Реквием на янтарном берегу (джен)

Слово «Элеонора», сорвавшееся с его губ, прозвучало не как имя, а как заклинание, разрушившее плотину времени. Я чувствовала, как его руки, все еще сжимавшие мое лицо, задрожали. В его глазах — тех самых черных омутах, которые я знала еще по подземельям Хогвартса — отражалась целая буря. Десятилетия боли, одиночества, запаха котлов и шелеста мантий столкнулись с холодным блеском Китежа и моим синим пламенем.

— Ты... ты здесь, — его голос был надломленным, лишенным той привычной маски Магистра. — Я искал тебя в каждой тени этого проклятого города. Я чувствовал твой ритм в каждом ударе своего сердца, но не смел верить...

Я прижала свою ладонь к его груди. Там, под плотной тканью черного пиджака, его сердце билось в бешеном темпе — соната, которую я наконец-то могла дописать.

— Я вернулась, Северус, — прошептала я, намеренно используя его истинное имя. — Смерть — это всего лишь смена тональности. И теперь мы будем звучать вместе.

Янтарный Лабиринт вокруг нас отозвался торжествующим гулом. Стены вспыхнули ярким золотом, а лед под нашими ногами стал абсолютно прозрачным. Тенебра, обвившаяся вокруг моей шеи, довольно зашипела, чувствуя, как две мощнейшие ауры сливаются в одну.

Но наше воссоединение не осталось незамеченным. Глубоко в недрах лабиринта что-то заворочалось. Древнее Равновесие Кёнигсберга пошатнулось от такой концентрации силы.

— Нам нужно уходить, — Владислав (теперь я знала, что внутри него снова жил Северус) мгновенно взял себя в руки, хотя его взгляд все еще горел нежностью. — Лабиринт не любит, когда в нем пробуждаются такие чувства. Он начнет нас поглощать, если мы останемся.

Мы двинулись к выходу, но теперь наши руки были переплетены. Мои длинные пальцы идеально ложились в его ладонь. Мы шли по коридорам из светящегося янтаря, и я чувствовала, как город под нашими ногами признает наше право на власть. Мы больше не были учителем и ученицей. Мы были соавторами новой реальности.

Когда мы вышли на поверхность, в районе Литовского вала, была уже глубокая ночь. Над Калининградом висел туман, скрывающий шпили старых ворот.

— Завтра в Академии всё изменится, — сказал он, глядя на меня. — Совет почувствует резонанс. Они поймут, что ты — не просто Адель.

— Пусть понимают, — я поправила свое рыжее каре, которое теперь казалось еще ярче в свете уличных фонарей. — Я дочь Кощея. И я больше не собираюсь прятаться.