Снежинка (гет)

Спустя пару дней Миа заметно пошла на поправку. Тёплая баня, заботливый уход, горячий чай с малиной и покой сделали своё дело: щёки снова порозовели, глаза заблестели, а движения стали лёгкими и уверенными. Вскоре она вернулась к работе на кухне — помогала Алексею резать овощи, протирать столы, иногда даже пробовала что‑то испечь по его подсказкам. Казалось, она выглядела даже лучше, чем до болезни: в движениях появилась какая‑то новая уверенность, а в глазах — живой интерес к окружающему. Она стала чуть свободнее разговаривать с Алексеем, иногда даже улыбалась его шуткам. С Женей Миа уже могла простыми фразами рассказать, как прошёл её день:

— Сегодня… хорошо. Суп вкусный. Я… помогала резать морковь.

— Молодец, Снежинка! — хвалил Женя. — Так и освоишь наш язык скоро.

Всё шло хорошо. Но в последние дни Миа начала замечать кое‑что тревожное. Около кухни всё чаще появлялся тот самый солдат — Саша. Он не заходил внутрь, не просил еды, не разговаривал ни с кем. Просто стоял поодаль, прислонившись к стене блиндажа, и смотрел. И взгляд его был какой‑то… недобрый. Тяжёлый, липкий, будто он что‑то прикидывал в уме. Миа старалась не обращать внимания. Может, он просто ждёт кого‑то? Или ему нравится стоять именно в этом месте? Но каждый раз, когда она случайно ловила его взгляд, по спине пробегал неприятный холодок.

Она не поделилась своими опасениями ни с Женей, ни с Алексеем. Наверное, это просто очередной солдат, который всё ещё видит в ней «опасную немку», — думала она. — Или просто смотрит без всякой причины. Не стоит тревожить друзей из‑за пустяков. Но тревога не уходила.

Саша шёл вдоль землянок, засунув руки в карманы шинели. Ему было около 32 лет, он служил стрелком. В кармане лежал потрёпанный снимок: жена, двое сыновей. Один из них уже не вернётся — погиб в прошлом году. Жена писала редко, письма доходили с опозданием, а тоска по дому становилась всё острее.

«Что уж поделать, — думал он, потирая подбородок. — Хочется женщину. Настоящую, живую, тёплую…»

Поварихи — женщины в возрасте, с грубыми руками и усталыми лицами. К ним он не испытывал ничего, кроме уважения за их труд. Медсёстры Катя и Люся — тоже не вариант: обе играли слишком важную роль в жизни лагеря. Обижать их, пугать, навязываться — себе дороже. Да и совесть бы замучила. А тут — молоденькая немка. Совсем чужая. Хрупкая, бледная, с этими светлыми волосами и большими глазами. Она даже не поймёт, что происходит, пока он не сделает всё быстро и тихо. Да и вряд ли сумеет кому‑то что‑то рассказать — русский знает плохо, стесняется, теряется, когда с ней говорят громко.

«Практически идеальная добыча, — усмехнулся он про себя. — Если сделать всё очень тихо, никто и не узнает. А если и заподозрит — кому она пожалуется? Кому поверит командир? Немке?»

Он снова остановился у кухни, сделал вид, что поправляет ремень, а сам незаметно скользнул взглядом внутрь. Миа стояла у стола, резала морковь. Движения аккуратные, сосредоточенные. Свет из окошка падал на волосы, делая их почти серебристыми. Саша сглотнул. Желание становилось всё сильнее, затмевая остатки совести. Он уже начал продумывать план: поймать её где‑нибудь в узком проходе между блиндажами, зажать рот рукой, утащить в пустую землянку… Главное — быстро, тихо, без криков. Никто не услышит. Никто не увидит.

«Завтра, — решил он. — Завтра я это сделаю. Она даже пикнуть не успеет».

Он отвернулся и зашагал прочь, но теперь в его походке появилась целеустремлённость. Улыбка, холодная и жёсткая, тронула губы.

А Миа, ничего не подозревая, положила нарезанные кусочки моркови в кастрюлю, вытерла руки о фартук и повернулась к Алексею:

— Готово?

— Отлично, Снежинка, — улыбнулся повар. — Теперь давай картошку чистить.

Она кивнула, взяла нож и принялась за работу. За окном темнело. Где‑то вдалеке слышались голоса солдат, стук топора, ржание лошади. Всё казалось таким мирным.

