В диапазоне между (гет)

Приятного чтения ❤️

Лёгкие взорвались болезненным вздохом, разрывающим ткани трескучей болью. Горло жгло от сухости и соленой воды одновременно, глотка чесалась, будто по внутренностям кто-то ползал. Уши заложило хлопком воды, а вонючая рваная ночнушка прилипла к телу, сползая с бёдер по склизкой грязи долгое время немытого тела. Убрать налипшие на глаза волосы не было сил, онемевшие конечности безвольными тряпками лежали на грязном песке, который мгновенно промок под тяжестью тела девушки и цепей. Вдохи давались тяжело, искрясь горячими взрывами в грудной клетке, и она старалась дышать как можно мельче, не позволяя себе вздохнуть полными лёгкими. Солнце светило, раздражая закрытые глаза, высушивая остатки капель морской воды. Где-то недалеко гремели какие-то ящики, переговаривались люди, чайки надрывно кричали над шипящим морем. Вокруг была жизнь. Она кипела, обыкновенная, бытовая, мирная жизнь на относительно обычном и мирном острове. Жизнь, в которой люди могли смеяться, недобро язвить кому-то в ответ, обижаться, давать отпор. Могли жить. Она теперь тоже снова могла жить.

Девушка приоткрыла глаза, потерянно глядя на высокое полуденное небо. Чистое, ярко-голубое и такое долгожданно-свободное, что она невольно задержала дыхание, осознавая произошедшее. Проклятый вонючий трюм был позади, безумные садисты и невольные мученики тоже остались где-то в недавнем прошлом. В груди навязчиво заскребло, а горло сжалось тягучим, тёплым кольцом от серого облегчения. Радости не было, лишь усталая, закостенелая расслабленность, и осознание, что она это пережила. Пережила. Больше такого не повторится, больше она никогда в жизни не ступит на гладкие доски палубы кораблей, больше она никогда не услышит хлопание парусов где-то над головой. Она не будет знать, какого это, попасть в шторм не в трюме, не будет знать, как с ним бороться, никогда не улетит за борт, подскачив на какой-нибудь особо крутой волне. Никогда. Ни за что. Ни за что больше не будет терпеть корабельную качку и издевательства над собой, над другими людьми. Горло окончательно сжалось и девушка сухо кашляюще заскулила, чувствуя, как по виску скатывается мелкая слеза и растворяется в колтунах слипшихся волос. Говорит, что не будет терпеть издевательства, но почему-то даже понятия не имеет, как будет себя от них защищать. Как подтверждать свои слова? Чем? Простое желание и обида ничем не помогут, нужны навыки, действия, нужна сила, власть, деньги — всё, нужно абсолютно всё, чего у неё сейчас не было. От запоздалого отката эмоций во рту стало как-то слишком горько, а голова налилась звенящим свинцом. Она немигающе смотрела в яркое небо и беззвучно рыдала, прокручивая в голове всё своё невольное путешествие.

— Дышать не забывай, хозяюшка, — откуда-то сзади раздалось неаккуратное ехидное замечание. Кривь нагнулся над лежащей девушкой, перекрывая вид на небесное полотно. Тени подчеркнули массивный подбородок, широкие скулы, а глаза сощурились в насмешке. Девушка, глядя в беззаботный взгляд чёрта, только скривилась от отчаянной злости. Его бодрый вид сейчас будто отправлял воздух вокруг них. Слёзы уже затекли в уши, отрезвляя ненавязчивым холодком, уголки рта ещё больше искривились, открывая вид на слегка стучащие зубы.

— Да ты!.. Я дышу! А ещё я боюсь и плачу о своей судьбе, если ты не заметил! Как ты вообще можешь сейчас улыбаться?! — она дёрнула рукой, силясь попасть по ногам чёрта, но тот лишь спокойно отшагнул назад под резкий звон цепей. — Как ты можешь быть так спокоен? У меня стресс и начинается истерика!

— Я прекрасно вижу, что у тебя стресс и истерика. Только ни стрессом, ни истерикой ты не улучшишь своё положение. Я не могу гарантировать, что теперь пираты тебя не хватятся, — флегматично ответил чёрт, наклоняясь обратно к девушке. — Вставай, бери себя в руки и готовься.

Джена не ответила. Она смотрела в горящие красные глаза напротив и пыталась себя успокоить. Чёрт был абсолютно прав, медлить и разлёживаться на песочке она никак не могла себе позволить, но и заставить себя критически мыслить тоже не могла. Эмоции, переживания, которые она держала в себе всё время, что плыла с работорговцами, рвались наружу неконтролируемым потоком. От их переизбытка начинало подташнивать и сводить живот, глаза застилала бесконечная пелена слёз, а губы то и дело дёргались, расплываясь в гримасе отчаяния. Она прекрасно понимала, что надо что-то делать. Она прекрасно понимала, что самое страшное уже позади, и можно вздохнуть полной грудью, не оглядываясь на других людей, не ожидая порки за слишком дерзкий взгляд, за неуместное слово или, наоборот, за молчание. Можно было встать на ноги и идти куда угодно! Логтаун — большой и достаточно богатый туристический город, тут живут люди, тут можно обратиться за помощью. Всё начинает налаживаться. Но на душе было премерзко, будто кто-то измазал сердце тягучим гуталином, и его запах пропитал всё тело, растекаясь по клеточкам чёрной несмываемой массой, и мозг просто не был способен пересилить это напряжение.

Девушка резко зажмурилась, слабо сжимая кулаки и поджимая пальцы на ногах. Она судорожно втянула воздух, будто заново изучая возможности своих лёгких, и медленно выдохнула под счёт. «Он прав. Он чертовски прав. Сейчас надо… надо встать. Потом снять цепи. Потом в какую-нибудь гостиницу, где дадут отлежаться, а оплачу как-нибудь попозже. Пираты же здесь частые гости, точно должны быть какие-нибудь сговорчивые хозяева. Давай, блять, вставай, от тебя и так воняет, как от бомжихи, не хватало ещё и соответствующий образ жизни начать вести. Потом поплачу» Под собственные уговоры Джена медленно села на песке, утирая слёзы относительно чистым сгибом запястья, и постаралась отдышаться, глядя на далёкий горизонт. Тело подрагивало от слабости и тяжести металла, желудок сводило голодом, и каждое движение давалось с колоссальными усилиями.

— Встала я, встала. — После длительного молчания наконец раздражённо ответила девушка. Она уперлась руками в полусогнутые колени, разглядывая сбитый маникюр, расцарапанные и припухшие пальцы и старые бледные шрамы на фалангах. — К чему готовиться-то предлагаешь? — и она мрачно зыркнула в сторону расслабленной фигуры чёрта, который наблюдал за действиями своей новой хозяйки слегка наклонив голову в сторону и спрятав руки в глубоких карманах чёрного кожаного плаща.

