Эхо гранатовой ночи (гет)

Август вступил в свои права, даже не спросив разрешения.

После недель бесконечной жары небо наконец-то налилось свинцом, но дождь так и не пошёл. Воздух стоял плотный, тяжёлый, липкий — дышать было нечем. В Годриковой Впадине листья на деревьях пожухли и свернулись, трава пожелтела, а магглы в соседней деревне молились о грозе, которая никак не приходила.

Сегодня Джеймсу исполнялось двенадцать.

Джинни проснулась в четыре утра, как просыпалась каждое утро последние два месяца. Ровно в четыре — ни минутой раньше, ни позже. Тело привыкло просыпаться в самый чёрный час, но сегодня даже тишина не давила. Сегодня был день, когда она впервые стала матерью. Жаркий день 2004 года, Гарри обмахивал её зачарованной газетой в родзале, и у него тряслись руки, и он чуть не уронил фотоаппарат, когда акушерка сказала: „Мальчик, здоровый, красивый“».

Эльза толкнулась внутри — сильно, будто спрашивая, о чём она думает.

— О твоём брате. Ты с ним скоро познакомишься, — прошептала Джинни, погладив живот. — Только не торопись, ладно? Дай мне ещё немного времени.

За стеной завозилась Молли. Через минуту она вошла с подносом — чай, кусок пирога.

— Не спишь?

— Не сплю.

— Пей. Сегодня день рождения Джеймса. Надо силы беречь.

— Я помню.

— Он придёт.

— Ты не знаешь.

— Знаю. — Молли села на край кровати. — Он твой сын. Уизли. Мы своих не бросаем. Может, не сразу, но придёт.

Джинни посмотрела на мать. За эти два месяца Молли постарела лет на десять: седина в волосах, новые морщины вокруг глаз, вечная усталость в движениях. Но спина оставалась прямой, а взгляд — твёрдым.

— Ты бы отдохнула, мам. Я сама справлюсь.

— Врёшь, — спокойно ответила Молли. — Не справишься. И не надо. Я здесь не для того, чтобы ты справлялась. Я здесь, чтобы ты жила.

Она встала, поправила одеяло и пошла ставить пирог в духовку.

К полудню дом наполнился запахом шоколадного пирога — Джеймс любил шоколад с детства. Лили нарисовала открытку: на ней был брат в форме Гриффиндора, с метлой и огромным снитчем над головой. Альбус молча помогал накрывать на стол — расставлял тарелки, раскладывал салфетки, стараясь не встречаться взглядом с матерью. Сегодня ему было особенно тяжело — он помнил свой день рождения два месяца назад, как ждал отца и как тот пришёл лишь на полчаса.

Джинни сидела в кресле у окна, сжимая в руках подарок. Книга по квиддичу, которую она заказала ещё в мае, с автографом самого Гвенога Джонса. Книга пришла за день до скандала и так и пролежала в шкафу все эти месяцы.

В половине первого в дверь позвонили.

Молли пошла открывать. Вернулась с Джеймсом.

Он стоял в дверях кухни, загорелый, чуть выше ростом, чем в июне, в новой мантии. Смотрел на мать, на её огромный живот, на подарок в её руках.

— Привет.

— Привет, сынок.

Джеймс переступил с ноги на ногу.

— Я не за ним, — он кивнул на торт. — Просто... поздравиться.

— Конечно. — Джинни протянула подарок. — С днём рождения, сынок. Пусть вдохновляет. Ты тоже так сможешь.

Джеймс взял книгу, посмотрел на обложку. Глаза его расширились.

— Это же... с автографом Гвенога Джонса? Настоящим?

— Настоящим.

Он долго молчал, вертя книгу в руках. Потом поднял глаза на мать.

— Спасибо, — сказал тихо. — Правда, спасибо.

— Сядешь? — Молли уже ставила тарелку на стол. — Попробуй пирог. Я по твоему любимому рецепту делала.

Джеймс сел. Лили тут же пристроилась рядом, забрасывая его вопросами: как там Гриммо, правда ли там страшно, видел ли он портреты злых Блэков. Джеймс отвечал односложно, но не грубил.

Альбус молча положил перед Джеймсом маленький свёрток. Внутри оказался брелок — крошечная серебряная метла.

— У меня такой же, — тихо сказал Альбус и показал свой. — Бабушка помогла зачаровать. Если сожмёшь в руке, мой нагреется. И я буду знать, что ты думаешь обо мне.

