Четыре болта (джен)

Ботинки по асфальту, негромко, ровно. Подошвы мягкие, разношенные. Четыре шага, и рука дёрнулась к карману. К подсумку, которого нет.

Лещ остановился. Посмотрел под ноги. Асфальт в трещинах, по краям бурая трава, прибитая последним снегом. Обычный асфальт.

Пошёл дальше. Руки в карманах куртки, серой, из секонда. Рукава коротковаты, запястья торчат. Без рюкзака, без автомата. Спина пустая. Четыре года не ходил без груза, тело помнило лямки, вес, давление на плечи. Сейчас — ничего.

Городок тянулся вдоль дороги: одинаковые пятиэтажки с балконами, на которых сушилось бельё, продуктовый с синей вывеской, аптека за углом. Из подъезда тянуло варёной капустой. Мальчишка проехал на велосипеде, звонок тренькнул, короткий. Женщина с сумками у подъезда. Собака за забором лаяла лениво, в одну ноту.

Обычные звуки.

На Садовую, направо. Двести четырнадцать шагов до ограды. Посчитал. Привычка.

* * *

Кладбище было маленькое, деревенское, хотя самой деревни давно нет, городок подступил со всех сторон и поглотил её вместе с садами и огородами. Забор из серых досок, одна выбита. Калитка на одной петле. Открыта, всегда открыта.

Тихо.

Не зонная тишина, без натяжения, без сигнала, без привкуса металла на языке. Воробьи возились в кустах у ограды, ветер шевелил голые ветки, и откуда-то из-за домов доносился мотор на подъёме, всё это существовало само по себе, не требуя расшифровки.

Тропа между оградами узкая, земля подмёрзшая, хрустела под подошвой. Три ряда от входа. Четвёртая ограда справа.

Крест деревянный, невысокий, по пояс. Сосна, некрашеная, потемневшая от дождей за шесть зим так, что фамилию на жестяной табличке уже не разобрать. «Зинаида Петровна» читается, фамилия нет.

Лещ стоял.

Руки в карманах. Правая на блокноте, привычно. Здесь записывать нечего.

Молиться не умел. С мёртвой говорить незачем. Стоял. Ветер тянул сыростью, мокрой землёй. У соседней ограды куст калины, голый, с остатками прошлогодних ягод, и от него шёл кислый запах, а под ним, глуше, прелая листва, сладковатый тёмный дух. Не зонный. Честный. Земля, которая делает своё дело: принимает мёртвое и перерабатывает.

Присел на корточки. Потрогал крест: дерево шершавое под пальцами, с мелкими трещинами. Не холодное. Сосна держит тепло даже без солнца.

Ставил сам. Шесть лет назад, зимой. Земля мёрзлая, лопата отскакивала, ладони стёрты до мяса. Три часа. Один.

Зинаида Петровна.

Соседка. Но когда мать уходила — на неделю, на месяц, — Зинаида Петровна стучала в дверь. Три удара, пауза, ещё два. Её стук.

«Паша, иди есть.»

Пашка шёл. Щи. Картошка. Хлеб, всегда свежий, из магазина на углу. «Хлеб — это первое дело, Паша. Остальное приложится.»

Остальное не приложилось.

Пенсия три тысячи. Лекарства четыре. Арифметика, в которой не хватало одной цифры. Капельница — двести рублей в день. Месяц шесть тысяч. Пенсия — три. Лещ тогда работал на стройке, по-чёрному. Тысяча в неделю, когда платили.

Платили через раз.

Считал. Всегда считал. Потом, после, считал по-другому: если бы деньги, может, дожила бы. Год, семьдесят две тысячи. Один артефакт из Зоны — сто пятьдесят. Один.

На соседней ограде краска. Голубая, облупившаяся. Такая же была на подоконнике у Зинаиды Петровны. Он отвёл глаза.

Но Зоны тогда не было. Была стройка, была мёрзлая земля и лопата, которая отскакивала.

У основания креста сухая трава, обёртка от конфеты, принесённая ветром. Лещ поднял обёртку, убрал в карман. Разгрёб траву, поправил землю ладонью, пальцами. Земля холодная, влажная, мелкие крошки под ногтями.

Выпрямился. Вытер руку о штанину.

— Пришёл, — сказал.

Тихо. Воробьи. Ветер.

Постоял. Пошёл к выходу.

* * *

Магазин на углу Садовой. Тот же, вывеска новая, двери пластиковые вместо деревянных. Внутри запах хлеба.

Тот же запах: мука, горячая корка, тепло из печи, и он не менялся ни через шесть лет, ни через двенадцать, ни через двадцать.

Лещ взял батон. Белый, в целлофане. Тёплый, из печи.

Кассирша, немолодая, в синем фартуке, пробила, не поднимая глаз.

— Двенадцать.

Положил деньги. Сдача восемь рублей. Убрал в карман.

Вышел.

Батон в руке, тёплый сквозь целлофан. Зинаида Петровна покупала такой же каждый день, в этом же магазине, по дороге домой: белый, свежий, клала на деревянную доску и резала ножом на толстые ровные ломти.

«Ешь, Паша.»

Лещ стоял у магазина. Батон в руке. Нести некуда.

Убрал батон под куртку и пошёл обратно.

* * *

Подъезд. Второй этаж. Дверь не заперта, Нунан не запирает.

Комната на четверых: две койки, раскладушка у стены, матрас в углу. Стол, два стула, чайник. Обои в мелкий цветочек, отстали в углу, под потолком пятно сырости. Окно во двор.

Пахло табаком, «Столичные», горький привычный дым.

Четыре рюкзака вдоль стены. Ботинки у двери, две пары носками к выходу, громовские рядом, поперёк.

Нунан сидел на койке. Спиной к стене, ноги на полу. Левая рука на колене, бинт белый, свежий, Филин перевязал утром. Правой держал ПДА. На подоконнике пепельница, два бычка.

Филин спал на раскладушке, лицом к стене. Дышал ровно, тихо. Грома не было, ботинки на месте, куртки нет.

— Где был? — сказал Нунан.

— Гулял, — сказал Лещ.

Пауза. Нунан посмотрел, секунду, не дольше. Кивнул.

Лещ положил батон на стол. Рядом с чайником, рядом с пачкой макарон и открытой банкой тушёнки. Сел на свою койку. Снял ботинки, носками к двери.

Батон лежал на столе. Белый, тёплый.

ПДА Нунана пикнул. Коротко, входящее.

Нунан взял, посмотрел на экран. Не сразу, подержал в руке секунду, другую. Потом посмотрел.

Лицо не изменилось. Нунан положил ПДА на одеяло, экраном вверх. Не ответил.

Экран светился ещё секунду. Одно слово: «Приезжай.» Погас.

У Нунана кто-то был. Лещ знал, не от Нунана. От запаха: стиральный порошок и что-то тёплое, чужое. Нунан уходил иногда вечером, возвращался утром. Не рассказывал.

Лещ не спрашивал.

У Нунана кто-то ждал. У Грома ни адреса, ни номера, только четвёрка. А у Лёши крест на кладбище и батон на столе, который нести некуда.

За окном шаги, детский голос, далёкий мотор. Обычные звуки.

Филин повернулся во сне. Одеяло сбилось, край свесился. Лещ встал, поправил, не думая, руками. Как делала Зинаида Петровна, когда Пашка засыпал на её диване.

Лёг. Закрыл глаза.

Хлеб на столе остывал.