— Готовиться жить дальше. Ты же не собираешься провести все свои оставшиеся дни на далёкой свалке за чертой города? — И Кривь растянулся в насмешливом оскале, издевательски подняв брови. Джена на это лишь тихо цыкнула и вернула взгляд обратно к горизонту, сдерживая очередные колкости и ругань. Сейчас было не до разборок с чёртом, да и он верно подсказывал, так что весь фарс эмоций выглядел бы глупо и абсолютно бессмысленно. Да и показаться слабохарактерной капризной истеричкой перед Кривем девушка хотела в последнюю очередь, всё-таки в ней ещё оставалось понятие о собственной чести, достоинстве и прочей лабуде, о которой она всегда тряслась раньше. Посидев ещё пару минут, гипнотизируя спокойное море, девушка, собравшись с силами, встала и, шатаясь, пошла к водной глади.

— Отвернись. Мне надо смыть с себя эту грязь хоть как-то, — негромко буркнула она, не поворачиваясь к чёрту. Она не стала проверять, выполнил ли тот её просьбу, всякое стеснение притупилось за те жуткие дни в стенах трюма и будто стёрлось, оставляя лишь понятие о необходимости и срочности дела.

— Тут вода не самая чистая… — вяло отозвался Кривь. — Свалка же, хозяюшка. Почти помои. Не брезгуете? — в приглушённом голосе слышалось смиренное сомнение, но чёрт будто и сам не особо переживал за чистоту воды. Так, уточнил для проформы и замолчал. Он знал, когда нужно говорить, а когда — молчать. Сейчас было время молчания. Волны лизали берег, оставляя на песке полосы пены, грязной, маслянистой, с вкраплениями мусора. Вода здесь, у дальней свалки, была не лучше трюма — воняла тиной, мазутом и чем-то кислым, напоминающим гниющие овощи.

— Мне сейчас хоть какая подойдёт, — скидывая многострадальную ночнушку ответила девушка, осторожно ступая в мутноватую воду. По телу пробежалась толпа мурашек, стоило ей зайти по колено, и Джена скривила лицо от жжения солёной воды в ранах. Куда-то далеко заплывать сил не было, цепи, позвякивая от каждого движения, тянули конечности вниз. Она медленно опустила ладони в воду, разводя их в стороны и убирая от себя подальше какие-то тканевые лохмотья, куски потемневших водорослей, и мысленно сжималась от неприязни. «Хоть и сказала, что любая подойдёт, но… я ж даже своих ног не вижу, она грязнющая до ужаса! Боже мой, поскорее бы просто хотя бы смыть налипшую вот эту вот срань, а потом, может, повезёт и я чистую найду где-нибудь…» Она прошла чуть глубже, всё ещё разводя руками водную гладь, и брезгливо прищурилась, чтобы не так ясно видеть, какой водой она сейчас моется. «Всё это уже было в трюме, — напомнила она себе. — Ты лежала в луже мочи и грязной воды. Ты не умрёшь от прикосновения к мусору». Через пару минут пришлось гнать из головы новые мысли о бактериях, которые обязательно есть в этой воде, что они, наверное, попадут в раны, кожа покроется покраснениями, сыпью, язвами… «И я умру от заражения крови через три дня. Да блять! Не думать об этом! Не думать!»

Она остервенело тёрла кожу руками, пытаясь смыть многодневную грязь. Попыталась распутать волосы пальцами — бесполезно, они свалялись в такие колтуны, что оставалось лишь побриться налысо, и то, девушка не была уверена, что стала бы лучше выглядеть. Она ныряла с головой, выныривала, отплёвывалась и снова тёрла, тёрла, тёрла. Вода вокруг неё становилась лишь мутнее, ноги хлюпали по вязкому илистому песку, поднимая пыль в воде ещё больше. «Я не становлюсь чище, — с горечью подумала она. — Я просто перемешиваю грязь с водой! Результат нулевой. Нахера я вообще сюда полезла??». Внутри поднималась злость на себя, на свою беспомощность, на то, что она не может даже нормально помыться в этом проклятом мире.

— Хозяюшка, а ты чего злая такая? — издевательски внезапно проговорил чёрт. Джена резко обернулась к нему через спину. Кривь стоял в пол-оборота, держа руки в карманах, и странно лыбился, беспардонно разглядывая девушку. Такое отношение могло бы кольнуть её, если бы в этот момент она не была такой уставшей, отчаявшейся и действительно злой. Она выгнула бровь и уже собралась ответить что-нибудь язвительное, но чёрт опередил, кивая в её сторону головой. — Посмотри.

Она закусила язык и безучастно огляделась вокруг, думая, что Кривь так решил себя развлечь, только вот дальнейшие возмущения застряли где-то в горле от увиденной картины. Вода вокруг неё стала прозрачной.

Не везде — лишь вокруг, на расстоянии вытянутой руки, но муть исчезла. Мусор отодвинулся, будто кто-то невидимый оттолкнул его, а она видела дно: песок, камни, обрывки водорослей. Чистое дно. В чистой воде.

— Что… — начала она и замолчала, с лёгким щелчком зубов закрыв рот. Вода оставалась прозрачной, сколько она ни оглядывалась, граница мути держалась на расстоянии метра от неё, как невидимый купол, который будто не пускал к ней всю грязь прибрежной воды.

— Это я, что ли? — Спросила она шёпотом, ошарашенно проводя рукой по кристально-чистой глади. Она перевела поражённый взгляд на чёрта, вернулась к своим рукам, потом опять на чёрта. Кривь стоял на берегу, смотрел на неё красными глазами и тихонечко хихикал. Его явно забавляла вся ситуация, и чёрт не стеснялся демонстрировать это своей хозяйке. Она пару раз проморгалась, чтобы убедиться, что её не глючит. — Ашалеть… Так, а ну отвернись!

«И как я это сделала? Что-то подумала? Как-то повлияла? Что из моих действий помогло?» мысли роились, вытесняя переживания, и девушка начала по новой намываться в уже чистой воде, сдирая с себя слой за слоем застаревшую грязь. «Как в Байкале, честное слово…»

Она двинулась вперёд, и стоило ей сделать несколько шагов с центра своего невидимого купола, как муть воды двинулась за ней, втягиваясь в толщу воды как чернила. Купол за ней не последовал, начав постепенно растворяться и пускать грязь обратно к девушке. От такого она резво выбежала из воды, наплевав на грацию, и развернулась на берегу, внимательно вглядываясь в воду. Того чистого островка будто и не было, он пропал, мгновенно затянувшись привычной тошнотворной массой, и девушке оставалось лишь чесать в затылке в недоумении. В скором времени она опомнилась, накинула на себя грязную потасканную ночнушку и развернулась к широкой спине Кривя, который ответственно рассматривал отдалённые крыши Логтауна.

— Я всё, — немного замявшись, проговорила девушка. Чёрт лениво развернулся к ней, с тем же выражением счастливой беззаботности на лице, и оглядел девушку, задерживая взгляд на кандалах. Она вслед за ним опустила взгляд на свои руки и нахмурилась в задумчивости. — Ты можешь мне с ними помочь?

