Синхронизация (гет)

Итак... Автор дико извиняется за долгое отсутствие главы. Он надеется, что артики загладят эту вину👉🏻👈🏻

Мучиться от тоски — это не по-мужски

До гробовой доски встречи и расставания

Вроде бы пустяки, вроде бы пустяки, вроде бы пустяки

"М", Дмитрий Мозжухин, Дайте танк(!)

4 октября 1956 года, территория Предприятия, квартира Алика

Алик молча смотрел в потолок, машинально поглаживая спящую девушку по волосам. Из груди вырвался сдавленный вздох, больше похожий на стон. Капли пота медленно стекали со лба и впитывались в подушку. Внутри было непривычно тепло и смешно. Это ощущение вводило в ступор, не позволяя двинуться с места. Алик посмотрел на свою возлюбленную — та дышала ровно и спокойно, прижавшись к нему и обнимая за пояс. Алик осторожно убрал со лба девушки прядь, будто боялся спугнуть её сон. За окном была непроглядная темнота, и было невозможно определить время даже приблизительно.

Парень ловко выскользнул из-под рук Ларисы. Стояло то время, когда было слишком тепло для включения отопления, но без него было ещё довольно зябко. Алик кинул взгляд на кактус — тот всем своим желтеющим телом умолял: «Убейте меня..!». Вынув из-под ног девушки одеяло, Алик укрыл её и вышел из комнаты. Тишина — она была не только снаружи, но и внутри.

— Спасибо, браслетик, — усмехнулся он.

Карие глаза... Я и сама влюблена в одну-единственную их пару, цветом похожую на тёплую древесную кору, с янтарным в солнечных лучах отливом, с тёмной тенью от плотных ресниц. Да простит меня их обладатель за такое банальное описание, искренняя любовь во мне плохо уживается с высокой поэзией. Словом, как бы посредственна ни была эта речь, чувства за ней стоят самые глубинные. В нашей же история по странному стечению обстоятельств оказалось относительно много разнообразных их оттенков и выражений: у близняшек почти идентичные, с едва уловимыми, отчего не менее весомыми, различиями, что часто бывает с идентичными по большей части внешних параметров людьми: у Окти глаза выражают отчётливо читаемую с обеих крайностей смесь неизъяснимой тихой грусти и искристой неординарной смышлёности, оттенков в промежутке между ними существует, похоже, чуть не бесконечное множество, все они непонятным образом помещаются в двух цветных кружочках и сменяются, точно узоры калейдоскопа, Сашины глаза намного быльше искрятся, чем топят, парадоксальность их не в многогранности, а в невозможности найти там определённое и привычное, тем более назвать хоть что-нибудь по имени; у Сеченова, Дмитрия Сергеевича, Димы, Волшебника (перед ним тоже вынуждена извиниться, в последнее время роль этой разносторонней и значительной личности отводиться не совсем достойная), неважно, как вам угодно его называть, в корично-зеленоватых прожилках радужки одновременно может умещаться столько противоречий, столько слоёв правды и лжи, искренних желаний и вынужденных шагов, что вглядываться в них попросту опасно, есть риск потеряться в лабиринте навек, быть размазанным по стенкам водоворота и мало ли что ещё; у Штокхаузена же глаза подозрительно холодные для карих, и пускаться в их подробные описания вряд ли необходимо, вдруг кто-нибудь из уважаемых читателей и так прямо сейчас мёрзнет. Что ж, это лирическое оступление вежливо уступает место сути этой главы.

9 декабря 1956 года, "Челомей", квартира Нечаевых

Октябрина сидела у заиндевевшего окна и наблюдала за нежным невесомым снежком, падающим на землю. Белые звёздочки снежинок укрывали всё вокруг, сглаживая неровности, покрывая серо-бурый асфальт и создавая ощущение чистоты. Зима на «Челомее» ощущалась по-особенному, волшебно и мило, именно поэтому все, кто знал, каково это, ждали первый снег с нетерпением. И не зря — как всегда, явление было несравненно красиво. За окном город будто затаил дыхание. Редкие прохожие спешили по своим делам, оставляя на свежем снегу чёткие цепочки следов, которые тут же начинали расплываться под новыми хлопьями. Октябрина сползла со стула и подошла к массивному, но не лишённому некоторой красоты и тем более калорита шкафу. Часы на столе показывали половину восьмого. Солнце за окном только начинало всходить, озаряя своим светом кристаллики льда. Она набросила полосатую красно-жёлтую шапку и серое пальто и, натянув сапожки, захлопнула за собой дверь.

