Двенадцать. Том I: Энхиридион (джен)

«Любопытство открывает двери, но мудрость знает, какие лучше оставить закрытыми»

Когда Миа и Сианэль переступили порог дома, тишина, которую так жаждали, будто растаяла в воздухе — словно её и не было вовсе. Вместо покоя их встретила суета, живая и шумная, как рой пчёл в старом дупле.

Сианэль, чьи глаза провалились в глубокие тени усталости, будто кто-то вычерпал из них последние капли сил, всё же поднялась на ноги. С тихим стоном она уперлась плечом в массивный диван и, скрипя половицами, двинула его к стене, освобождая сердце комнаты для стола. Потом, не разгибая спины, зарылась в старый сундук, перебирая ткани, пока не выудила оттуда скатерть — белоснежную, что снег.

Миа носилась между кухней и гостиной, будто одержимая Мидо: чашки звенели у неё в руках, тарелки гремели, как храмовые колокола. Каждый её шаг оставлял за собой шлейф из звонкого беспорядка и детской нетерпеливости.

И в тот самый миг, когда стол занял своё законное место, дверь снова распахнулась. На пороге стоял Опрометис. В руках он держал длинный поднос, от которого вился пар, густой и душистый, словно дыхание самого понятия кулинария. Оттуда пахло жареным мясом, пряностями с южных островов, цитрусами и чем-то древним — тем, что бабушки добавляют в блюда, чтобы в них жила память.

Миа и Сианэль, как по волшебству, бросили всё и бросились к нему. С ловкостью фокусников они сняли с подноса блюда одно за другим — пока он не опустел, как высохший колодец. Опрометис лишь усмехнулся, исчез за дверью — и вернулся с кувшинами, от которых веяло прохладой лесных ручьёв и тайной старинных вин.

Два часа мелькали, как страницы книги, листаемые в спешке. Наконец, когда последняя тарелка заняла своё место, последний бокал наполнился янтарной влагой, а последние искры суеты угасли в тишине — они сели. И только тогда, впервые за этот бесконечный день, позволили себе выдохнуть.

Миа, чей желудок весь день грызла лишь тень утренней каши, смотрела на стол, как на чудо. Перед ней возник настоящий пир — Жаркое из раптригга, сочное и дымящееся; рыба, утонувшая в соусе из ущельниковых ягод; желтоплод, запечённый под корочкой сыра и душистых зёрен; горы свежих овощей и фруктов, будто только что сорванных с ветвей; тушёные грибы, нежная паста, сытный салат, и чудесные, покрытые карамелью пирожные — такие воздушные, что, казалось, вот-вот уплывут к потолку, как маленькие облака.

Голова у Миа пошла кругом. А живот, предательски громко урча, напомнил, что волшебство всегда начинается с еды.

Все это понимали без слов, и потому, не тратя ни мгновения на церемонии, Сианэль распахнула руки в приглашении, и троица взялась за трапезу.

Ах, что это была за трапеза! Еда таяла, будто соткана из воспоминаний о праздниках, которых никогда не было, но по которым все тайно скучали. Миа едва не плакала от счастья, медленно продевая каждое блюдо через вилку, словно нанизывала на нить ожерелье вкусов. Со стороны можно было подумать, что девочка тихонько напевает старую детскую песенку, закрыв глаза и прижимая ладонь к щеке, точно боится спугнуть чудо.

Сианэль смотрела на неё и улыбалась. В Мии было нечто, что согревало душу лучше всякого костра — простое, ясное счастье, которое редко встречается у тех, кто слишком долго живёт. В такие минуты Сианэль думала, что, может быть, большего ей и не нужно.

А вот Опрометис держался почти изысканно. Это само по себе уже было чудом. С грацией, какой не ждали ни от кого, кроме, разве что, цилатов, он нарезал сыр тонкими ломтиками, передавал соусницу, подливал вино и медовуху в бокалы. Он комментировал вкусы с видом эксперта, побывавшего на пиршествах у самих королей, и то ли шутя, то ли всерьёз сравнивал еду с тем, что готовит сам — с таким выражением лица, будто хотел убедить всех, что скромность, разумеется, его второе имя.

Говорили они мало. Слова, будто редкие монеты, звенели осторожно — короткие фразы о планах на Энхиридион, о пергаменте, что следовало бы посвятить смыслу Песни Света, о том, как эта книга повлияет на судьбу Лабиринта. Разговор, впрочем, шёл в основном между Сианэль и Опрометисом.

Миа же вскоре перестала слушать. Её внимание, как солнечный зайчик, перебежало на нечто неподвижное и странное — небольшой пьедестал у дальней стены. Девочка раньше его не замечала: видимо, взгляд всё время притягивал стоящий рядом стол, перегруженный книгами и свитками.