На следующий день Саша решил привести свой замысел в исполнение. Рано утром он занял позицию неподалёку от кухни — будто бы для того, чтобы перекинуться парой слов с дежурным, но на самом деле его взгляд то и дело возвращался к кухне, где скрывалась Миа. Он ждал удобного момента: когда девочка выйдет одна, отойдёт подальше от глаз взрослых, свернёт в какой‑нибудь глухой проход… Но день шёл, а возможности так и не появлялось. Миа почти не покидала кухню. Всё утро она провела рядом с Алексеем — помогала ему месить тесто, резать овощи, протирать столы. Повар то и дело поглядывал на неё, улыбался, что‑то объяснял, показывал, как правильно держать нож или замешивать опару. Иногда он даже позволял ей попробовать что‑то сделать самой, мягко поправлял, если она ошибалась. Саша хмурился. Он видел, как Алексей заботливо накрывает её плечи тёплой косынкой, когда она подходит к холодной кадке с водой, как даёт ей кусочек свежего хлеба «на пробу», как смеётся над её попытками выговорить длинные русские слова.

— Да что ж ты всё рядом с ней крутишься… — процедил Саша сквозь зубы, отворачиваясь.

Весь день Миа оставалась под присмотром Алексея. Даже когда она ненадолго вышла вынести ведро с очистками, её сопровождал один из поварят — мальчишка лет пятнадцати. Саша попытался было шагнуть к ней, но в этот момент из кухни выглянул Алексей и громко окликнул:

— Миа, помоги мне с мукой!

Девочка тут же повернулась и поспешила обратно. Саша сжал кулаки и отошёл в сторону.

К вечеру, когда сумерки уже начали окутывать лагерь, у дверей кухни её встретили Женя и Василий.

— Ну что, Снежинка, — весело сказал Женя, — день прошёл?

Миа просияла, закивала и тут же принялась рассказывать — словами, жестами, даже с широкой улыбкой:

— Тесто! Большое тесто! Я месила… — она показала, как разминала ком, — оно липло! К рукам, к столу, даже… — она коснулась своего носа и рассмеялась, — даже сюда!

Василий расхохотался:

— На носу? Вот это да! Настоящий поварской знак отличия!

Он шутливо поклонился, и Миа снова засмеялась, чуть не захлопала в ладоши от удовольствия. Женя смотрел на неё с тёплой улыбкой, потом ласково потрепал по волосам:

— Вижу, день удался. Пойдём, а то скоро ужин, надо успеть подготовиться.

Они двинулись к землянке втроём. Миа продолжала рассказывать — теперь уже про то, как Алексей учил её резать морковь тонкими ломтиками, как она чуть не порезалась, но он вовремя остановил её руку, как они вместе пробовали бульон и решали, достаточно ли соли.

Василий шёл рядом, слушая её щебет, и вдруг заметил, как из‑за угла блиндажа мелькнула чья‑то фигура. Он прищурился, но человек тут же скрылся.

— Странный кто‑то бродит, — пробормотал Василий. — Вроде Сашка, стрелок наш… Чего ему тут?

Но Миа не услышала — она увлечённо показывала, как именно надо держать нож, чтобы морковь получалась тоненькой. Женя кивал, иногда вставлял пару слов, а Василий бросил ещё один взгляд в сторону блиндажа и решил: «Надо будет присмотреть за этим Сашей. Что‑то он слишком часто тут крутится».

У входа в землянку их догнал Алексей. Он нёс с собой небольшой узелок.

— Вот, — сказал он, протягивая его Мие, — тут лепёшки и немного пирога со яблоками. — Ты сегодня хорошо потрудилась, заслужила угощение.

Миа улыбнулась, приняла узелок и поклонилась:

— Спасибо, Алексей! Очень вкусно!

— Ешь на здоровье, Снежинка, — подмигнул повар. — Завтра снова приходи помогать.

Все вместе они спустились в землянку. Внутри уже топилась печка, в воздухе витал запах сухих трав и свежего хлеба. Женя помог Мие снять куртку, Василий подвинул ей стул поближе к теплу.

— Ну, рассказывай ещё что‑нибудь про тесто, — попросил Женя. — Как оно убегало с доски?

Миа засмеялась и начала заново — уже с новыми подробностями и смешными гримасами. Все слушали, улыбались, а за стенами землянки, в темноте, Саша стоял, прижавшись к стене, и сжимал кулаки от досады.

«Ничего, — думал он, сверля взглядом закрытую дверь. — Сегодня не вышло, но я подожду. Рано или поздно она останется одна. И тогда…»

А внутри землянки Миа смеялась, рассказывая, как тесто чуть не убежало с доски, и никто из друзей даже не подозревал, какая тень притаилась снаружи.