой смысл в победе, если ты забыл, ради чего сражаешься?

Иллидан не знал ответа. Он никогда не знал.

Где-то через час, когда ночь была в самом разгаре, он встал.

Грум поднял голову, вопросительно глядя на него, но за ним не последовал — видимо, решил, что середина ночи не лучшее время для прогулок. Иллидан оставил его в хижине и вышел наружу.

Ночной лес был... другим.

Он замечал это всё чаще — с тех пор, как научился чувствовать сеть Эйвы. Днём лес был привычным, почти обычным: деревья, животные, звуки, запахи. Ночью он преображался. Биолюминесценция растений превращала его в сказочный мир, где каждый лист и каждый цветок испускал собственный свет. И под этим светом, в этой мерцающей темноте, сеть была... ярче. Ощутимее. Как будто Эйва спала днём и просыпалась с наступлением ночи.

Иллидан шёл без определённой цели, позволяя ногам нести его куда угодно. Тропинки были знакомы — за месяцы жизни здесь он изучил территорию вокруг деревни лучше, чем большинство охотников, родившихся в этих местах. Его шаги были бесшумными, движения — экономными. Старые привычки не умирают. К тому же, эти дебильные горящие следы в новом теле его не преследовали.

Он остановился у небольшой поляны, которую обнаружил несколько недель назад. Здесь росли особые цветы — крупные, с широкими лепестками, испускающие мягкий голубоватый свет. Он видел, как на'ви использовали их для освещения, срезая и принося в хижины. Но сейчас его интересовало другое.

Он вспомнил слова Малфуриона.

«Я не приказывал ему. Я попросил».

И слова Цахик.

«Эйва не любит тех, кто приходит с требованиями. Она открывается тем, кто приходит с тишиной».

Один и тот же принцип. Разные миры, разные силы, разные слова — но одна и та же суть.

Он подошёл к ближайшему цветку. Тот светился ровным, спокойным светом, не ярче и не тусклее остальных. Обычный цветок. Часть обычного леса.

Иллидан присел на корточки и протянул руку, не касаясь лепестков.

Раньше он бы попытался приказать. Сконцентрировать волю, направить энергию, заставить цветок делать то, что он хочет. Это было его способом. Его единственным способом.

Теперь он попробовал иначе.

Он закрыл глаза и позволил мыслям стихнуть. Это было легче, чем в первые дни — практика с Цахик давала плоды. Поток сознания замедлился, превратился в ручеёк, потом в отдельные капли. Между ними появились промежутки тишины.

В этих промежутках он потянулся к сети. Не силой — присутствием. Он просто... обозначил себя. Дал знать, что он здесь. Как будто постучал в дверь вместо того, чтобы вышибить её плечом.

И сеть откликнулась.

Это было похоже на то, что он чувствовал у Нейралини, но... мягче. Интимнее. Он ощущал цветок — не как объект, а как... присутствие. Маленькое, простое сознание, состоящее почти целиком из базовых функций: расти, поглощать свет, выделять свет, размножаться. Не разум — но и не пустота. Что-то между.

«Ярче», — подумал он. Не приказал — предложил. Как будто спрашивал: «Можешь ли ты светить ярче? Хочешь ли?»

Ничего не произошло.

Он нахмурился, но не разорвал связь. Вместо этого попробовал иначе. Не думать о результате. Не хотеть чего-то от цветка. Просто... быть рядом. Быть частью той же сети, того же мира.

Прошла минута. На исходе второй — без приказа, без просьбы, без какого-либо явного действия с его стороны — цветок вспыхнул.

Не ослепительно, не драматично. Просто... его свет усилился. На несколько секунд он сиял ярче остальных, как будто внутри него на мгновение проснулось солнце. Потом свет вернулся к норме.

Иллидан открыл глаза и смотрел на цветок, чувствуя что-то странное в груди.

Он не заставил его. Не приказал и не взял силой. Цветок... откликнулся. Сам. Потому что почувствовал его присутствие в сети и... что? Решил помочь? Захотел показать, на что способен? Или просто отреагировал на его внимание, как растение поворачивается к солнцу?

Он не знал. Но это было неважно.

Важно было другое. Принцип, который он отвергал тысячи лет. Путь, который он презирал как слабость. Философия Малфуриона, которую он считал оправданием для трусов.

Всё это работало. Работало здесь, в этом мире, с этой силой. Работало так же, как работало для его брата в их родном мире. Работало, потому что — он наконец понял это — это был не другой путь. Это был просто... другой способ идти по тому же пути.