Теперь же пьедестал стоял в центре её мира. Тонкая колонна, выточенная с почти невозможной точностью — каждая грань будто знала своё место, каждый изгиб подчинялся какой-то древней гармонии. Резьба напоминала Лабиринт — но не тот, что пугает, а тот, о котором мечтают: переплетённые ходы и коридоры, где хочется потеряться и блуждать, блуждать... Чуть выше резьба превращалась в узоры, похожие на лепестки — не живые, но не мёртвые, словно камень сам когда-то цвёл. Они мягко оплетали капитель, переходя в платформу — гладкую, как зеркало, отполированную до почти колдовского блеска.

На ней стояла небольшая металлическая кадильница. Сперва Миа решила, что она часть пьедестала — так естественно они смотрелись вместе. Но потом заметила: под кадильницей не было пыли. Совсем. Словно её кто-то недавно поднимал.

А ведь пыль здесь, в этом доме, появлялась быстрее, чем воспоминания.

Эта деталь зажгла в девочке искру любопытства — ту самую, от которой начинаются открытия, беды и истории, достойные рассказа у камина.

— Госпожа Эссэрид... — несмело начала Миа, потом осеклась и добавила чуть мягче: — Сиа, а что это?

Сианэль отвлеклась от разговора с Опрометисом — её голос, кажется, только что рассуждал о природе знания, — и обернулась. Взгляд девочки был устремлён к пьедесталу. Она указала тонким пальцем на кадильницу.

Сианэль вдруг оживилась. Её глаза заискрились, а улыбка стала мечтательной. Она встала, плавно, будто скользнула из-за стола, и подошла к пьедесталу.

— Это, дорогая Миа, — сказала она с почтительной мягкостью, — самая значимая вещь во всём Верховном Книгохранилище. Кадильница Эрмоны.

— Ого! — выдохнула девочка. — Даже значимее, чем Энхиридион?

Сианэль замялась. На миг её улыбка стала тоньше — как строчка в книге, где каждое слово на вес золота.

Потом она кивнула.

— Да. Даже значимее.

Она на мгновение замолчала, словно прислушалась к эху прошлого, и заговорила уже другим голосом — чуть тише, чуть торжественнее:

— Давным-давно жила дева по имени Эрмона Гиневрис. Говорили, что она была мудрее всех живущих и что сама Ткань Судьбы иногда шептала ей на ухо. Когда Эрмона предвидела страшные времена, она собрала своих близких и велела им зажечь кадильницы — маленькие, но священные символы, что каждый носил с собой. Комната наполнилась ароматом — густым, как туман, и сладким, как обещание. Тогда Эрмона сказала им, что настанет день, когда мрак опустится на мир, и никто — ни они, ни их потомки — не смогут ему противостоять. Когда надежда угаснет, спасение можно будет найти лишь в её кадильнице, той единственной, что не выпускала дыма.

Сианэль говорила почти шёпотом, но каждое слово звучало, как заклинание:

— Она открыла крышку и вложила внутрь то, что предки описывали как саму звезду — свет, сияющий сквозь любой мрак. С тех пор кадильница Эрмоны передаётся из поколения в поколение, ожидая часа, когда её откроют вновь. Никто не знает, что там на самом деле. Но все — от учёных до хранителей — верят, что день этот уже близок.

Миа слушала, раскрыв рот, словно история сама раскрывала перед ней свои страницы. Маленькая, почти неприметная кадильница вдруг наполнилась тайной, весомой, как тишина перед бурей. Девочка невольно тянулась к ней взглядом — к ответу, к разгадке, к искре звезды, скрытой под крышкой.

Сианэль заметила этот блеск в её глазах, и, чуть улыбнувшись, осторожно сняла кадильницу с пьедестала.

— Вот. «Подержи», —сказала она.

Миа приняла её обеими руками, как принимают не вещь, а клятву. Холодный металл казался живым — в нём будто хранилось дыхание тех, кто держал его прежде. Девочка провела пальцем по краю крышки, и взгляд её зацепился за надпись, тонкую, едва заметную, словно начертанную лучом света:

«Колодец полон лишь для того, кто осмелился взглянуть в него».

Слова дрогнули в воздухе, как будто сами услышали себя — и на миг Мии показалось, что в глубине кадильницы что-то откликнулось.

В тот миг любопытство окончательно овладело Мией. Оно поднималось в ней, как прилив, и пальцы сами потянулись к навершею крышки. Но пальцы не решились поднять её. Искушение было слишком сладким, почти болезненным — узнать, что скрыто внутри, прикоснуться к тайне, которую века стерегли молчанием.

Однако вместе с этим пришло другое чувство — тихое, но весомое, как голос совести. Она понимала: открыть крышку значит разрушить тайну, как ломают заклинание одним неверным словом. Это было бы предательством доверия Сианэль, кощунством против самой памяти Эрмоны.

Миа лишь провела пальцами по навершею, ощутила холодную гладь металла, потом — по выгравированной надписи, будто надеясь прочитать в ней разрешение. Но ответа не было. Лишь собственный вздох дрогнул в тишине.