Кривь посмотрел в упор в глаза девушке и выражение его лица, такое спокойное и слегка игривое, плавно помрачнело и еле заметно дрогнуло, как зеркальная гладь от удара. Он глубоко вздохнул, поведя плечами, прикрыл глаза и немного откинул голову назад, переводя взгляд куда-то в небо.

— Не могу, хозяюшка. Железо… не для нас, скажем так.

— Да ладно. Боишься железа? — Девушка удивленно разглядывала напряженного черта, с образа которого в мгновение слетела вся дымка беспечности и расслабленности. Она явно начала разговор о чём-то неприятном для Кривя, но останавливать этот диалог не собиралась.

— Не боюсь, — он смурно помолчал, подбирая слова. — Оно — как мы. Холодное, мёртвое, из того же мира, куда мы уходим, когда не служим. Прикоснуться к нему — значит напомнить себе, что мы… ммм… не живые. — Он поднёс руки к лицу и устало потёр переносицу, вразвалочку неторопясь приближаясь к Джене. Юркий хвост шустро обвился вокруг ближайшей цепи, приподнимая металл над землёй. — Я не умру, если как-то до него дотронусь, но это очень… — хвост заметно дрогнул от чего-то, отличного от примитивного страха. — Это больно, хозяйка, — на усталом выдохе сказал он тихо. — Не телом — тем, что внутри. Чего у нас нет, но что ноет, когда рядом железо. Тебе это может показаться немного странным и непонятным, но лишь потому, что ты — живая. Вы, люди, не чувствуете того, что чувствуем мы. Для вас железо это просто металл, для нас — напоминание о том, что мы не должны были быть здесь.

— Где — здесь? — Девушка наблюдала за переменчивым настроением чёрта, сидя песке и неторопливо ковыряя замочную скважину на одной из рук каким-то ржавым гвоздём, подобранным у ближайшего косого ящика.

— В мире живых. Мы же из Нави, хозяюшка, а Навь, она везде одна. Из мира мёртвых, который у вас называют "тем светом". Железо тоже оттуда, оно рождается под землёй, в темноте, где нет солнца. Когда мы касаемся его, мы чувствуем, ну, наверное, пустоту. Там, где у вас душа.

Джена молчала, смотрела на цепи, на свои стёртые запястья. На чёрта, который мог, но не хотел лишний раз касаться железа не потому, что оно обжигает, а потому что оно напоминает ему о смерти, о какой-то иррациональной боли, которой в понимании девушки у чёрта быть не должно. Она вставила гвоздь поглубже в скважину замка и надавила, поджимая губы от усердия.

— А что насчёт соли? Я знаю, что она тоже как-то отталкивает вас. А морская вода? С ней вы в каких отношениях? — раздался глухой щелчок и первый железный наручник треснул, раскрывшись на две половинки, тяжело падая на грязный песок. Девушка облегчёно выдохнула, разгибая затёкшее запястье и проходясь кончиками пальцев по царапинам и припухлостям на руке. Она перевела задумчивый взгляд на скуксившегося чёрта, который сейчас разглядывал морскую гладь каким-то пренебрежительным взором.

— Соль не переносим, жжётся, как огонь. Ты знала, что когда-то твоих коллег в Венеции казнили, вывозя в далёкое море? Топили в солёной воде, веря, что она настолько вредна, что человек растворяется в ней, как в какой-то кислоте. — И Кривь ехидно зыркнул в сторону девушки, которая пыталась отдышаться и приняться за освобождение второй руки. Джена скептично подняла бровь на замечание чёрта.

— Ты тему-то не переводи. Раз я — твоя хозяйка, то должна знать твои слабости и от чего ты можешь пострадать. Иначе какая из меня "хозяюшка"? — съязвила в ответ девушка, снова беря гвоздь и начиная ковыряться во втором наручнике. Кривь снова помрачнел, явно недовольный продолжением допроса, и повернулся обратно к морю, изредка дёргая кончиком выглядывающего из-под кожаных полов плаща хвоста.

— Солёная вода — слабый яд. Если долго в ней плескаться, то рано или поздно помрёшь. Тоже не мгновенная смерть, всё-равно крайне неприятно, но терпимо. Если меня обсыпать солью, я уйду в Навь. Если бросить в мешок с солью — мне будет очень больно, но морская вода — другое. В ней соль растворена, её концентрация мала. Она не жжёт, она… высасывает силу, — продолжал лениво пояснять Кривь, неторопливо двинувшись вдоль берега, иногда легонько пиная мелкий мусор у себя на пути. — Медленно, по капле. Мы не тонем, мы не можем утонуть, мы же не живые, но долго находиться в море для чёрта всё равно, что для человека лежать в ледяной воде. Можно, если нужно, но приятного мало. И если задержаться — ослабеешь, станешь почти бесплотным.

— Поэтому вы… не путешествуете… по морю? — Прерывисто спросила девушка, отвлекаясь на вздохни, постоянно надавливая на гвоздь, пытаясь разломить и второй железный наручник.

— Почему же нет? Очень даже путешествуем, на кораблях. Это другое. Между нами и водой есть дерево. Но если упасть за борт… — он передёрнул плечами. — Лучше не падать… Но лично я море не люблю больше потому, что с водяными не лажу. — И он оценивающе глянул на Джену, ожидая реакции на свои слова. Девушка же была сосредоточена на цепях, и не подняла головы в ответ, но незамедлительно, заметив молчание со стороны чёрта, откликнулась:

— А что не так с водяными? — прокряхтела она, чуть ли не всем весом давя на гвоздь и краснея от напряжения. — Духи рек и озёр. Разве они… имеют какое-то отношение к морям? — Кривь на это лишь странно фыркнул, отвернувшись.

— Ещё какое! Особенно здесь, где их владения распластались практически по всей земле. Возомнили себя владыками мира… — и недовольно сплюнул в кромку воды, возвращаясь к девушке. — Давняя история. Мы с ними не ладили, когда ещё Боги по земле ходили, при чём и по нашей, и по этой. Водяные считают нас грязными сухопутными, которые мутят их воду, а мы думаем, что они — мокрые, склизкие, и вообще рыбой воняют. — Дойдя наконец до девушки, он на последних словах вырвал из её рук гвоздь и одним резким движением стукнул по наручнику, который в секунду разломился на три кусочка, ссыпаясь с многострадального запястья девушки. Та же замерла от неожиданности, подняв брови в выражении "ничего не знаю, моя хата с краю". Кривь же, будто наплевав на собственные слова о неприятии железа, с упоением стучал по скреплённому на ногах девушки железу, продолжая свой монолог:

— Вот последний раз виделся с одним выродком лет эдак тридцать назад, я тогда сидел на каком-то матросе с торгового судна. Попали в шторм, люди шарахались кто где по кораблю, суетились, и тут выскакивает на палубу эта треска нечищенная. Зыркает так на меня, старый, мокрый, и шипит что-то "не место тебе здесь, убирайся, пока цел". — Чёрт начал кривить ртом, пародируя речь того водяного, а Джена молча наблюдала за ним, внутренне поражаясь этой стороне чёрта, о которой даже не догадывалась. Черти же хитрые, подлые, всемогущие существа, а тут внезапно оказывается, что они и соли бояться, и с водяными враждуют. Она поджала губы и глянула на горизонт, вникая в рассказ чёрта.