Сила через единение. Могущество через принятие. Власть над миром через становление его частью.

Он сидел на поляне, окружённый светящимися цветами, и чувствовал, как что-то внутри него — что-то старое, затвердевшее, окаменевшее — начинает трескаться.

Он вернулся в хижину под утро, когда небо на востоке только начинало светлеть.

Грум встретил его у входа — очевидно, проснулся от его возвращения или, может быть, почувствовал через связь. Детёныш обнюхал его ноги, фыркнул неодобрительно (видимо, на них остался какой-то не понравившийся ему запах) и потрусил обратно к своему месту в углу.

Иллидан лёг на своё ложе, но не закрыл глаза. Он смотрел в потолок и думал. Не о прошлом — на этот раз о будущем.

Если принципы друидизма работали здесь... если связь с Эйвой действительно строилась на тех же основах... это меняло всё. Это означало, что его старые знания не были бесполезны. Что сотни лет наблюдения за магией — чужой, недоступной, ненавистной магией Малфуриона — могли пригодиться.

Он никогда не был друидом. Никогда не мог стать друидом — ему не хватало чего-то, какого-то качества, которое было у Малфуриона и отсутствовало у него. Но он наблюдал. Запоминал. Анализировал. Он знал теорию, даже если не мог применить её на практике.

Здесь — может быть — у него получится. Потому что здесь сеть была буквальной. Физической. Осязаемой. Не абстрактная связь с природой, которую нужно было чувствовать на каком-то мистическом уровне, а реальная нейронная система, охватывающая всю планету. Что-то, к чему можно было подключиться. Что-то, что можно было изучить.

Не взломать — он уже понял, что это невозможно. Но изучить. Понять. Научиться использовать — правильно, в согласии с её природой, а не против неё.

Он вспомнил слова Цахик о шаманах, которые проводят жизнь, создавая связи с сотнями существ. Вспомнил её описание способностей, которые «чужаки назвали бы магией». Вспомнил ощущение сети, пронизывающей весь мир, — бесконечный резервуар силы, доступный тем, кто знает, как попросить.

Путь брата. Путь, который он презирал всю свою жизнь. Теперь — единственный путь, который у него остался.

Грум снова захрапел — очевидно, решил, что раз хозяин вернулся, можно спокойно продолжать сон. Иллидан позволил себе улыбнуться. Едва заметно, почти незаметно — но улыбнуться.

«Ты был прав, брат», — подумал он, обращаясь к кому-то, кто не мог его слышать, через пустоту между мирами. — «Во всём был прав. Дерево сильнее камня. Принятие сильнее захвата. Я потратил тысячи лет, доказывая обратное, и в конце концов... вот я здесь. А ты — там, живой, сильный, любимый».

Он не чувствовал горечи. Не чувствовал зависти. Только странное, незнакомое чувство, которое он не сразу узнал.

Принятие.

«Может быть, — продолжил он мысленно, — может быть, я наконец научусь тому, чему ты пытался меня научить. Здесь, в этом мире, с этими существами. Может быть, эта смерть была нужна для того, чтобы я перестал сопротивляться и начал слушать».

За окном хижины занимался рассвет, и первые птицы начали свою утреннюю песню. Иллидан слушал — не анализируя, не классифицируя. Просто слушал. И где-то далеко, в сплетении корней и связей, в бесконечной сети планетарного сознания, Эйва отметила этот момент.

Ещё один шаг. Ещё одна трещина в стене, которую он строил тысячелетиями. Ещё один проблеск того, кем он мог бы стать, если бы позволил себе измениться.

Семя продолжало расти. Когда солнце полностью поднялось над деревьями, Иллидан уже был на ногах.

Грум требовал завтрак — громко, настойчиво, с использованием зубов на тех частях хозяина, которые оказывались в пределах досягаемости. Иллидан отбивался, ворча что-то о неблагодарных тварях, которые забывают, кто их выкормил, и одновременно доставал запас мяса из плетёного контейнера, где оно хранилось в прохладе.

— На, подавись, — проворчал он, бросая кусок Груму.

Детёныш поймал мясо на лету — его рефлексы становились всё лучше — и утащил в свой угол, где принялся урчать и чавкать с энтузиазмом, который мог бы показаться отвратительным, если бы не был таким искренним.