Она протянула кадильницу обратно. Сианэль приняла её, не сразу взглянув на девочку.

— Незабываемое ощущение, верно? — сказала она тихо, устанавливая кадильницу обратно на платформу.

— Ага… — отозвалась Миа, всё ещё где-то далеко, в глубине своих мыслей. — Словно целый мир держала в руках.

В разговор, как обычно, не к месту, но точно в тон, вмешался Опрометис.

— Когда я впервые держал Кадильницу Эрмоны, у меня чуть кровь носом не пошла, — сообщил он с довольной ухмылкой. — Так переволновался, что Мах потом неделю надо мной потешался.

— Мах? — оживилась Миа. — А кто это?

Сианэль мгновенно шикнула. Опрометис поперхнулся воздухом и театрально закашлялся.

— Просто один из наших гостей, — поспешно ответила Госпожа Эссэрид. — Не забивай голову, Миа.

Сианэль вернулась за стол, наполнила себе бокал вином — щедро, почти с вызовом — и вздохнула:

— Давайте лучше закончим день на хорошей ноте.

Все молча с этим согласились.

Прошло полчаса, может, чуть больше. Стол опустел — почти до крошек. Остатки решили оставить на утро. Опрометис собрал пустые кувшины и подносы, буркнув, что всё это счастье ждёт обратной дороги в поселение. Сианэль же, уставшая и чуть опьянённая вином, задремала прямо за столом.

Миа бережно растолкала её. Женщина пробормотала что-то невнятное, но всё же поднялась и направилась к дивану. Девочка убрала посуду, сняла скатерть, аккуратно расставила стулья. Когда вернулся Опрометис, они вдвоём передвинули стол, готовя помещение к ночи.

Закрытие Верховного Книгохранилища было делом не просто важным — почти ритуалом. Но, поскольку Сианэль была не в состоянии его провести, почётная обязанность досталась Мии. Опрометис, уже засучив рукава, уверил её, что всё не так уж сложно:

— Возьми колокольчик с центральной стойки, хорошенько позвени — чтобы гости случайно не остались в зале, — а потом закрой ворота каждого яруса. Их двенадцать, не перепутаешь.

Он протянул девочке ключ — тяжёлый, старинный, с рукоятью в форме пера.

— Удачи, Миа, — добавил он, подмигнув, и исчез за массивным сервантом, где проглядывалась углубление под мойку.

Звук плеснувшей воды эхом прокатился по залу. И в тишине, что осталась после, Миа впервые ощутила — не просто ответственность, а странное, едва уловимое ожидание чего-то нового.

Покинув дом, Миа шагнула в прохладу вечернего воздуха — он пах бумагой, пылью и дурманящими благовониями. Вдохнув этот аромат, девочка направилась к мостику, ведущему на первый ярус.

Навстречу уже шли некоторые посетители — кто-то в длинных плащах, кто-то с охапками свитков под мышкой. Все они, как по негласному уговору, знали, что день подходит к концу. И каждый — безмолвно, с лёгким поклоном — приветствовал Мию.

То ли из уважения к ключу, который она сжимала в руке, то ли просто потому, что в этих стенах даже случайные гости сохраняли старую вежливость, — непонятно.

Миа отвечала им поклонами — осторожными, будто боялась случайно задеть их невидимые мысли. И потому до самой стойки добралась не раньше, чем через пять минут после того, как вступила на мостик.

Колокольчик она нашла быстро — медный, тёплый, будто сам знал, что его скоро позовут. Подняв его над головой, девочка изо всех сил встряхнула. Звон разнёсся по залу, лёгкий, но настойчивый, будто пробуждал стены.

Спустя несколько минут раздались спешные шаги. Несколько пожилых посетителей — те, кто вечно забывал о времени, — поспешили к выходу.

Миа подождала, пока шаги стихнут, взяла колокольчик с собой — на всякий случай, если кто-то всё ещё зачитался — и направилась к вратам.

Ворота были простыми, но надёжными: тонкие железные прутья, но прочные, как слова старой клятвы. Казалось, такие даже с помощью тарана не выбить. Девочка вставила ключ в замок, провернула его — и тот щёлкнул с таким удовлетворением, будто сам рад выполнить долг.

Так же спокойно она заперла остальные ворота яруса, переместившись ко второму.

На втором ярусе всё прошло так же гладко, не считая лёгкого ощущения, что кто-то бродит между полок. Миа позвенела в колокольчик — звук отразился эхом, но никто не ответил. Тогда, она решила, что ей просто показалось, и двинулась дальше.

Настал черёд третьего яруса. Здесь воздух был холоднее, а тишина — плотнее. Миа шагала осторожно, держа колокольчик ближе к груди. Пусть зовущий кристалл находился далеко, но его манящий алый свет, казалось, доходил сюда. Мурашки пробежали по коже девочки, хотя причин для страха вроде бы и не было.