Джеймс сжал брелок в кулаке. В тот же миг Альбус, сидевший напротив, чуть заметно вздрогнул и опустил руку в карман — туда, где лежал его собственный. Он ничего не сказал, только посмотрел на брата. Джеймс кивнул ему — едва заметно. И убрал брелок в карман, поближе к сердцу.

Он просидел час. Съел кусок пирога, выпил тыквенного сока, рассказал пару историй из Хогвартса. Потом встал.

— Мне пора. Папа ждёт.

— Мне пора. Папа ждёт. — Он помялся. — Мам, можно Лили и Альбуса со мной? Папа хотел, чтобы мы все вместе отметили. Я за ними присмотрю.

Джинни на секунду замерла, потом кивнула.

— Конечно. Пусть едут.

Лили, услышав это, взвизгнула и кинулась наверх — собираться. Альбус молча поднялся, бросил взгляд на мать и пошёл за сестрой.

В дверях он остановился. Обернулся к матери.

— Ты как? — спросил он, и в голосе его впервые за весь разговор появилось что-то живое.

— Держусь.

— Она там как? — он кивнул на живот. — Толкается?

— Толкается. Сильно.

— Значит, всё-таки Эльза? — спросил он, и губы его дрогнули в намёке на улыбку.

— Да. — Джинни улыбнулась в ответ. — Эльза.

Джеймс кивнул. Помолчал. Потом подошёл, наклонился и быстро чмокнул её в щёку.

— Я не простил, — сказал он тихо. — Но я рад, что с тобой всё в порядке.

И вышел, не оборачиваясь. Альбус встретился взглядом с матерью, кивнул — и вышел вслед за братом.

Лили подбежала к матери, обняла её за плечи.

— Мамочка, ты чего? Он же пришёл! Он тебя поцеловал!

— Я знаю, милая. — Джинни смотрела на дверь, а по щеке потекла слеза. — Я знаю.

Лили кивнула, прижалась к ней всем телом — осторожно, чтобы не задеть живот.

— Я скоро вернусь. Завтра. Ты не скучай, ладно?

— Не буду. Иди.

Лили чмокнула её в щёку, схватила со стола один лист — тот, где вся семья вместе, — и побежала догонять братьев.

Джинни осталась сидеть неподвижно, прижимая ладонь к щеке, которой коснулись губы сына. Молли, стоявшая у плиты, отвернулась и молча уткнулась в фартук.

К вечеру на площади Гриммо Гарри накрывал на стол. Жареные куриные ножки, картошка, салат — Рон принёс, когда заходил утром. Джеймс должен был вернуться с минуты на минуту.

Камин вспыхнул зелёным. Первым вышел Джеймс, за ним — Лили и Альбус с сумкой.

— Мы тут! — объявила Лили и тут же кинулась исследовать Гриммо, заглядывая в каждый тёмный угол. Альбус сел на диван с книгой, но Гарри видел — он не читает, а прислушивается.

— Ты их привёл, — сказал Гарри Джеймсу.

— Ага. Мама отпустила до завтра.

Гарри кивнул и ничего не добавил — но в груди что-то чуть отпустило.

— Пап, ты чего суетишься? — Джеймс появился на кухне. — Как будто министр магии в гости идёт.

— Меньше болтай и помоги.

Они расставляли тарелки, когда в камин влетела зелёная вспышка и из неё вышел Рон, а за ним — Гермиона с большим тортом в руках.

— Мы не опоздали? — Гермиона огляделась и вдруг увидела Альбуса и Лили. — О! Какие люди! А я думала, вы дома.

— Папа нас забрал, — гордо сообщила Лили. — До завтра.

— Это здорово, — Гермиона переглянулась с Гарри, и в её взгляде мелькнуло что-то тёплое. — Очень здорово.

— А где именинник? — Рон повернулся к Джеймсу, который как раз вышел из кухни, вытирая руки о джинсы. — Держи, это от нас с Гермионой. И от Розы с Хьюго, они сами выбирали.

В свёртке оказался новенький набор для игры в взрывной снитч — настольная игра, которую Джеймс давно хотел.

— Круто! — Джеймс тут же начал рассматривать коробку. — Спасибо!

Из камина снова вылетела зелёная вспышка. На этот раз — Конор. Один.