— И ты что? — спокойно спросила девушка под мерных хруст очередного железного кольца.

— А что я? Я — чёрт! Я гордое, сильное, бесстрашное существо! Сказал: "Плыви своей дорогой, мои дела тебя не касаются!" — Кривь покачал головой, и девушка увидела в его глазах что-то, похожее на старую, незаживающую обиду. — А этот разозлился. Схватил корабль за днище и как начал трясти, собака. Доски трещали, мачты гнулись,

матросы кричали. Я хоть и держался, но ослабел — воды налилось вокруг солёной, как будто окунули с головой, я будто заново стал малолетним, ни на что не способным чертёнком. Корабль потонул, моё пастбище пошло ко дну, и меня за ним потянуло. А эта рыбина в воде, наоборот, только сильнее. — Треснуло последнее крепление цепей и Кривь яростно откинул гвоздь в ближайшую гору мусора, тряся рукой, будто скидывая с неё капли воды, корчась от недовольства. Он встал, отряхнул полы плаща, и глубоко вздохнул, возвращая себе напускное умиротворение.

— И чем кончилось? — Деланно спокойно поинтересовалась девушка, растирая красные щиколотки.

— Вместе с кораблём на дно пошли мешки золота, товар, всякая всячина, которую везли. Водяной любит золото. Отвлёкся, похватал мешки и ушёл на дно. А я поклялся больше не плавать по морям. Но, как видишь… — И он развёл руками, поджимая рот в снисходительной ухмылке.

— Понятно всё с тобой и со всей вашей честной братией. Мало в мире разборок между дозорными и пиратами, в них ещё лезут выяснять отношения и черти с водяными. Я даже не удивлена, наоборот, становится понятно, отчего погода на ГрандЛайне, по словам людей, жуткая и непредсказуемая. — И Джена потянулась, переваривая полученную информацию. Лешие, болотники, черти, водяные — да тут мир полон не то, чтобы особо опасных пиратов, он полон особо опасных нечистых тварей, о существовании которых никто даже не подозревает, но которые без задней мысли лезут друг к другу, губя своими действиями непричастных людей! «А вы всё — стихия, стихия… вон она, стихия, только острого козырька и сигаретки не хватает. Страшно, итить твою мать…» И девушка снова повернулась к морю, разглядывая далекий горизонт, на фоне которого просвечивалась мелкая точка подходящего к берегам Логтауна нового корабля. Пираты. Или Дозорные. Или торговое судно. И обязательно черти. Девушка тяжело выдохнула.

— Так, потом ещё вернёмся к этому разговору. Сейчас важно найти уголок, где меня пустят хотя бы на одну ночь, и найти, на что жить эту жизнь…

— Я проведу, хозяюшка. Я чую, где есть люди, какие они. Подберу тебе подходящее место. — Лениво отозвался Кривь, немного помолчав, отправляясь от неприятного для него разговора.

— А если меня пираты в городе найдут? — Недоверчиво возразила Джена, критически осматривая фигуру перед собой.

— Не найдут, у них сейчас есть более важные дела, — растянулся в уже привычной ехидной усмешке чёрт.

— Ну, тогда веди, Сусанин. Кстати о птичках, почему взрослые, вполне себе опытные пираты вот так внезапно резню на собственном корабле устроили? Они же, насколько я успела понять, далеко не дилетанты, а допустили… такое. — Джена заколевала вслед за удаляющейся широкой спиной, продолжая донимать чёрта разговорами, иногда прерываясь на кряхтение и отдышку. Слабость давала о себе знать, идти, хоть и без кандалов, было весьма тяжело.

— Хе-хе… Я здесь абсолютно не при чём, хозяюшка. Всего лишь нашептал немножко. Я не обладаю какими-то особыми навыками боя, не владею мечом, не мастер в стрельбе, но я — чёрт, моё оружие — это сам человек, вся его сущность и естество. Плёвое дело: одному нашептать, что его капитан собирается продать команду, второму — что его первое доверенное лицо обязательно сегодня предаст его, третьему — что проценты за работу не выплатят, следующему — что о его ошибке узнают и обязательно убьют… Всё остальное они сделали сами. Так что ты ошибаешься, дорогая, они очень даже дилетанты.

Джена шла, поражённо слушая чёрта и внутренне невольно содрогаясь. Что страшнее? Получить в бубен, но точно зная, от кого, зачем и за что, или же самостоятельно свести себя в могилу, руководствуясь мнимыми убеждениями, возникшими непонятно из-за чего? И не страшнее ли становиться тем, кто может поспособствовать появлению этих самых мнимых убеждений? Убивать человека его же руками, намеренно сводить с ума, зная, что тебя никто и никогда не уличит в этом? Она закусила губу, осторожно ступая по колючему песку босыми ногами, гипнотизируя развевающийся перед ней кожаный черный плащ, и думала, на что сама себя подписала.

— А когда ты нашёптывал им… — осторожно начала она, — на людях же другие черти были, я видела. Неужели они никак не защитили своих… людей?

— С чего бы им? — Даже не обернувшись ответил чёрт, слегка пожав плечами. — Мы, напомню тебе, хозяюшка, черти. И мы за любой кипишь, кроме голодовки. А то, что сделали эти пираты, всегда сопровождается бурей эмоций и страхов, ради которых мы и привязываемся к людям. Так что остальные, наоборот, поддержали меня. — Хохотнув, закончил чёрт, заходя в город.

Девушка же остановилась, с опаской оглядывая выросшие стены домов, каких-то заведений, вымощенную кривым камнем дорожку, и внутри начало что-то медленно скукоживаться. Город. Люди. Не добрые милые окамы, которые встретят любого с хлебом-солью, а люди, у которых куда больше проблем, чем выбор между розовым и небесно-голубым платьем. Люди, у которых семьи, у которых тяжелая работа, у которых заботы о том, как прокормить эту самую семью. Которые терпят окружающих, которые трудятся сутками напролёт, которые устают. Не окамы. Каждый со своей особенностью характера, со своими взглядами на жизнь, со своими принципами и идеями. Девушку передёрнуло, и она, сама не зная, почему, внезапно резко сказала:

— Давай зайдём в город с главного входа. — Чёрт плавно замер, неторопливо обернулся к ней и приподнял брови в немом вопросе, хотя в глазах не было никакого удивления — смиренное, равнодушное ожидание ответа. — Я просто знаю, что тут… тут должна быть какая-то арка с названием города. Я хочу посмотреть на неё. И зайти через неё. Ну, типо… символично будет, ты так не думаешь? — она стыдливо замолчала, раздражаясь на собственные эмоции, недовольно зыркая на Кривя. Вот только перед чёртом ей ещё не было стыдно! Она купалась при нём, позволяя внаглую чуть ли не разглядывать её, а сейчас смущается от глупого вопроса.