Она закрыла первые три ворота без происшествий. И уже направлялась к четвёртым, когда краем глаза уловила нечто странное.

Из темноты выступило белое пятно.

Сначала девочка решила, что это всего лишь игра света — отражение на глянцевом полу или дымка от погасшей свечи. Но пятно начало сгущаться, вытягиваться, словно кто-то рисовал силуэт прямо в воздухе.

Фигура была тонкая, вытянутая — как свеча. Только вместо пламени из её головы тянулись тонкие ветви, украшенные ленточками, белыми, как сам силуэт. Они покачивались, будто под водой.

Миа невольно затаила дыхание. И лишь спустя миг поняла: это, должно быть, просто опоздавший посетитель.

— Эй! — позвала она, немного громче, чем хотелось, встряхнув колокольчик. — Простите, Книгохранилище закрывается! Не могли бы вы покинуть ярус?

Голос её эхом отразился под сводами — и казалось, даже книги притихли, прислушиваясь к ответу.

Фигура замерла. На мгновение воздух застыл — будто сам зал перестал дышать. Затем незнакомец медленно обернулся.

Миа почувствовала, как у неё под кожей что-то дрогнуло — не страх даже, а то первобытное чувство, когда видишь нечто, что не должно существовать, но всё же стоит перед тобой.

Вместо лица — клюв. Длинный, изогнутый, матово-белый, он выступал из-под глубокого капюшона, отбрасывая странную тень на грудь фигуры. Впадины глаз, затенённые до черноты, вдруг ожили — внутри них вспыхнули две крошечные серые точки. Они смотрели прямо на Мию. Без выражения. Без мигания. Просто смотрели.

Посетитель переменил ногу, слегка качнувшись, будто собирался в танец, потом резко взмахнул руками, и лёгким, почти летящим шагом направился к ней. Его движения были слишком плавными, чтобы быть естественными, и слишком решительными, чтобы быть призрачными.

Миа невольно отпрянула в сторону, освобождая проход. Сердце билось быстро, как колокольчик в её руке.

Когда фигура пересекла ворота, свет свечей задел край её одежды — и тогда Миа наконец увидела: это не привидение. Незнакомец был облачён в просторную белоснежную мантию, лёгкую, как облако. Клюв оказался маской — искусно выточенной, украшенной серебряной нитью по краю. А ветви на голове… оказались рогами. Настоящими, гладкими и переливчатыми, будто отполированными временем. Именно по ним она поняла — он кирикин.

Посетитель остановился, слегка склонив голову, словно птица, изучающая новую деталь мира.

— Прошу прощения, юная леди, — произнёс он голосом бархатным, тёплым, и в то же время таким, что хотелось выпрямиться и говорить только шёпотом. — Я слышал, что время закрытия уже настало, но никак не мог оторваться от этой замечательной книги.

Он достал из широкого кармана мантии толстый том — обложка была зелёная, с золотыми завитками по краям.

— О целебных травах, — пояснил он почти с нежностью, поглаживая переплёт. — На свою беду, я хотел уйти через верхние ворота, но они, к несчастью, уже закрыты. Похоже, мы с вами чуть разминулись.

Он улыбнулся — или, возможно, просто слегка наклонил голову, потому что под маской улыбку было не разглядеть. Но Мии отчего-то показалось, что в этом жесте было что-то успокаивающее. И всё же, в глубине зала воздух оставался неподвижным, как перед грозой, — будто само Книгохранилище настороженно прислушивалось к их разговору.

— Ничего страшного, господин… — начала Миа, но вовремя осеклась: ведь он так и не назвал своего имени.

Однако незнакомец, будто почувствовав её заминку, изящно склонил голову и произнёс с мягким, почти театральным поклоном:

— Триол. Висардиз Игнатримор Триол. К вашим услугам, юная леди.

Имя прозвучало так, будто его уже когда-то писали золотыми чернилами на древних свитках.

— Миа Таульдорф. — она неловко ответила реверансом, всё ещё не понимая — этот незнакомец действительно так воспитан или просто не упускает случая блеснуть манерами. — Признаться, я сперва подумала, что вы привидение. Вы так… необычно одеты.

— Ах, это случается чаще, чем вы думаете, — усмехнулся Триол, и в его голосе звенело лёгкое веселье. — Видите ли, я так погружён в свои исследования, что нередко забываю переодеваться в уличное. И в итоге ношу рабочее повсюду. Знали бы вы, как часто мне приходится её стирать…

Миа не сдержала улыбку. Что-то в его манере напомнило ей Опрометиса — ту же рассеянную увлечённость, что граничит с гениальностью и безумием.

— А маску вы тоже… забываете снять? — не удержалась она.

— О, нет, — ответил Триол, и на этот раз его голос стал тише. — Маску я ношу постоянно. — Он поднял руку, обтянутую толстой чёрной перчаткой, и легко коснулся белого клюва. — По вполне веским причинам.

