Наследники Пустоты (гет)

На следующее утро Гарри проснулся с тяжелой, словно налитой свинцом головой. Ночной диалог с портретом Вальбурги Блэк не давал покоя, прокручиваясь в сознании бесконечной лентой. Гарри любил Сириуса. Он помнил его как взрослого, измотанного Азкабаном, но бесконечно преданного человека, готового броситься в бой по первому зову. Тот Сириус был его опорой, его надеждой на семью.

Но Сириус, о котором шепотом и с надрывом рассказывала Вальбурга, был другим. Ему было восемнадцать. Он был дерзким, самоуверенным юношей, который верил, что мир можно перекроить по своему лекалу, просто захлопнув дверь родительского дома. Гарри не мог понять, как можно так легко порвать с вековым наследием. Было ли это проявлением невероятной силы духа или же фатальной неосмотрительностью юности? Сириус тогда не знал, что его ждет холодная камера, предательство друзей и смерть от руки собственной кузины. Он был полон огня, который в итоге сжег его самого.

Спустившись на кухню, Гарри обнаружил, что напряжение в доме достигло предела. За столом сидели все Уизли и Гермиона. Последняя выглядела так, будто находилась на грани нервного срыва: её пальцы беспрестанно теребили край скатерти, а взгляд метался между окном и дверью.

— Что происходит? — спросил Гарри, присаживаясь рядом с Джинни.

За Гермиону ответил Рон, который уныло ковырял вилкой в тарелке:

— Папа сказал, что сегодня придут результаты СОВ. Почта из Министерства будет с минуты на минуту.

— Рон, пойми, это невероятно важно! — вспыхнула Гермиона. — От этих оценок зависит наше будущее! Это определит, сможем ли мы продолжать обучение на ЖАБА, какие профессии нам будут открыты. Это фундамент всей нашей карьеры!

— О да, — протянул Рон, бросив на Гарри многозначительный взгляд. — Война с Тем-Кого-Нельзя-Называть — это так, легкая прогулка. Вот получить «Выше ожидаемого» по Истории Магии — вот это настоящий вызов судьбе.

Гермиона закатила глаза с таким видом, будто молила Мерлина о терпении. Гарри и Джинни не выдержали и негромко захихикали, что немного разрядило обстановку.

Вскоре в окно влетела официальная министерская сова. Гарри отвязал свое письмо, чувствуя, как внутри всё сжимается. На первом пергаменте был список учебников для шестого курса, а на втором — его результаты.

Он бегло просмотрел строчки. Естественно, он завалил Прорицания и Историю магии. На последнем экзамене он физически не мог сосредоточиться — именно тогда его накрыло видение с Сириусом в Отделе тайн. Но когда он увидел «Превосходно» по Защите от Темных Искусств, по лицу скользнула невольная улыбка. По Зельям стояло «Выше ожидаемого» — результат, о котором при Снейпе он даже не мечтал. Итого семь СОВ. Вполне достойно для Регента, чьи мысли были заняты выживанием, а не зубрежкой.

Гарри поменялся табелем с Роном. У друга тоже было семь СОВ, но ни одной высшей оценки — сплошные средние баллы. Впрочем, Рон выглядел вполне счастливым, осознав, что не опозорился окончательно. Гермиона же сидела молча, её руки, державшие пергамент, заметно дрожали.

— Гермиона, ну что там? — Гарри мягко забрал у неё листок.

Все оценки были «Превосходно». Все, кроме одной. По Защите от Темных Искусств у неё стояло «Выше ожидаемого».

Рон прыснул в кулак:

— Ты из-за этого так дрожала? Ой, Гермиона, ну ты даешь! Неужели ты сильно расстроилась, что Гарри в этом году оказался круче тебя?

Гермиона лишь быстро помотала головой. Она не была расстроена успехом друга, скорее её перфекционизм получил болезненный щелчок по носу.