— Как скажешь, хозяюшка. Отчего не зайти? — Кривь лишь снисходительно повёл плечом, разворачиваясь и уводя девушку куда-то вдоль каменных стен. Она внутренне выдохнула, радуясь тому, что ещё хотя бы немного, но она может отсрочить… что? Новым этапом жизни язык не поворачивается назвать, атмосфера совершенно не та. Встречу с людьми? Но она необходима, она не может всю свою жизнь остаться на помойке. Скорее, очередной поворот судьбы, открытие очередного нового места для себя в этом огромном, опасном мире.

Она сделала шаг. Второй. Третий.

Кривь шёл впереди, не оборачиваясь. Его длинный плащ теперь почти не шевелился при ходьбе — он двигался не как человек, а как тень, скользящая по мостовой. Джена смотрела ему в спину и старалась не думать о том, что будет, если он исчезнет. «Не исчезнет. Он не может. Он голоден. Я ему нужна» Это была не самая приятная мысль, но она помогала держаться. Они шли за чертой города, девушка, повернув голову, разглядывала выглядывающие улицы. Первая, вторая, третья. Город жил, Джена чувствовала это каждой клеткой — как люди выходили из домов, как открывались ставни, как кто-то ругался на верхнем этаже, кто-то смеялся в подворотне. Голоса, шаги, запахи — всё наваливалось сразу, оглушало после трюмной тишины. Она шла и сжимала кулаки, стараясь не смотреть по сторонам, потому что если она посмотрит — она увидит их. Людей. Обычных, живущих размеренной жизнью, матросов, живущих одним днём, маленьких детей, живущих мечтой поскорее повзрослеть. Не окам. Не эксцентричных, громогласных, с их разноцветными рюшами и неуёмной радостью жизни. Обычных людей, которые не приютят бездомную девушку с синяками на запястьях. У которых свои заботы, свои проблемы, свой страх перед чужаками. И ей захочется так же. Ей захочется жить обычной, спокойной и скучной жизнью, потому что ради чего-то большего у неё не хватит сил бороться со страхом.

Она стояла перед небольшой треугольной балкой, подвешенной между двумя высокими каменными зданиями, и смотрела с замиранием сердца на кривоватую надпись. "Логтаун". Город начала и конца. Город, где родился Человек с большой буквы. Город, в котором этот же Человек нашёл свою смерть. Город, в который приезжают ради одного-единственного почти музейного экспоната, олицетворяющего собой одновременно и свободу, и тяжёлую руку мирового правительства, которая без сомнений готова каждого неуёмного научить уму-разуму. «Надо, кстати, успеть на него посмотреть, пока кое-кто не разъебал наследие…» Девушка втянула носом воздух, и, задержав дыхание, шагнула в суету городской жизни. Кривь рядом лишь снисходительно хмыкнул, видя горящие глаза своей хозяйки. Пускай ловит любое положительное впечатление, в последнее время их в её жизни было маловато. Девушка сделала ещё шаг, оставляя арку позади, и шумно выдохнула, разглядывая ничем не примечательные здания.

Окамы были предсказуемы. Сумасшедшие, но предсказуемые. А эти люди… эти могли быть кем угодно. Добрыми. Злыми. Равнодушными. Она не знала. Она умела читать людей, она была уверена, что не наивная девочка, она успеет вовремя соскочить, если вдруг запахнет жареным, но это не лишало страха от самого факта встречи. А встречать трудности не хотелось. Хотелось легко найти дом, легко найти лёгкую работёнку, легко зарабатывать какую-нибудь символическую сумму и жить где-нибудь на окраине, чтобы никто не трогал. Но…

— Ты боишься, хозяюшка, — голос Кривя донёсся откуда-то сбоку, тихий, ровный.

— Не называй меня так здесь, — прошептала она. — Услышат и хрен знает, что подумают.

— Не услышат, — он не повернулся, слегка ускоряя шаг и сворачивая на другую улочку. — Они меня не видят, а на твой шёпот не обращают никакого внимания. Ты для них просто ещё одна бродяжка, таких в Логтауне много.

— Это не утешает. — Фыркнула девушка, поведя плечом. Брусчатка, нагретая полуденным солнцем, неприятно жгла стопы, и девушка невольно прихрамывала, неуклюже отставая от чёрта, который уверенно шёл вразвалочку в одному ему известном направлении.

— А что утешает?

— Ну… Я нахожусь в знаковом для многих людей во всём мире городе. Надо искать во всём плюсы, так что это явно можно считать за положительную сторону ситуации. А ещё утешает, что ты, вроде как, знаешь, куда идти. Знаешь же? — и она с наигранным укором посмотрела на чёрта.

— Бодрись и дальше, хозяюшка, — съязвил в ответ Кривь.

Она шла, стараясь не смотреть в глаза прохожим. Двое матросов, пьяных ещё со вчерашнего вечера, прошли мимо, даже не взглянув. Женщина с корзиной яблок что-то крикнула вслед, но Джена не разобрала — и не обернулась, это, скорее всего, было не ей. Грузчик тащил бочку, ругался, сплюнул под ноги. Никто не смотрел на неё. Никто не замечал. «Хорошо. Пусть не замечают, пусть я и дальше буду невидимкой, так в разы легче. Пора бы избавляться от синдрома главного героя, честное слово». Но внутри, там, где ещё недавно была пустота, всё ещё ворочался страх. Липкий, тягучий, знакомый по трюму. «А вдруг они узнают? Вдруг кто-то из пиратов вышел на берег? Вдруг Грейвз уже ищет меня? Вдруг кто-то из этих людей — его человек?» Она сбавила шаг, чуть останавливаясь в какой-то тени. Дыхание перехватило, сердце забилось где-то в горле, а ладони мгновенно вспотели.

— Хозяюшка, — вкрадчивый, предупреждающий голос Кривя стал ближе. Он стоял рядом, но она не смотрела на него — боялась, что кто-то увидит, как она разговаривает с пустотой. — Дыши только, не забывайся. Ты не в трюме. Ты на свободе. Никто не знает, кто ты. Никто не ищет тебя. — И чёрт устало потёр щёку, сквозь прикрытые глаза смотря сверху вниз на девушку.

— Откуда ты знаешь? — Джена видела, что начинала раздражать спутника своим поведением, но ничего не могла с собой поделать. Возвращаться в трюм не хотелось, а вечно делать вид, что всё в порядке, и гнать от себя мрачные мысли сил практически не осталось. Неужели она виновата, что подобные потрясения для неё совершенно непривычны? Она и так молодец, что взяла себя в руки, сняла кандалы, конечно не без помощи, но сняла же, и не разрыдалась прямо там, на берегу, устраивая чёрту истерику жертвы обстоятельств. Ах, да, точно, она разрыдалась. Но могла же ещё более эмоционально! А она вон, стерпела, даже на какой-никакой диалог сил хватило…

— Я чувствую. Да и если бы они искали — в городе был бы шум, а здесь тихо. Спокойно, хозяюшка, — будто старому другу проговорил Кривь, заглядывая куда-то за угол. — Они заняты собой, я же уже говорил.