— Постоянно? Разве это… удобно?

— Не особенно, — признался он, почти с грустью.

— А почему именно клюв?

Триол засмеялся — коротко, звонко. Однако девочка тут же смутилась, решив, что зашла слишком далеко со своими расспросами.

— Простите, я не хотела показаться чересчур любопытной. Просто… никогда не видела, чтобы кто-то вот так просто ходил в подобной маске.

— Что же вы, юная леди, — мягко перебил Триол, — разве вы не слышали о Сумраках?

При этих словах его ветвистые рога чуть дрогнули, и белые ленточки на них плавно колыхнулись, будто подхваченные невидимым ветром.

У Мии перехватило дыхание. Конечно, она слышала. Кто же не слышал? Последнее звено Триады Лабиринта — Сумраки, те, кто отверг Тьму, но не смог войти в Свет. Кромешники, стоящие на грани, вечные изгнанники между мирами.

И вдруг всё стало на свои места: маска, рога, тусклое свечение в глазах.

— С-слышала, господин Триол, — выдохнула она, чувствуя, как голос предательски дрожит.

— Превосходно, — мягко сказал он, — значит, вы знаете, как трудно нам жить без защиты. — Он опустился на одно колено, чуть склонив голову набок, словно преподавал урок. — Когда Тьма проникает в сознание живого, она не просто искажает плоть. Она обвивает анхсум — сущность, душу — и заставляет тело тлеть изнутри.

Триол говорил спокойно, даже с достоинством, но от его слов по спине Мии пробежал холодок.

— Однако есть способ, — продолжил он, — вытеснить её волю наружу. Вернуть себе чистоту. Пусть и ценой постоянной борьбы.

Он осторожно взял Мию за руку — его перчатка была холодной и плотной, но касание не причиняло боли. Напротив, от маски, к которой он подвёл её ладонь, исходило странное, мягкое покалывание — знакомое, почти родное.

Точно такое же, как она чувствовала рядом с зовущим кристаллом.

— Чувствуете? — спросил он негромко. — Эта маска — моё лекарство. Она удерживает Тьму в узде. Много лет я был её пленником, пока не узнал о Продавце Масок — великом коллекционере, способным исцелять душу. Без его многочисленных масок я бы давно утонул во мраке и забвении.

Он говорил это спокойно, почти буднично, но в голосе проскальзывало что-то иное — тихое пламя веры. То самое, что живёт в тех, кто слишком долго смотрел в бездну… и всё же выбрал не падать.

— Вы так легко обо всём говорите… — тихо произнесла Миа, глядя на него снизу вверх. — Словно знаете меня уже много лет. А я — вас.

Триол чуть склонил голову, и маска, казалось, улыбнулась вместо него.

— Разве это плохо?

— Думаю, нет… — Миа на мгновение задумалась, теребя край рукава. — Просто… такое чувство, словно…

— Встретила старого друга? — мягко подсказал он.

— Да. — Она сама удивилась, как уверенно прозвучал её ответ.

Триол кивнул и поднялся. Ленточки на его рогах колыхнулись, словно дыхание невидимого ветра коснулось их. В свете свечей он больше не выглядел пугающим — напротив, в нём было что-то завораживающее, почти сказочное. Его фигура словно соединяла в себе тайну и покой. И Миа вдруг поняла, что могла бы слушать его часами.

— Господин Триол… — начала она, но он тут же мягко прервал её:

— Просто доктор, юная леди.

— Вы доктор?

— Да, — в голосе прозвучала едва заметная гордость. — Доктор алхимических наук. Между прочим, совершенно официально. С грамотой, печатью и всем, что полагается.

Он с лёгкой иронией поднял палец вверх, будто демонстрировал невидимую дипломную грамоту.

— Но, по правде говоря, моя страсть — не формулы и не учёные споры. Я специализируюсь на ядах.

Миа округлила глаза.

— На ядах? А это… не опасно?

— Опасно, если не знать меры, — спокойно ответил Триол. — Но ведь всё в мире ядовито, если не знать меры, не так ли? — он чуть наклонил голову, и его серые глаза за маской сверкнули отражением свечи. — Даже вода способна убить, если пить её без остановки. Даже свет обжигает, если стоять под ним слишком долго.

Он сделал лёгкий шаг к ближайшему столику, где оставались неубранные книги, и провёл пальцем по корешку одной из них.

— Вы даже представить себе не можете, сколько ядовитых существ и растений окружает нас каждый день, — продолжал он. — Но в каждом яде, — он поднял палец, будто раскрывал тайну, — сокрыта тонкая нить исцеления. Та, что может обратить смерть в жизнь, если знать, как её извлечь.

Миа слушала, не отрывая взгляда. Его слова звучали как странное заклинание — тревожное и прекрасное одновременно.

— Вот это да! — выдохнула Миа, удивлённо размахивая руками. — Никогда бы не подумала… Вы такой умный!