Позже, когда суета на кухне улеглась, Гарри, Рон, Гермиона и Джинни поднялись в комнату, где на стене висел гобелен Рода Блэк. Гарри чувствовал необходимость выговориться. Он рассказал друзьям о последнем занятии с Андромедой, о сравнении Грин-де-Вальда и Волдеморта, а затем пересказал диалог с Вальбургой. Правда, он решил скрыть ночную вылазку к портрету и соврал, что все эти подробности о юности Сириуса ему рассказала Андромеда.

В комнате воцарилась тяжелая тишина. Золотые нити гобелена тускло мерцали в полумраке.

— Гарри, ты не должен так изводить себя, — тихо сказала Джинни. — В жизни не всё так однозначно. Иногда мы видим только фасад, а за ним скрываются трещины, о которых мы и не подозреваем.

— Я категорически не согласна с Андромедой в её оценке Дамблдора! — решительно заявила Гермиона. — Директор всегда хотел как лучше. Он действовал, чтобы помочь маглорожденным, чтобы дать нам шанс в этом мире. Он не мог руководствоваться одними лишь политическими амбициями!

— Я тоже хочу в это верить, Гермиона, — отозвался Гарри. — Но сейчас меня больше волнует Сириус. Как он мог так легко отсечь свои корни?

Рон, который до этого лишь слушал, вдруг подал голос:

— А я, кажется, понимаю Сириуса. Понимаю его желание выделиться, сбежать от этих чопорных предков и вступить в бой. Это же круто! Участвовать в настоящих сражениях, быть под вспышками заклятий, когда ты чувствуешь, что действительно противостоишь злу. Это драйв, Гарри

Гарри стоял у гобелена, чувствуя, как внутри нарастает напряжение от слов Рона. Тот стоял, подбоченясь, и в его глазах горел тот самый азарт, который обычно появлялся перед важным матчем по квиддичу.

— Да поймите вы! — Рон заложил руки за голову, расхаживая перед старинной тканью. — Сириус был героем не потому, что он «правильно кланялся» или учил латынь. Он был героем, потому что послал к черту всё это замшелое болото с их ритуалами и выбрал сторону света. Он выбрал действие! В мире, где Пожиратели Смерти пытают людей, сидеть и обсуждать тонкости геральдики — это трусость. Дамблдор дает нам шанс бороться. И да, Гарри, участвовать в настоящих дуэлях, чувствовать мощь магии, которая защищает невинных — это круто. Это то, ради чего стоит быть волшебником.

— «Круто», Рон? — Гермиона сделала шаг к нему, и её голос опасно задрожал. — Ты называешь это «драйвом»? Ты говоришь как человек, который перечитал героических романов, но забыл, как пахнет жженая плоть после «Бомбарды»! В Отделе тайн мы выжили только чудом.

— При чем тут цена? — вскинулся Рон. — Свобода всегда стоит дорого! Дамблдор единственный, кто заступился за таких, как ты, Гермиона. Ты хоть понимаешь, что если бы не его реформы в Министерстве и школе, тебя бы здесь вообще не было? Тебе бы не дали палочку в руки! Старые Роды, о которых так печется твоя Андромеда, Гарри, веками строили заборы вокруг своих знаний. Они превратили магию в закрытый клуб для избранных. Дамблдор же делает её доступной, он разрушает эти сословные границы.

— Он не просто «разрушает границы», Рон, он выкорчевывает фундамент! — Гермиона вскинула табель СОВ, словно щит. — Я защищаю Дамблдора, когда речь идет о правах маглорожденных, но я начинаю понимать, о чем говорит Андромеда. Если ты убираешь из образования историю Родов и основы этикета, ты не делаешь нас равными. Ты делаешь нас слепыми! Мы приходим в этот мир, не зная его законов, и поэтому совершаем ошибки, которые приводят к войнам. Мы нарушаем баланс, который строился тысячелетиями, просто потому что нам кажется это «справедливым». Но магия не всегда подчиняется человеческой морали, Рон. Она подчиняется законам крови и ритуала.