Она сделала глубокий вдох. Выдохнула. Ещё раз. Руки наконец перестали дрожать, и Джена, собрав снова мысли в кучу, кивнула сама себе.

— Идём, — сказала она, и пошла дальше за Кривем. Мимо лавок, мимо причалов, мимо домов, которые казались девушке какими-то чужими, враждебными, слишком незнакомыми. На Камабакке она привыкла к розовым стенам и крикливым вывескам, здесь же было всё серым, пастельные, пыльные цвета домов не внушали никакого доверия. Каменные, холодные стены нависали над головой, давя своими габаритами и фоновым шумом. «Это будто другой мир, точнее, Камабакка — другой мир. Я никогда не привыкну». Джена сокрушалась про себя, но продолжала прихрамывать за чёртом, внимательно следя за окружением, потому что выхода не было. Надо было идти хоть куда-то, делать хоть что-то, лишь бы не оставаться с мыслями и переживаниями один на один, и не утонуть окончательно.

— Сюда, — Кривь свернул в узкий переулок. — Здесь тише, меньше людей. — Новая улица была грязной, с покосившимися домами по бокам. Пахло мочой и кислой капустой, но здесь никого не было, и это позволило немного расслабиться.

— Ты боишься людей? — Внезапно спросил Кривь, когда они почти дошли до конца переулка, и продолжил, не дожидаясь ответа от девушки. — Это правильно. В городе каждый сам за себя. Окамы — другие. Они живут своей жизнью, в своём мире. А здесь… здесь выживают.

— Я заметила, — ответила Джена. — Но я не умею. Я не умею выживать так, как они. Я никогда не зарабатывала физическим трудом, да даже на Камабакке, откуда меня выдернули, я не работала ни дня. Окамы, видимо, просто слишком хороши для этого мира…

— Научишься, — Кривь усмехнулся. — Или умрёшь. Другого не дано.

— Не дано… — хмуро повторила его последние слова девушка, уходя куда-то в свои мысли. — Кстати. — Она неожиданно остановилась, заставляя обернувшегося Кривя снова поднять глаза в ленивом недоумении. — Вас на окамах не было. Я бы увидела, конечно, не сразу, но увидела бы! На них ни на ком не было ни одного чёрта! Вы что, гомофобы? — Глаза расширились в искреннем изумлении от неожиданного открытия.

— При чём здесь гомофобия? Я тебя умоляю, хозяюшка, тут нечему удивляться, — гортанно рассмеялся в ответ Кривь, — Сама же сказала: они слишком хороши для этого мира. — И он, расплываясь в усмешке, развёл руки, прикрывая глаза.

— Это что ж, они — святые, что ли? Они-то? — Девушка сделала пару широких шагов, нагоняя чёрта и идя дальше рядом с ним шаг в шаг. — Эти монстры? Без единого грешка? Без единой отрицательной эмоции, за которую вы могли бы зацепиться? Они?! Да они сами по себе как черти! — Девушка всплеснула руками, испытывая высшую степень негодования. Она искренне не понимала, как такие, хоть и до отвратительного дружелюбные, но жуткие в глубине своей окамы могут быть наичистейшими существами.

— Хо-зя-юш-ка! — театрально возразил Кривь, чуть наклоняя к ней корпус, — Не зря про них говорят, что они чисты и светлы душой! Хотя, "чисты"? Я не знаю этого слова. "Чистые"… — и он развернулся, продолжая путь, чуть просмеявшись, повторяя последнее слово. — Мы, черти, не оперируем такими понятиями. Для нас человек либо пастбище, либо нет. Если на человеке нет чёрта — значит, он не грешен. Или грешен так мало, что мы не можем на этом жить.

— И по твоей логике получается, что окамы — не грешны?

— Они — не пастбище, — поправил Кривь. — Мы не можем питаться их эмоциями. Они слишком… яркие, что ли? Слишком настоящие. Их радость не оставляет места для страха, их гнев — не чёрная злоба, а красная, как пламя. Их любовь… — он запнулся, подбирая слово, — их любовь не корыстна. Они не прячут её, а выставляют напоказ, как свои платья. Это не наша еда.

— Мда… — чуть помолчав, обдумывая слова Кривя, проговорила Джена. — Ты бы знал, сколько всего у меня сейчас складывается в целостный пазл. Я в ахуе. — Поставила точку в этом разговоре девушка.

Дальше они снова шли в молчании, петляя по тихим переулкам. Джена обдумывала произошедшее с ней, подводя итоги и сокрушаясь о несправедливости всего мира. Сейчас не хотелось делать никаких выводов из сложившейся ситуации, анализировать своё поведение, думать, где она оступилась и допустила ошибку. Хотелось только жаловаться, жаловаться, жаловаться. Но нельзя. Девушка не могла себе позволить потерять лицо перед чёртом, и не из-за банального упрямства, всё же он, кем бы ни был, помог, и эту помощь надо было суметь принять достойно. От совсем уж мрачных мыслей отвлекали минутные ерундовые диалоги с Кривем, не позволяющие окончательно разочароваться в своей судьбе. Девушка не сказала бы, что в её жизни настала чёрная полоса, но и радоваться было откровенно нечему, поэтому она силой вытаскивала саму себя из омута мыслей, обещая, что обдумает всё позже. Надрывно поплачет, разрыдается — позже. Сдерёт себе кожу от отчаяния и страха — позже. Побьётся головой о стены, вспоминая беззаботные дни на Камабакке — позже. Всё будет позже.

А сейчас перед ней была покосившаяся вывеска "Последний шот", перед шатающимися дверцами-половинками на каменной дорожке стояла кривая табличка с неаккуратно выведенными словами: "Здесь нажрётесь и отоспитесь, за драки — тройная цена". Девушка скептично оглядела деревянное двухэтажное здание и медленно повернула голову к гордящемуся своей работой чёрту, скорчив лицо от безысходности. Кривь же неторопливо развернулся к ней, слегка склонился и играюче-галантно вытянул руку в сторону, подкручивая стопы, стукнув друг о друга пятками:

— Силь ву пле, мадам, — чуть ли не промурлыкал чёрт, расплываясь в сытой улыбке и щурясь от удовольствия. Ожидала ли она чего-то подобного? Вполне. Джена прекрасно понимала, что с её внешним видом и пустым, вернее сказать, отсутствующим кошельком ни на что более-менее приличное в человеческом понимании ей и надеяться не стоит, но чтоб прям настолько заведение кричало "заходи, самый опасный пират, тут все свои"? Она горько вздохнула, стараясь унять волнение. Раз чёрт сказал, что ей здесь позволят переночевать — значит сюда. А доверять чёрту… Впрочем, на кого ещё можно понадеяться в её положении? На саму себя? Не смешите! Если бы она надеялась на свою умнейшую головушку, она бы всё ещё валялась в трюме, убитая горем, или в чьём-то там подвале, как в пересылочном пункте. Так что Кривь сейчас был для неё самым и единственным надёжным подспорьем, а что до внешнего вида кабака — мало ли проблем в её жизни, чтобы забивать голову новыми? Выбирать не приходится, наоборот, даже повезёт, если не выпрут за неимением денег.