Он шагнул в гостиную и на секунду замер. Его взгляд скользнул по комнате: Рон с широкой улыбкой, Гермиона с тортом, Джеймс у стола… и двое детей, которых он не ожидал увидеть. Лили, с рыжими хвостиками, как у её матери. Альбус, с такими же зелёными глазами, как у Гарри. Дети женщины, из-за которой его семья развалилась. Конор отвёл глаза быстрее, чем успел подумать.

Гарри шагнул навстречу, протянул руку.

— Здравствуй, Конор. Рад, что ты смог прийти.

Конор пожал её, глядя Гарри прямо в глаза. И Гарри на мгновение увидел в этом мальчике Оливера — тот же разворот плеч, та же цепкость во взгляде. Только моложе и испуганнее.

— Спасибо, что пригласили, сэр.

За ужином было шумно. Рон травил байки из аврорской молодости, Гермиона пыталась его перебивать и уточнять детали, Джеймс с Конором обсуждали Хогвартс и предстоящий сезон квиддича. Лили щебетала без умолку, и даже Альбус пару раз улыбнулся, когда Рон изобразил, как однажды перепутал заклинания и приклеил собственный ботинок к голове стажёра.

В разгар веселья Конор протянул Джеймсу маленькую коробочку.

— Это тебе. С днём рождения.

Джеймс открыл. Внутри оказался зачарованный значок — он мягко переливался, меняя цвет.

— Значок настроения, — пояснил Конор. — Меняет цвет в зависимости от того, что ты чувствуешь. Красный — злость, синий — грусть, жёлтый — спокойствие, зелёный — радость. Чтобы я знал, когда к тебе можно подходить в школе, а когда лучше не надо.

Джеймс усмехнулся и приколол значок к мантии. Тот загорелся жёлтым — спокойствие.

— Работает, — сказал он. — Спасибо, придурок.

— Всегда пожалуйста, придурок.

Гермиона, наблюдавшая за ними, переглянулась с Гарри. В глазах её была грусть и надежда — дети умудрялись сохранять то, что взрослые разрушили.

После ужина, когда Рон с Конором увлеклись разговором о квиддиче, а Джеймс показывал Альбусу свой новый значок, Лили развернула перед отцом большой лист. На рисунке были все: папа, мама, Джеймс, Альбус, она сама и маленькая точка с подписью «Эльза».

— Смотри, это я нарисовала для Эльзы! Чтобы она знала, какая у неё семья. А ты придёшь, когда она родится? Мама сказала, скоро уже.

Гарри замер. Джеймс и Альбус, убиравшие со стола, тоже замерли, ожидая. Он смотрел на дочь — на её рыжие волосы, на веснушки, на доверчивые глаза, — и не мог солгать.

— Приду, — сказал он наконец. — Обязательно приду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Лили удовлетворённо кивнула и убежала показывать рисунок Конору. Тот посмотрел на точку с подписью «Эльза» и ничего не сказал — только кивнул.

Позже, когда гости разошлись, а уставшая Лили уснула в одной из спален, Альбус подошёл к отцу. Стоял молча, потом спросил:

— Пап, ты вернёшься к маме?

Гарри долго молчал, глядя в стену.

— Не знаю, сын. Правда не знаю.

— А если она попросит?

— Тогда подумаю.

В тот же вечер в Годриковой Впадине, когда Джинни уже собиралась ложиться, в дверь позвонили.

— Кого ещё принесло? — проворчала Молли, но пошла открывать.

На пороге стояли Билл и Флёр. Билл — с коробкой пирожных, Флёр — с букетом цветов.

— Мы не поздно? — Билл чмокнул мать в щёку. — Решили заехать, проведать.

— Проходите, — Молли посторонилась. — Джинни ещё не спит.

Они прошли на кухню. Джинни сидела за столом, пила чай. Увидев гостей, попыталась улыбнуться.

— Вы чего?

— Соскучились, — Флёр села напротив, положила цветы на стол. — И пирожные привезли. Настоящие французские. Ты должна есть, Джинни.

— Я пытаюсь.

Разговор потёк неспешно, с особенной теплотой, которая бывает только между близкими людьми. Билл рассказывал о работе в банке — смешную историю про гоблина, который пытался обсчитать клиента. Флёр слушала и смеялась, и смех её был лёгким, как звон колокольчиков.