— О, ну конечно! — саркастично выкрикнул Рон. — Теперь ты заговорила как Малфой. Может, нам еще начать измерять чистоту крови линейкой? Дамблдор создает систему, где важен талант, а не то, сколько колен твоих предков похоронено в золотых гробах. Это называется прогресс. А то, что вы обсуждаете — это реставрация тирании. Если Гарри начнет играть по их правилам, он станет таким же, как они — холодным, расчетливым и помешанным на власти.

— Рон, ты не понимаешь! — Гермиона почти кричала. — Чтобы победить тирана, не обязательно становиться им, но обязательно понимать, как он мыслит! Если аристократия пошла за Волдемортом, потому что Дамблдор лишил их голоса в Визенгамоте и закрыл их родовые дисциплины в Хогвартсе, то это политическая ошибка Дамблдора! Он не оставил им выбора. И Сириус... Сириус стал жертвой этой же ошибки. Его превратили в изгоя в собственном мире.

— Плевать я хотел на их «выбор»! — Рон махнул рукой, едва не задев лампу. — Есть добро, и есть зло. Сириус выбрал добро. А остальное — чепуха для тех, кто боится запачкать руки в настоящей драке. Выжили — и ладно. Остальное не важно. Победителей не судят!

Гермиона замерла, её лицо побледнело от возмущения.

— «Победителей не судят»? Это девиз Грин-де-Вальда, Рон, а не гриффиндорца. Мне нужно найти кота... Я больше не могу слушать это невежество. Ты просто не хочешь видеть дальше собственного носа!

Она развернулась на каблуках и вылетела из комнаты.

— Ах, ну конечно, чуть что — сразу за котом! — крикнул Рон ей вслед. — Ты просто не признаешь, что я прав! Эй, Гермиона, вернись, ты опять идешь на чердак, а кухня в другой стороне!

Он бросился за ней, продолжая на ходу возмущенно доказывать, что «политика — это пыль, а крепкое заклятие — это аргумент». Дверь с грохотом захлопнулась, оставив Гарри и Джинни в звенящей тишине.

Тишина, воцарившаяся в комнате после ухода Рона и Гермионы, была не пустотой, а плотным, почти осязаемым пространством, в котором еще вибрировали отголоски их спора. Гарри чувствовал себя так, словно его вытащили из бушующего океана на узкий, зыбкий берег. Золотые нити на гобелене Блэков тускло мерцали, отражая свет одинокой лампы, и выжженное имя Сириуса казалось черной дырой, поглощающей остатки его уверенности.

— Гарри, — голос Джинни прозвучал мягко, разбивая кокон его мыслей.

Он не сразу нашел в себе силы обернуться. Ему казалось, что если он посмотрит на нее, она увидит всю ту неразбериху, которая творилась в его душе. Но Джинни уже была рядом. Она не стала ждать — она просто сократила дистанцию, и Гарри почувствовал тонкий, едва уловимый аромат её волос: смесь цветочного шампуня и чего-то неуловимого, напоминающего запах разогретой солнцем травы на поле для квиддича. Этот запах был самым реальным и правильным во всем этом мрачном доме.

Когда она взяла его за руку, Гарри вздрогнул. Её пальцы, тонкие, но сильные, переплелись с его собственными, и это простое приземленное действие подействовало лучше любого успокоительного зелья.

— Посмотри на меня, — попросила она.

Гарри поднял глаза. В полумраке комнаты её взгляд казался необычайно глубоким, светящимся той внутренней силой, которой ему самому сейчас так не хватало. В ней не было сомнений Гермионы или слепого упрямства Рона. Была только она — Джинни.

— Ты не должен нести этот мир на своих плечах в одиночку, — прошептала она.

Джинни подалась вперед, и Гарри почувствовал тепло, исходящее от неё. Она приподнялась на цыпочках, её свободная рука легла ему на затылок, пальцы запутались в его вечно растрепанных волосах, слегка потянув вниз. Гарри замер, его сердце сделало мощный, болезненный толчок и, казалось, остановилось.

Поцелуй начался почти невесомо — легкое, осторожное касание губ, словно она давала ему последний шанс отстраниться, вернуться к своим Лордам, Регентам и учебникам латыни. Но Гарри не хотел отстраняться. Напротив, в этот миг он осознал, что это единственное, что ему по-настоящему нужно.