— Ох, вы меня смущаете, юная леди, — ответил Триол, махнув рукой, но в голосе скользнула тихая радость признания. — Я всего лишь предан своей работе.

— А вы живёте здесь, в поселении? — поинтересовалась Миа, слегка наклонив голову.

— Нет, что вы, — улыбнулся Триол. — Я живу далеко отсюда, почти в дне пути, у ртутных шахт по ту сторону врат.

— И вам не страшно одному пересекать тоннели?

— О, путь к моему дому совершенно безопасен, юная леди. И, смею вас уверить, полно совершенно небывалого изобилия растительности. Куда не ступи — повсюду мох, цветы, лозы… — говорил он почти благоговейно, будто рассказывая о храме природы.

— Звучит удивительно. Я родом из Кострища. Это в самом центре Лабиринта.

— Быть того не может! — глаза Триола засветились. — Правда? Я родился в этом городе!

— Родились? Ух ты! — Миа улыбнулась, поражённая совпадением. — Значит, мы с вами земляки. Но почему же вы тогда не живёте там?

— Мне так спокойнее, — спокойно сказал он, но в голосе проскользнула печаль. — Я родился прямо перед пожаром, что уничтожил город. Большую часть детства провёл в нищете, молодость — в переживаниях. Я больше не мог жить так, и, несмотря на уговоры друзей, отправился в странствия. Искал место, где можно обрести тишину и покой.

— Друзья? — глаза Мии загорелись. — Может, я их даже знаю. Как их звали?

Триол задумался, пальцем коснувшись клюва:

— Хм… один из них был хитинцем…

— Дядя Червид?! — вскрикнула Миа. — В Кострище он единственный хитинец!

— Точно! Червид! — радостно откликнулся Триол. — Большой весельчак, всегда любил поболтать!

— Вы уверены? — нахмурилась девочка. — Дядя Червид вовсе не весёлый… Он больше ворчливый.

— Да? — удивился Триол. — Странно… А как там его жена, здорова?

Миа рассмеялась, смущённо заикаясь:

— Ж-жена? Дядя Червид не женат! Сколько я себя помню, он всегда был один.

— Поразительно… — тихо пробормотал Триол, будто пытаясь сложить паззл из памяти. — Неужели я всё забыл? Ну, хоть в библиотеке он ещё работает?

Миа осеклась. В её взгляде мелькнуло подозрение, она прищурилась и тихо спросила:

— Вы точно жили в Кострище, или пытаетесь меня обмануть?

— Разумеется, я говорю правду, юная леди, — спокойно ответил Триол. — Зачем мне вам лгать?

— Просто… — Миа слегка прикусила губу, — дядя Червид никогда не работал в библиотеке. Там работал мой дедушка, пока не… — её голос задрожал, глаза наполнились слезами, но она с силой сдержала их.

— Честное слово, это правда, — прошептал доктор, приложив дрожащую руку к груди. — Я, Червид и Кёльверт были не разлей вода.

— К-Кёльверт? Вы сказали — Кёльверт? — Миа едва не выронила ключ.

— Да-да! — оживился Триол. — Мы втроём держали мастерскую лечебных снадобий. Червид доставал рецепты, Кёльверт — ингредиенты, а я всё варил. Помню, как у дочери хозяина таверны глаза поросли бельмом — мы исцелили её! Правда, с тех пор они из голубых стали зелёными, и… — заговорился доктор, но Миа поспешно перебила его:

— Я вам верю! — воскликнула она. — Вы не могли знать столько подробностей, если бы просто выдумали! Дедушка и правда рассказывал, что когда-то торговал снадобьями… Я думала, он всегда работал в библиотеке. А тётя Вивзиан — это ведь дочь хозяина таверны! И глаза у неё зелёные, точно! Простите, я зря на вас подумала.

— Что вы, не извиняйтесь, — мягко ответил Триол. — Я и сам бы не поверил, если б кто-то в глубине Лабиринта уверял, будто моя память врёт мне. И всё же, я уверен, что Червид был библиотекарем. У него была жена, Кэц, кажется… они сдавали нам архивное помещение под алхимическую лабораторию. Потом мы открыли общее дело, пока я не решил покинуть город. Это было… лет двенадцать назад.

— Ой, я только за год до этого родилась, — сказала Миа. — Странно, что дедушка ни разу не упоминал о вас, если вы были друзьями. — Она взяла доктора за руку, её голос потемнел. — Он умер два месяца назад.

Доктор Триол тихо застонал. Его рука задрожала, будто сердце в груди треснуло. Миа не отпускала.

— Какое горе… — простонал он. — А ведь я не виделся с ним целых двенадцать лет… Какой же я теперь друг?..

Он пошатнулся, ухватился за грудь, глаза заметались — словно кто-то в душе сорвал занавес. Миа шагнула к нему, тревожно глядя снизу вверх.