— А мы недавно отмечали день рождения Луи, — сказала Флёр, поворачиваясь к Джинни. — Двадцать первое июня. Он так радовался, когда вернулся из Хогвартса! Мы собрались все — мои родители прилетали из Франции, Виктуар и Доминик, конечно, были. Даже Тедди заходил.

— Тедди Люпин? — переспросила Молли, оживляясь.

— Да. Они с Виктуар очень подружились в этом году. Всё время вместе, не разлей вода. Андромеда говорит, он только о ней и говорит. — Флёр улыбнулась. — Такие милые.

— Это чудесно, — тихо сказала Молли. В глазах её блеснули слёзы светлой памяти.

— А Доминик, — продолжала Флёр, — у неё день рождения девятнадцатого августа. Я очень хочу собрать всех. Всю семью. Чтобы все были вместе. — Она посмотрела на Молли, потом на Джинни. — Вы придёте? Все?

Молли замерла с чашкой в руках.

— Все? — переспросила она шёпотом.

— Да. Я знаю, сейчас трудно. Но мы семья и должны быть вместе. Хотя бы на один день. Ради Доминик.

Молли опустила глаза. По щеке скатилась слеза, которую она не успела смахнуть.

— Я... я не знаю, Флёр. Я бы очень хотела. Очень.

— Никаких «но», — Флёр накрыла её руку своей. — Мы будем ждать вас. Всех. Джеймса, Альбуса, Лили. И тебя, Джинни, если сможешь. И Гарри, если захочет. Двери нашего дома открыты.

— Спасибо, Флёр. Правда, спасибо.

Когда они ушли, Молли долго сидела молча, глядя в одну точку. Потом тихо сказала:

— Она права. Семья должна быть вместе. А мы... мы все разбежались. Джеймс у Гарри, Альбус молчит, Лили плачет по ночам... А ведь есть ещё твои братья и все внуки... Я так мечтала, что мы будем собираться по воскресеньям, как раньше.

— Мам, не надо.

— Надо, Джинни. — Молли посмотрела на неё, и голос её дрогнул. — Я не виню тебя. Но мне очень больно.

Она встала и ушла в свою комнату. Джинни слышала, как за стеной она тихо плачет.

На следующий день Кэти стояла на краю тренировочного поля, сжимая в руке свисток.

Солнце палило нещадно, но она почти не замечала жары. Впервые за два месяца она надела форму тренера — старую, с эмблемой «Паддлмир Юнайтед» на груди. Ткань пахла домом и прошлой жизнью.

Она поднесла свисток к губам и дунула — резко, требовательно. Мальчишки на поле замерли на секунду, потом выстроились в линию, ожидая команд. И в этой секунде Кэти почувствовала, как что-то внутри, перестало кровоточить.

Тренировка пошла своим чередом. Отработка виражей, перехват квоффла, учебный бой за снитч. Один мальчишка — мелкий, вихрастый, с вечно сбитыми наколенниками — выделывал такие пируэты, что Кэти невольно залюбовалась. В нём было то, чего не купишь за деньги: инстинкт полёта.

— Тренер Вуд! — заорал он, подлетая к ней после свистка. — Вы видели? Чистый захват! Мы в субботу играем?

Кэти вздрогнула от слова «Вуд». Но лишь на секунду.

— Играем, — сказала она. — Если не переломаешься до субботы.

Он засмеялся и умчался обратно к команде.

— Тяжело? — Анджелина подошла сзади, встала рядом.

— Тяжело, — призналась Кэти.

— Я к ней ходила. К Джинни.

Кэти кивнула, не удивившись.

— И как?

— Не знаю. Я думала, скажу ей всё, что думаю, и станет легче. А легче не стало. Ни ей, ни мне.

Кэти помолчала, глядя, как мальчишка снова рвётся за снитчем.

— Знаешь, что я поняла за эти месяцы? Ненависть — это тоже связь. Пока ты её ненавидишь, она всё ещё часть твоей жизни. А я устала. Я просто хочу, чтобы она перестала быть частью моей жизни.

— И что будешь делать?

— Не знаю. — Кэти помолчала, глядя на поле. — Наверное, пора начать жить свою жизнь. А не ту, которую у меня отняли.

Она снова поднесла свисток к губам.

Вечером, когда тренировка закончилась, Кэти вернулась домой. Конор ждал её на кухне — сам разогрел ужин, накрыл на стол.

— Ты сегодня поздно, — сказал он.

— Первый день. Много дел.

— Нормально прошло?

Кэти посмотрела на сына. Такой взрослый уже. Такой понимающий.