Он ответил на поцелуй, сначала неуверенно, а затем с внезапно вспыхнувшей жадностью. Все те страхи, которые копились в нем с начала лета, вся горечь утраты Сириуса и тяжесть ответственности перед Родом выплеснулись в это движение. Он притянул её к себе, его рука легла на её талию, чувствуя под тонкой тканью тепло её тела.

Это не было похоже на тот неловкий, мокрый поцелуй с Чжоу Чанг под омелой. В этом жесте было признание, была поддержка и та дикая, неисчерпаемая жизнь, которой дышала Джинни. Гарри чувствовал вкус её губ — сладковатый и дразнящий. Весь мир вокруг перестал существовать: исчезли пыльные портреты, замолчали тени предков, и даже тиран на троне и старый директор в своем кабинете стали лишь блеклыми декорациями.

Для Гарри время растянулось. Он чувствовал, как бешено колотится её сердце под его ладонью, как её дыхание смешивается с его собственным. Это был момент абсолютной тишины и абсолютного присутствия. Поцелуй становился глубже, увереннее, превращаясь в бессловесный договор: что бы ни случилось за стенами этого дома, какие бы маски ему ни пришлось надевать перед Андромедой или Визенгамотом, здесь, с ней, он мог быть просто Гарри.

Когда они, наконец, отстранились друг от друга, оба тяжело дышали. Джинни не опустила взгляд, она смотрела на него с торжествующей и одновременно нежной улыбкой, а её щеки горели ярким румянцем. Гарри почувствовал, что его ноги едва держат его, но в голове впервые за долгое время стало удивительно ясно.

— Я рядом, Гарри Поттер, — повторила она, и на этот раз это звучало не как обещание, а как свершившийся факт.

Гарри стоял неподвижно еще несколько минут после того, как Джинни, подарив ему на прощание мимолетную улыбку, ускользнула из комнаты. На губах все еще горело покалывающее ощущение ее тепла, а в груди, там, где раньше зияла холодная пустота, теперь пульсировало что-то живое и защищенное.

Медленно, словно во сне, он подошел к высокому узкому окну и отодвинул тяжелую пыльную штору. Грязное стекло разделяло два мира. Внутри — полумрак древнего дома, запах старой магии и недавний вкус первого настоящего счастья. Снаружи — ночной Лондон, раскинувшийся под тяжелым серо-фиолетовым небом.

Город казался обманчиво спокойным. Огни фонарей дрожали в туманной дымке, редкие машины скользили по мокрому асфальту, а в окнах магловских домов горел уютный желтый свет. Люди там жили своей обычной жизнью, не подозревая, что ткань их реальности истончается с каждым днем.

Но Гарри, благодаря урокам Андромеды и рассказам Вальбурги, теперь видел больше. На горизонте, там, где небо сливалось с нечеткими силуэтами крыш, собирались тяжелые, неестественно черные тучи. Воздух казался наэлектризованным. Это не была обычная гроза — это была магия, темная и тяжелая, которая медленно, но неотвратимо накрывала страну. Предчувствие большой беды, политических потрясений и грядущих смертей висело в воздухе, как запах озона перед ударом молнии.

Там, в темноте, его ждали дебаты в Визенгамоте, холодные взгляды Пожирателей Смерти, древние ритуалы и битва, в которой ему суждено было стать либо щитом, либо жертвой. Весь груз ответственности Регента двух Родов снова опустился на его плечи, но теперь он не казался таким неподъемным.

Гарри прижал ладонь к холодному стеклу. Контраст был разительным: за его спиной осталась нежность и поддержка Джинни, а впереди простиралась буря, готовая стереть с лица земли старый мир. Но впервые за долгое время Гарри не боялся шторма. У него появился якорь. У него появилось то, за что стоило бороться не по приказу директора, а по собственному выбору.

Гроза была уже близко, но Гарри Поттер был готов встретить её с поднятой головой.