— Мы закрыты. Вечером будет шмон, так что выметайтесь и приходите через сутки, если очень уж надо, — неприветливый сиплый низкий голос разрезал тишину зала.

Внутри было темно, пахло перегаром, старой мебелью и чем-то сладковатым — хвоей или табаком. За стойкой сидел высокий, широкоплечий, с седой щетиной на пол-лица человек с глубокими шрамами, хаотично пересекающими левую щёку. Он безо всякого интереса читал газету, расслабленно откинувшись на спинку стула, а зубах дымилась сигара. Он поднял голову, увидел Джену — бледную, худую, всю в красных пятнах и с синяками на запястьях — и нахмурился.

— Ты кто? — спросил он хрипло. Голос был низким, прокуренным, как сам кабак.

— Я тут… — начала Джена, осторожно проходя вглубь, внимательно оглядываясь по сторонам. — Сбежала. С работоргового корабля. Мне нужна крыша, еда и работа, если найдётся. — Голос слегка дрогнул от волнения, но девушка мотнула головой, сбрасывая тремор. «Чтобы остаться здесь, нужно быть наглой, но не переборщить. И не недоборщить. Так, в золотой середине. А я умею в золотую середину, надо лишь собраться. Уххх…» Девушка проморгалась и снова посмотрела на недовольного мужчину.

— С корабля, значит, — он усмехнулся, но усмешка вышла крайне невесёлой. Должно быть, к нему с такими запросами приходят довольно часто. — И чего ты хочешь? Чтобы я тебя приютил, накормил, обогрел, а пираты потом пришли и спалили мою таверну?

— Они не придут. Они сейчас ооочень заняты — режут друг друга. — Наигранно саркастично хохотнув, девушка дошла до стойки и села прямо напротив хозяина, скрестив пальцы, и начала упрямо смотреть ему в глаза. Вся её фигура кричала, мол, "делай со мной, что хочешь, но я не уйду отсюда, пока не получу всё, что мне надо". Мужчина так же упрямо долго смотрел на неё в ответ, потом перевёл напряжённый взгляд на её запястья, на стёртую кожу, на грязную, но сухую одежду, и тяжело вздохнул, закатывая глаза и перекусывая сигару на другую сторону рта.

— Имя?

— Джена.

— Джена, значит, — он взял кружку, отхлебнул. — Чего к Дозорным не пошла?

— Вы сейчас серьёзно? — Она чуть наклонила голову, смотря на мужчину исподлобья, и приподняла бровь в вопросе. Даже она, которая судит по миру, основываясь на картинках из экрана ноутбука, прекрасно понимала, что идти к чайкам в её положении — не лучшая идея. В лучшем случае её прогонят оттуда ссаными тряпками, в худшем — возьмут в оборот и отправят на другой корабль, идущий прямиком на Святую Землю. Вопрос мужчины показался крайне странным, что заставило моментально усомниться в своих действиях, но девушка осталась сидеть и ждать, полностью отдавая бразды правления собственной фортуне.

— Деньги?

— Нет.

— Полезные навыки?

— Я грамотная. Считать умею. Разбираюсь в бумагах.

Мужчина поднял бровь, помолчал, пожевал сигару, а потом кивнул в сторону лестницы в углу, одновременно с этим доставая из-под стойки небольшой серый ключ.

— Дальняя комната пустует, поспишь там сегодня. Завтра поговорим. Если захочешь остаться — будешь работать, еду и кров отрабатывать. Решишь сбегать и возвращаться только под ночь — найду и прибью.

— Справедливо, — качнув головой сказала Джена, протягивая руку к ключу, и побрела к лестнице. Кривь остался внизу — чёрт, невидимый для чужих глаз, присел за один из столов, вытянул ноги и откинулся на спинку, запрокинув голову, зацепив за ней руки в замок.

— Я пока тут отсижусь, хозяюшка… — зевая, негромко проговорил он, лениво закидывал ногу на ногу. — Будут какие запросы — зови.

Она не ответила. Поднялась наверх, нашла комнату, ключ тихо, почти неслышно щёлкнул, но для Джены этот звук был громче любого выстрела, потому что он означал, что теперь её никто не увидит. Никто не войдёт. Никто не спросит, кто она и откуда.

Она прислонилась спиной к холодной двери и просто стояла, глядя в лёгкие сумерки комнатки. Она была маленькой, узкое длинное окно пропускало лёгкий свет, выхватывая из полутени очертания железной кровати, старого стола с покосившейся ножкой и единственного табурета у стены. Пахло сыростью, деревом и чем-то сладковато-приторным, может быть, от прошлых постояльцев. Пахло чужими жизнями.

Ей нужна была тишина.

Джена медленно сползла по двери вниз, села на холодный пол, обхватив колени руками. Спина касалась дерева, за которым коридор, лестница, зал, улица — весь этот новый, чужой, пугающий мир. А здесь, в этой комнате, была только она. И пустота.

Пустота, которая больше не пахла трюмом. Не пахла ржавыми цепями. Не пахла смертью.

Но смерть была здесь, внутри. Она сжимала колени так сильно, что пальцы побелели. Всё тело дрожало — не от холода, от напряжения, которое наконец-то начало отпускать. Мышцы, зажатые в кулак неделями, одна за другой расслаблялись, и вместе с этой расслабленностью приходила боль. Не физическая, другая.

Та, которую она прятала глубоко под слоями страха, под ежесекундной борьбой за жизнь, под ледяным расчётом "что делать, чтобы выжить". Она отодвигала эту боль каждый раз, когда думала о побеге. Она затыкала её, когда плыла в ледяной воде. Она топтала её, когда говорила с Кривём.

А теперь некуда было её прятать, и она хлынула неудержимым потоком, сбивая все шаткие преграды сознания, дорвавшись до того заветного "позже".

Десять лет. Тощий, черноволосый, с огромными синяками под глазами. Воинственный в первые дни. Когда его втолкнули в трюм, он не плакал. Он молчал, сжав кулаки, и смотрел на пиратов с ненавистью, которая не могла ничего изменить.

Слёзы пришли не сразу. Сначала был только всхлип, сорвавшийся с губ, будто тело не верило, что можно плакать. Потом — ещё один. И ещё.

Она тогда ничего толкового ему не сказала. Она и позже ничего дельного не произнесла, лишь пустая, бессмысленная болтовня, чтобы разбавить ту душащую тишину. Не знала, что сказать. Не знала, что он умрёт раньше, чем сбежит.

Не заметила вовремя. Теперь же всё казалось ясным и кричащим, и девушка лишь выла от собственной тупости. Просто в какой-то момент он перестал сжимать кулаки, перестал смотреть на дверь, говорить хоть что-то. Сидел в углу, обхватив колени, и смотрел в одну точку пустыми, невидящими глазами.

Его чёрт, который сидел на плече в первый день, исчез чуть ли не на следующий. Или ушёл. Или умер. Потому что в Юме больше не было ничего, чем можно было питаться.