— Нормально, — сказала она. — Кажется, я ещё на что-то гожусь.

Конор подошёл и обнял её. Просто обнял, уткнувшись носом в плечо.

— Я рядом, мам.

— Я знаю, сынок. Я знаю.

В Годриковой Впадине Молли разбирала старые вещи.

Это была её терапия — когда становилось совсем невмоготу, она брала какую-нибудь комнату и начинала перебирать, складывать, выбрасывать. Порядок снаружи помогал навести порядок внутри.

Сегодня очередь дошла до шкафа в спальне Джинни. Старые свитера, мантии, коробки с детскими вещами — всё это лежало нетронутым с тех пор, как Джинни переехала сюда с Гарри.

В углу, под ворохом одежды, Молли наткнулась на сумку. Старую, дорожную, ещё с той поездки в Швейцарию.

Она открыла её.

Внутри лежало платье — тёмно-синее, в котором Джинни была на том корпоративе. Молли сжала губы и отложила в сторону. А под платьем — книга. Синяя обложка, название «Оливия». Маггловская, судя по виду.

Молли вышла в гостиную, где Джинни сидела с чаем.

— Что это? — спросила она, протягивая книгу.

Джинни взяла её в руки, и лицо её изменилось.

— Я купила её в тот день, — тихо сказала она. — Когда была у Гвен. После первого УЗИ.

— После того, как...

— Да. После того, как услышала сердце.

Она открыла книгу, перелистнула несколько страниц.

— Я тогда хотела сделать аборт. Пришла к Гвен с этим. А она включила сердце. И я услышала... — голос её дрогнул. — Тук-тук. Тук-тук. Быстрое такое, живое. И поняла: не могу.

Молли села рядом, молча.

— Потом я пошла в маггловский книжный. Просто бродила. И увидела это. «Оливия». Женская форма имени...

— Оливер, — закончила Молли.

— Да. — Джинни посмотрела на обложку. — Я купила, не думая. Просто чтобы было. Чтобы помнить.

Она взяла ручку, лежавшую на столе, и на форзаце вывела:

«Эльза Оливия. Сентябрь 2016»

— Ты хочешь так её назвать? — тихо спросила Молли.

— Она будет Эльзой. — Джинни закрыла книгу. — А это... чтобы помнить не его, а тот день, когда я выбрала жизнь дочери.

Молли обняла её. Они сидели так долго, пока за окном не начало темнеть.

Десятого августа Гвен пришла ровно в три, как договаривались. В руках — саквояж с инструментами, на лице — обычное спокойное выражение.

— Жара спадает, — сказала она, проходя на кухню. — Скоро дожди пойдут. Как самочувстие?

— Нормально. — Джинни села на диван, задрала рубашку.

Гвен водила палочкой, смотрела на кристалл, что-то записывала в блокнот.

— Тридцать пять недель, — сказала она наконец. — Ребёнок здоров, в правильном положении. Но ты на пределе, Джинни. Организм истощён. Роды могут начаться раньше срока.

— Я готова, — сказала Джинни. — Пусть начинается.

Гвен посмотрела на неё долгим взглядом, потом перевела глаза на проигрыватель, стоящий на комоде в углу. Рядом лежала стопка пластинок — она принесла их в прошлый раз, как и обещала.

— Слушаешь?

— Каждый вечер, — Джинни чуть улыбнулась. — Альбус теперь тоже. Приходит, садится рядом и просит поставить что-нибудь. Говорит, под винил лучше читается.

— Умный мальчик. — Гвен встала, подошла к проигрывателю, провела пальцем по краю пластинки. — Моя бабушка говорила: «Винил — это не музыка. Это время, застывшее в бороздках. Поставь пластинку — и ты снова там, где был, когда слушал её впервые».

Джинни закрыла глаза. Вспомнила, как вчера Альбус сидел на полу у её кресла, прижавшись плечом к её колену, и они вместе слушали старую маггловскую балладу. Эльза внутри затихла, будто тоже слушала.

— Спасибо, Гвен. За это. И за всё.

Гвен кивнула и направилась к выходу. В коридоре она столкнулась с Альбусом. Он стоял, прислонившись к стене, с книгой в руке — видимо, ждал, когда она закончит.

— Здравствуй, Альбус.

— Здравствуйте, миссис Ллойд. — Он помялся. — Можно спросить?

— Конечно.