— Доктор?..

Но Триол застыл, как статуя, и низким, пустым голосом произнёс:

— Где… я?

— Д-доктор Триол? В-вы в порядке? — Миа побледнела.

Он медленно повернул голову, будто впервые видел этот зал, свечи, стены.

— Юная леди… кто вы? И почему мы… в библиотеке?

— Вы пугаете меня! — Миа попятилась. — Это я, Миа! Мы разговаривали — про Кострище, про дядю Червида!

Триол вдруг встрепенулся, будто нить сознания натянулась вновь. Он выпрямился, задыхаясь, дрожащей рукой снова прижал грудь.

— Да… конечно… — прошептал он, устало. — Простите меня, юная леди. Я… болен. Тяжело болен.

Миа шагнула ближе, не зная, как помочь:

— Не извиняйтесь, я всё понимаю. Вам больно?

— Нет, не больно, — ответил Триол, покачав головой. — Скорее, тяжело. Временами я… сам не свой. Вот, к примеру, недавно собирал ингредиенты у шахт — и вдруг забыл, зачем они мне. Целый час бродил по тоннелям, пока не вспомнил, что нужны для ядов.

— Какой ужас… — прошептала Миа. — Я и подумать не могла…

— У меня частые провалы в памяти, — тихо произнёс Триол. — Поэтому я стал повязывать на рога ленточки — памятки. На них записаны рецепты, дела по дому, напоминания… всё, что помогает мне оставаться собой. К счастью, недуг мой не смертелен, но он… — он замолк, глядя куда-то сквозь Мию, — он делает жизнь иной. Как будто половина тебя живёт в тумане, а другая — пытается вспомнить, где кончается ночь.

— Мне так жаль, — тихо произнесла Миа, глядя на доктора так, будто её жалость могла хоть чем-то облегчить его боль. — Хотела бы я вам помочь. — Она сжала его руку крепче, тепло и по-детски искренне.

И вдруг, будто лёгкий ветерок развеял туман, доктор оживился. В его взгляде зажёгся знакомый, живой блеск.

— Помочь? — переспросил он, и глаза его засверкали как искры. — А ведь верно. Вы можете помочь мне, юная леди.

Миа моргнула, не сразу поверив.

— Да? Но чем? Я ведь не алхимик. И в медицине… — она смущённо опустила взгляд, — не разбираюсь от слова совсем.

— О, это не имеет ровно никакого значения, — мягко рассмеялся Триол, его голос стал снова бархатным и уверенным. — Я вижу, вы — натура любопытная, пытливая. А это уже половина успеха. Остальное — дело времени и терпения.

Он осторожно накрыл её руку своей — холодной, но удивительно лёгкой, будто покрытой утренним инеем.

— Скажите, — продолжил он, глядя прямо ей в глаза, — вы бы хотели прийти ко мне в гости? Скажем, завтра?

Миа вскинула брови.

— В гости… к вам?

— Именно, — кивнул Триол, и ленточки на его рогах чуть дрогнули, будто от невидимого ветра. — Я бы показал вам азы моего мастерства — как приручить силу вещества, как уговорить яд стать лекарством… А вы, в свою очередь, помогли бы мне подготовиться к следующему эксперименту.

Он слегка наклонился вперёд, и голос его стал чуть тише, почти заговорщицким:

— Что скажете, юная леди?

— Да. — не раздумывая ни мгновения, ответила Миа. — Да, я помогу вам.

Доктор успел лишь чуть склонить голову в благодарственном жесте, как вдруг раздался громкий, протяжный крик:

— Миа!

Звук прокатился по всему Книгохранилищу, отразился эхом от сводов и растворился где-то в глубине залов. Кажется, это был Опрометис.

— Ой, — пискнула девочка, хлопнув себя по лбу, — я же совсем забыла, что должна была закрыть врата и вернуться!

И, прежде чем доктор успел сказать хоть слово, Миа уже метнулась к последним вратам. Ключ щёлкнул в замке, и железные прутья сошлись с глухим звуком.

— Ну и влетит же мне теперь… — простонала она, пряча ключ в карман.

— Думаю, вам простят эту маленькую слабость, юная леди, — мягко сказал Триол. В его голосе звучала странная, успокаивающая уверенность. — Ведь вы выполнили долг ровно настолько, чтобы последние врата остались перед вашим зорким взором — как перед взором неусыпного стража.

Миа хихикнула, хоть и нервно.

— Может, и так, но я бы не хотела, чтобы обо мне волновались сверх меры.

— Тогда, — вежливо склонил голову Триол, — Позвольте мне объясниться перед вашими покровителями.

— Нет-нет, спасибо, доктор Триол, — поспешно замотала головой Миа. — Я сама. Всё же ответственность лежит на мне, а не на вас.

Доктор кивнул.

— Похвально, — произнёс он одобрительно. — Вы не только умны не по годам, но и чисты душой.