Кажется, она тогда велела ему не сдаваться, он мальчишка, он сильнее, чем думает. А он тогда впервые не ответил даже взглядом.

А когда его забирали, он не сопротивлялся, не кричал, не звал на помощь. Он шёл, как кукла, механически, безжизненно. За него сейчас надрывалась в подушку Джена, перебежав на кровать и безвольно упав мешком на скрипящиц матрас.

Она тогда ничего не сказала. Потому что если бы она заговорила — она бы закричала. А если бы она закричала — её бы выволокли следом.

Она промолчала. Молчала, как рыба, закрывшись и спрятавшись ото всех в глубине грудной клетки, которая сейчас жгла и чесалась от количества невысказанного и запоздало рвущегося наружу.

И теперь, сидя в холодной комнате, вдали от того трюма, она ненавидела себя за это молчание.

«Ты могла что-то сделать, — шептал внутренний голос. — Могла отвлечь их. Могла устроить драку. Могла закричать, привлечь внимание. Могла сделать что угодно».

«Я ничего не могла, — бесконечно оправдывалась она. — Я была в цепях. Я была слабой. Я была никем».

«Ты трусиха».

«Я выжила».

«А он — нет».

Она закрыла лицо руками. Слёзы текли по лицу, впитываясь в худую подушку, и стояли в горле комом, который не проглотить и не выплюнуть.

А та девушка?

Джена не знала её имени, она казалась на год-два старше, с пепельными волосами и разбитыми губами. Она была другой — громкой, нервной, плаксивой. Она кричала, кричала каждый день, каждую ночь, кричала, что хочет домой. Кричала, что они не имеют права. Кричала, что пираты — чудовища.

И чудовища быстро устали от её криков, и однажды избли так, что она замолчала на целый день. На следующий — закричала снова.

— Заткнись, дура, — шипел на неё кто-то, кажется, какая-то женщина. — Ты только хуже делаешь.

— А что мне делать? — Кричала та в ответ. — Молчать? Смотреть, как они нас убивают?

— Лучше умереть молча, чем крича, — ответила женщина.

Джена не вмешивалась. Она, мать её, молчала. Она научилась молчать в первые же часы. Молчать и слушать. Запоминать.

Девушка с разбитыми губами не научилась. Или не захотела. Она кричала, пока не охрипла, а потом шептала — проклятия, жалобы, молитвы. Иногда она обращалась к Джене:

— А ты чего молчишь? Разве тебе не страшно? Разве ты не хочешь домой?

— Хочу, — отвечала Джена. — Но молчу.

— Почему?! — закипала та девушка и снова начинала надрываться. А Джена молчала, потому что крик не помогал.

Джена помнит тот момент с пугающей ясностью. Свет только начал пробиваться сквозь щели в палубе, в трюме было тихо — необычно тихо, потому что даже дышали пленники почти беззвучно. И вдруг — тишина стала другой. Пустой.

Она повернула голову. Девушка с разбитыми губами лежала на боку, свернувшись калачиком. Её лицо было спокойным, спокойнее, чем когда-либо при жизни. Глаза закрыты. Грудь не вздымалась.

Девушку тогда, кажется, кто-то пнул, негромко окликнул, но никакого ответа не получил.

Пираты, когда спустились, выругались, вытащили тело, зашвырнули в воду. Как мешок с мусором.

Джена смотрела на то место, где она лежала, и не могла пошевелиться. Не от страха — от этой проклятой пустоты. От осознания, что это могла быть она, что это мог быть любой из них. Что жизнь здесь стоила ровно столько, сколько пираты могли на ней заработать.

А сейчас, в этой комнате, она наконец позволила себе не молчать.

Джена с упоением отдавалась слезам, громко, навзрыд, как плачут дети, у которых отняли всё. Она плакала о мальчике, которого не спасла. О девушке, которая кричала до последнего. О себе — о той, кто научилась молчать, чтобы выжить.

— Хозяюшка… — голос Кривя донёсся из-под пола тихий, осторожный. — Ты в порядке?

— Нет, — ответила она сквозь рыдания. — Я не в порядке. Я никогда не буду в порядке. Ты обещал спасти хотя бы того пацана! Где он сейчас? Ты видел, что с ним стало? Почему ты никак не вмешался? Почему не спас?!

— Я знаю, — сказал чёрт чуть помолчав, позволяя девушке зайтись новой волной истерики. — Но ты жива.

— Этого недостаточно! Мне кажется, что я жива лишь потому, что откупилась от судьбы теми сломанными и умершими людьми! Не разговаривай со мной, ты делаешь только ху… хуже…

— Это всё, что у тебя есть, — серо ответил он. — Сегодня — это всё, что у тебя есть.

Она не ответила. Плакала, пока не кончились слёзы. Потом просто лежала на полу, глядя в потолок, чувствуя, как под рёбрами саднит от напряжения.

Ненависть.

Она чувствовала её впервые так отчётливо. Не злость — холодную, тягучую, не взрывную, жгучую ярость. А именно ненависть. К Грейвзу. К Джебу. К Шип, которая лечила их и смотрела равнодушными глазами. Ко всем, кто держал её в трюме, кто продавал людей, как скот.

«Вы умрёте, — пообещала она мысленно. — Не знаю как. Не знаю когда. Но вы умрёте. Я сделаю так, чтобы вы пожалели о том дне, когда поднялись на борт своего вонючего корабля».

И это обещание, тёмное, холодное, как сама ненависть, придало ей капельку сил.

Она встала одним резким движением, расстелила кровать и легла, натянув одеяло до подбородка. Посмотрела в потолок.

— Надо что-то сделать, — сказала она вслух. — Стать сильной. Стать богатой. Стать той, кого боятся. И вернуться за всеми ними. И за собой.

В темноте угла ненавязчиво мерцали два красных огонька. Кривь молчал. Джена видела, что он там стоит, прислонившись к стене, вальяжно спрятав руки в карманы и в снисходительном наклоне головы с нечитаемым выражением лица смотрит на неё, изредка подёргивая хвостом. Сейчас ей было всё равно, кто на неё смотрит, что о ней подумает чёрт, что решит хозяин кабака, который, скорее всего, слышал всю бурю эмоций девушки. Было всё равно. В голове лишь пульсировала воспалённым сосудом мысль о том, что никогда в жизни она больше не будет молчать. Никогда. Даже если за слова можно будет распрощаться с жизнью — сначала выскажется, а потом уйдёт… уйдёт в Навь, да, там, как минимум, её будет ждать Кривь. Будет же?

— Спи, хозяйка, — сказал он наконец. — Ты может не заметила, но уже стемнело. Завтра первый день. Настоящий.

Она закрыла глаза, стирая последнюю дорожку слёз.

И в эту ночь ей снились уже не цепи и не трюм. Ей снился Логтаун — серый, чужой, пугающий. И она шла по его улицам, и люди расступались перед ней.

Потому что… почему? Какая разница? Расступились, значит, была причина.