— Та пластинка, которую вы принесли маме. С маггловской музыкой. Вы сказали, это называется «джаз». — Он говорил медленно, тщательно подбирая слова. — Я раньше не слушал такого. А теперь... не могу остановиться. Почему так?

Гвен улыбнулась — одной из тех редких улыбок, что пробивались сквозь её профессиональную сдержанность.

— Потому что джаз — это честная музыка, Альбус. В ней нет правильных нот. Есть только те, которые ты выбираешь сам. И если ошибаешься — играешь дальше, и ошибка становится частью мелодии.

Альбус кивнул, будто понял что-то важное.

— У меня есть ещё одна пластинка, — сказала Гвен. — Маггловская. Называется «Kind of Blue». Если хочешь, в следующий раз принесу.

— Хочу, — сказал Альбус. И добавил, чуть тише: — Спасибо.

Он ушёл в свою комнату, прижимая книгу к груди. Гвен проводила его взглядом. Этот мальчик напоминал ей кого-то — может, её саму в детстве, когда мир казался слишком громким, а единственным убежищем были книги и тихая музыка.

На следующий день Джинни исполнялось тридцать пять лет.

Утро началось с сов. Они прилетали одна за другой — большие и маленькие, коричневые и белые, каждая с конвертом в лапках. Лили бегала открывать окно и собирала почту, визжа от восторга.

— Мама! Смотри! Это от тёти Гермионы!

— А это от дяди Джорджа! Там картинка двигается!

— Ой, а это от дяди Чарли! Из Румынии! Тут след драконий вместо подписи!

К полудню на подоконнике собралась целая коллекция. Открытка от Билла и Флёр — с французскими поздравлениями и нарисованным Эйфелевой башней. Открытка от Перси и Одри — официальная, но вежливая, с красивым шрифтом. И ещё десятка полтора — от коллег, знакомых и старых друзей. Все они слали сов, потому что её телефон так и лежал разбитый со дня скандала. Кто-то писал «С днём рождения, держись», кто-то — просто «Поздравляю», и за каждой открыткой, за каждым коротким словом стояло одно: её помнят и ждут обратно.

А потом Лили притащила небольшой свёрток, что-то завёрнутое в простую коричневую бумагу.

— Это без подписи! — объявила она.

Джинни развернула. Внутри оказалась стеклянная баночка с чаем. Липовый цвет, кусочки сушёного апельсина, тонкий аромат мёда. Никакой записки — только чай. Тот самый, который она покупала себе в маггловском магазинчике у вокзала. Она сразу поняла от кого. Лили уже потеряла интерес к свёртку и убежала за новыми конвертами. Джинни ещё секунду смотрела на баночку и убрала в тумбочку.

А потом настал черёд подарков от детей

Альбус подошёл, держа в руках небольшую книгу в мягкой обложке. «Джаз: история и легенды» — гласило название. Маггловская, судя по виду. К первой странице была приколота записка: «Мам, я помню, как ты улыбалась, когда слушала винил. Захотел, чтобы ты улыбнулась ещё раз. Альбус».

Джинни прочитала, подняла глаза на сына — на его серьёзное лицо, на пальцы, которые всё ещё теребили край футболки, — и вдруг поняла: он не просто слушал джаз. Он слушал её.

— Иди сюда, — сказала она и притянула его к себе. Он обнял её крепко, уткнувшись лицом в плечо, как в детстве, когда ему снились кошмары. Только теперь кошмары снились ей.

Лили, приплясывавшая рядом, не выдержала и развернула свой подарок — огромный плакат: «С днём рождения, мамочка!» — и портрет семьи, где все улыбаются, даже Эльза в животе. Пока Джинни рассматривала каждую фигурку, Лили спросила:

— А Джеймс придёт?

— Не знаю, милая.

Он пришёл в полдень, просто открыл дверь, как делал сотни раз до того. В руках — маленькая коробочка.

— С днём рождения, мам, — сказал он и протянул подарок.

В коробочке лежал серебряный кулон в форме сердца. Самый простой, без магии, на тонкой цепочке.

— Это мне? — Джинни смотрела на него с неверием.

— Тебе. — Джеймс мялся, глядя куда-то в сторону. — Я копил. Это недорогое, но... в общем, чтобы ты знала, что я всё равно тебя люблю.

Джинни порывисто обняла его, прижала к себе. Джеймс обнял её в ответ, крепко, как в детстве, когда она была для него всем миром. Он и сейчас не хотел её отпускать.