Иллидан смотрел на него и думал о том, как странно сложилась его жизнь. Десять тысяч лет назад он командовал армиями. Противостоял повелителям демонов. Решал судьбы народов.

Сейчас он кормил завтраком недоразвитого детёныша хищника и чувствовал от этого что-то подозрительно похожее на удовлетворение.

«Как низко ты пал, Иллидан Ярость Бури», — подумал он с иронией, которую не смог бы объяснить.

Но ирония была без горечи. Просто констатация факта. Он пал, но поднимался заново. Другим, возможно — лучшей своей версией. Или, по крайней мере, не худшей. Время покажет.

Позже, когда Грум был накормлен и снова задремал (его способность спать в любое время дня и ночи вызывала у Иллидана смесь зависти и раздражения), в хижину заглянула Нира'и.

Молодая охотница — следопытка, как её называли в племени — была одной из тех, кто начал присматриваться к нему после поединка с Тсу'мо. Она была тихой, наблюдательной, с острыми глазами и ещё более острым умом. Иллидан заметил её ещё на празднике после охоты — она была единственной, кто смотрел не на него, а на реакции других на него.

Она была красива — той особой красотой на'ви, к которой он всё ещё не до конца привык. Высокая, гибкая, с плавными линиями тела и большими глазами, которые, казалось, светились собственным светом в полумраке хижины. Её полосы — узоры на синей коже, уникальные для каждого на'ви — складывались в рисунок, который напоминал ему крылья ночной бабочки.

Иллидан поймал себя на том, что задерживает взгляд чуть дольше, чем нужно, и мысленно одёрнул себя. Это тело было молодым, со всеми сопутствующими... реакциями. Он научился контролировать их, но иногда они застигали врасплох.

К тому же, если уж быть честным с самим собой, женщины на'ви были по-своему привлекательны. Не так, как эльфийки — те были утончёнными, почти эфирными в своей красоте. Не так, как человеческие женщины — уютно-тёплые, приземлённые. На'ви были... дикими. Естественными. Как сам этот лес — опасными и прекрасными одновременно.

Он отогнал эти мысли. Не время и не место.

— Тире'тан, — сказала Нира'и, останавливаясь у входа. — Ка'нин сказал, что ты учишь его... вещам. Боевым вещам. Я хотела спросить...

Она замялась, и Иллидан увидел в её глазах что-то знакомое. Не страх — скорее неуверенность. Желание, которое борется со сдержанностью.

— Ты хочешь присоединиться, — закончил он за неё.

Нира'и кивнула, не отводя взгляда.

— Да. Если ты... если это возможно.

Иллидан обдумал её слова. Ка'нин был первым учеником — пробой, экспериментом. Результаты были... обнадёживающими. Юноша учился быстро, схватывал концепции, которые, по идее, должны были быть ему чужды.

Но один ученик — это ещё не группа. Не отряд. Не начало армии, которая понадобится, когда придёт война.

— Почему ты хочешь учиться? — спросил он.

Нира'и снова замялась, но потом что-то в ней изменилось. Она выпрямилась, и в её глазах появилась твёрдость.

— Потому что я чувствую, что что-то меняется. Не знаю что. Не знаю как. Но... — она поискала слова, — ...воздух пахнет иначе. Как перед бурей. И я хочу быть готовой.

Иллидан смотрел на неё, и что-то похожее на уважение шевельнулось в его груди. Она не знала о «небесных людях». Не слышала пророчеств Цахик. Она просто чувствовала — инстинктом охотника, интуицией того, кто живёт в постоянном контакте с природой.

— Приходи завтра на рассвете, — сказал он. — На поляну, где тренируется Ка'нин. Он покажет где.

Нира'и кивнула, и на её губах мелькнула тень улыбки.

— Спасибо.

Она ушла, и Иллидан остался смотреть ей вслед, думая о том, что одна ниточка начала превращаться в сеть.

Грум поднял голову, посмотрел на него своими полуслепыми глазами и издал звук, который мог означать всё что угодно. В контексте он звучал подозрительно похоже на «ты пялился».

— Заткнись, — сказал ему Иллидан без злобы. — И не делай вид, что понимаешь.

Грум фыркнул и снова уронил голову на лапы.

Иногда Иллидану казалось, что этот зверь понимает гораздо больше, чем показывает.

И эта мысль его одновременно успокаивала и слегка нервировала.

* * *

Больше глав и интересных историй на https://boosty.to/stonegriffin. Графика обновлений на этом ресурсе это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, и выложена полностью : )