Он чуть приподнял руку, словно дав обещание.

— Я буду здесь завтра, ближе к вечеру. Встретимся в местной таверне, хорошо?

— Да, хорошо, доктор. — кивнула Миа, стараясь не улыбаться слишком широко, но глаза её светились от восторга.

— А теперь, позвольте откланяться, — произнёс он, слегка склонив голову, как старомодный дворянин. — Доброй ночи, юная леди.

— Доброй ночи, доктор Триол.

Он шагнул в тень, и на миг показалось, будто белоснежная мантия поглотила сама себя. Лишь колыхнувшиеся ленточки на рогах успели уловить отблеск свечей — и всё стихло.

Миа стояла у запертых врат, прижимая к груди колокольчик. В груди ещё билось эхо его голоса — как отголосок сна, который, быть может, вовсе и не сон.

Наконец, Миа поднялась по лестнице к первому ярусу. Воздух здесь был тёплым, пах пылью и воском, и тишина — та самая, вечерняя, благоговейная — сменила промозглость нижнего яруса. У мостика, шагая туда-сюда, словно метроном, стоял Опрометис. Он то заламывал пальцы, то теребил край мантии, а глаза его, и без того большие, казались теперь просто комичными в своей тревоге.

Завидев Мию, он буквально подпрыгнул от облегчения и поспешил к ней.

— Миа! Ох, ты цела… Я уж было подумал, что профессор… — он запнулся, видимо, не решаясь договорить.

— Я.… — девочка опустила взгляд, — разговорилась с одним из посетителей. Он задержался, и я чуть не заперла его внутри. Прости, я не хотела, чтобы ты волновался. Просто… я потеряла счёт времени.

Опрометис шумно выдохнул, прикрыл глаза и на миг показался старше, чем был. Потом положил руки ей на плечи и слабо улыбнулся.

— Ладно, — сказал он наконец. — Главное, что всё хорошо. Фух… что-то я переволновался. Или это всё то вино… — он покачал головой, словно отгоняя дурные мысли, и прищурился: — Ну, пошли домой, Миа. Ты наверняка устала.

Он, как всегда, оказался прав. Ещё до ужина Миа чувствовала, как в теле накапливается сладкая усталость, будто кто-то постепенно гасил внутри искру. Но разговор с доктором Триолом словно зажёг её вновь — мягко, таинственно. И теперь, когда эхо его голоса растворилось в памяти, усталость вернулась волной, густой и тёплой, как мёд.

Она кивнула, и позволила Опрометису мягко направить себя к мостику.

Вернувшись в дом, Миа чувствовала себя словно выжатая изнутри. В коридорах уже царила привычная вечерняя тишина — полумрак, запах чернил и старого дерева, тёплое дыхание очага где-то вдали. Девочка наспех умылась у умывальника, и, бросив короткое «спокойной ночи» Опрометису, юркнула в свою маленькую комнату и прикрыла дверь.

Раздеваться сил уже не было — она просто рухнула на кровать прямо в одежде, вытянувшись, как тряпичная кукла. Тело просило сна, но разум всё ещё горел, словно не успел догнать усталость. Она долго глядела в потолок, где плясали тени от свечи, и вспоминала доктора Триола — его голос, манеру говорить, плавные, почти театральные движения, и тот блеск за маской, в котором отражалось что-то неуловимо нежное, доброе.

Галантность его казалась ей странной, старомодной, но — чарующей. Его приглашение звучало одновременно тревожно и соблазнительно. Страх и любопытство сцепились в ней, как два зверька, грызясь за внимание.

Да, неловко будет просить у Сианэль разрешения пойти к какому-то алхимику в маске, живущему у ртутных шахт. Но ведь он казался таким... искренним. Одиноким. И таким знакомым, будто они уже встречались когда-то, очень давно — в другой жизни, в другом Лабиринте.

Вспомнив дедушку, Миа почувствовала, как где-то в груди кольнуло лёгкое сомнение. Неужели Триол и правда его знал? Почему же дедушка никогда о нём не говорил? Может, забыл? Или — не хотел вспоминать?

Она просунула руку под воротник и достала алый кристалл. Тот чуть теплел в её ладонях, и в его глубине будто вспыхнул крошечный свет, словно отзываясь на её мысли.

— Нет, дедушка бы не стал ничего скрывать... — шепнула она едва слышно. — Просто... не успел рассказать.

Миа обняла кристалл обеими руками, прижала к груди и перевернулась на бок. Тепло от камня мягко растекалось по телу, убаюкивая. Её зевок утонул в подушке, а последние мысли растворились, как дым от свечи.

И, прежде чем огонь догорел, девочка уже спала — безмятежно, с лёгкой улыбкой, словно видела во сне те самые поросшие лозами и мхами тоннели, лабораторию доктора Триола и таинственные эксперименты, где за каждым рецептом сквозит тайна, а в каждом преобразовании — дыхание чудес.