— Прости меня, — шептала она. — Прости, сыночек.

— Я знаю, мам, — пробормотал он ей в плечо. — Я тоже по тебе скучал.

Артур, пришедший с утра помочь, стоял у окна. Он снял очки и долго их протирал, хотя они были чистыми.

Позже, за обедом, они сидели все вместе: Джинни, Молли, Артур, Джеймс, Альбус, Лили. Ели пирог, смеялись, говорили о пустяках, и на полчаса всем стало легче. Почти как раньше. Почти.

Ночью с одиннадцатого на двенадцатое августа Джинни не спала. Лежала в темноте, глядя в потолок, и перебирала в памяти этот день. Открытки. Джеймс, который обнял. Лили, которая нарисовала семью. Альбус, подаривший книгу.

И чай. Тот самый, липовый, с апельсиновой цедрой и мёдом. Он помнил. Даже сейчас, когда между ними легла пропасть из лжи и боли, он помнил, какой чай она пьёт. Захотелось заварить немедленно, но она заставила себя дотерпеть до вечера, когда дом наконец затих. Теперь чашка стояла на тумбочке, почти пустая.

Эльза толкалась сильно, будто торопилась. Тридцать пять недель. Уже можно. Уже скоро.

Джинни вспоминала.

Как рожала Джеймса. Первого августа — на следующий день после дня рождения Гарри. Он тогда сказал: «Лучший подарок, какой только можно придумать, даже если опоздал на сутки». А сам сидел и плакал, прижимая к груди крошечный свёрток, и руки у него дрожали. Держал её за руку всю ночь, смотрел с такой любовью, что боль отступала.

Как рожала Альбуса. Двадцать второго июня, в день летнего солнцестояния. За окном был самый длинный день в году, и он будто специально выбрал себе самую короткую ночь. Гарри тоже держал за руку, не спал и плакал, когда увидел сына.

Как рожала Лили. Тринадцатого февраля. Вместо дня рождения Луны, к которой они собирались в гости, они поехали в Мунго. Самые лёгкие роды. Гарри смеялся и плакал одновременно, и Лили, услышав его смех, открыла глаза и посмотрела на него.

А сейчас... никого не будет. Пустая палата. Чужие целители. И ребёнок, который станет вечным напоминанием о том, что она разрушила.

Джинни закрыла глаза. В груди заныло.

Она протянула руку к тумбочке, где рядом с чашкой лежала книга. «Оливия». Та самая, которую она подписала именем дочери.

И в этот момент — резкая, рвущая боль внизу живота. Книга выпала из рук и с глухим стуком упала на пол.

Джинни замерла, не дыша. Считала секунды.

Боль отпустила так же внезапно, как пришла.

Она ждала.

Через пятнадцать минут — новая схватка. Сильнее первой.

Джинни села на кровати, обхватила живот руками. Сердце колотилось где-то в горле.

— Началось, — прошептала она. — Началось...

Ранним утром Молли проснулась сама. Материнское чутьё, не обманывавшее её сорок лет.

Она вскочила, накинула халат и побежала в комнату Джинни.

Джинни сидела на кровати, бледная, в поту, сжимая живот руками. На полу, у кровати, лежала раскрытая книга. «Оливия». Страница, на которой она остановилась, была залита утренним светом.

— Джинни? — Молли шагнула к ней.

— Началось, мама. — Голос хриплый, но спокойный. — Кажется, началось.

Молли не тратила время на вопросы. Схватила заранее собранную сумку, накинула мантию на плечи Джинни, подхватив под руку.

— Я вызову Гвен. Мы аппарируем в Мунго. Всё будет хорошо. Слышишь? Всё будет хорошо.

— Я знаю, мама. — Джинни сжала её руку в ответ. — Я знаю.

Августовское небо начинало светлеть на востоке, разгоняя ночную мглу. Воздух наконец посвежел — пахло дождём и травой.

Где-то на Гриммо Гарри ворочался без сна, думая о ней. О данном Лили обещании. О том, что он не знает, хватит ли у него сил его сдержать. В доме Вудов, Кэти обнимала Конора и училась жить заново.

А здесь, на пороге дома, Эльза Оливия торопилась появиться на свет.

Джинни шагнула в зелёное пламя камина и прошептала:

— Больница Святого Мунго.

Пламя взметнулось вверх и поглотило их.