Хруст под ногами придавал окружающему ту самую неповторимую атмосферу спокойствия и радости. Девочка непроизвольно улыбнулась и посмотрела на небо, высунув язык. Снежинки таяли на языке одна за другой. Любой такой момент как всегда кончился одной хитрой снежинкой, решившей, что целесообразней будет упасть прямо в глаз.

Октябрина отдавала одежду Вовчику-гардеробщику, когда сзади на неё налетела сестра.

— Приве-ет! Ты где была? Поможешь? Давай быстрее, я тут зашиваюсь! — речь близняшки и правда была сбивчивой и сумбурной (хотя в зашиваемости ли дело? Она всегда была такой).

— Помогу, не бесись, блин, — Октябрина перекинула сумку через плечо и пошла за сестрой, — Что у вас тут?

— Я не знаю-ю… Я просто тебя ждала. Ты видела, что на улице?

— Хороший вопрос.

— Ой, да ладно тебе!

Девочки снова брызнули так, что проходящие мимо сотрудники начали оглядываться.

9 декабря 1956 года, АПО, кабинет Сеченова

Ровное журчание батарии создавало идеальную среду для того, чтобы попребывать в прострации и в течение долгого времени смотреть в одну точку. Хотя для кого как — журчание радиатора только способствовало интенсивной работе, коли таковая имелась. Ну, а за отсутствием такой работы некоторым в карман лезть не приходилось. Сеченов обожал, когда каждый уголок его пространства был удобен и продуман до мелочей. Предприятие проживало свой апогей — сотни и даже тысячи сотрудников работают на благо будущего и своей страны — этим невозможно не гордиться и не наслаждаться. Ах да, это всё благодаря ему самому. Как иронично потешить этим своё самолюбие. В этой радости учёный не мог себе отказать. От точных наук до гуманитарных и абстрактных понятий — мир владел всем, а главное — самим собой. У академика последнее время оказалось его как раз таки многовато. С непривычки это казалось странно, но… почему бы не порадоваться этому? Хоть банальное «ложиться спать вовремя, питаться не святым духом и с людьми общаться по-нормальному» можно в порядок привести. Не тот возраст пошёл уже. Кстати про возраст — вот сейчас будет как он себе никогда не говорил и не собирался — куда года летят? И как так случилось? Сеченов хотел было усмехнуться, но только сейчас заметил, что давно дремлет, запрокинув голову на спинку кресла. Он резко встал и зажмурил глаза — сука! было больно! Он снова сел на кресло — позорище, если кто-то узнает. Вот теперь-то он смог посмеяться над самим собой — давно так не делал. Ну и чёрт с ним. Сам виноват, что так вышло. Ему почему-то вспомнился тот момент, когда одна из близняшек (сложилось таким образом, что он даже не знает, кто это был (он их в принципе старается не называть по именам, чтобы не показать, что не видит между ними разницы, а девочек это обижало)) выстрелила в альфа-коннектор. А потом Алик — молодой человек почему-то застрял в его мыслях — он был чем-то похож на него самого. Чем? Непоянтно. Сеченов закрыл лицо рукой. Глухая боль пульсировала на затылке и в шее. Бегущая в батарее вода смеялась и шептала: «Спи! Тебя никто не видит!», но он не поддался. К нему уже около двух часов никто не приходил. Изобретателя накрывает тоска, когда его творение так удачно и идеально, что уже не требует вмешательства хозяина, хоть и отрицает это. Эта мысль кольнула не гордостью, а странной пустотой. Раньше он радовался, когда система начинала функционировать сама, как идеальный механизм, где каждая шестерёнка знала своё место. Теперь же эта автономность казалась предательством: будто его собственное творение потихоньку отвоёвывало независимость, шаг за шагом освобождаясь от создателя.

На секунду ему показалось, что за дверью кто то остановился, будто прислушивается. Он замер, вглядываясь в тёмный проём коридора, но там никого не было. Только тень дрогнула и растворилась в полумраке. Сеченов снова улыбнулся — на этот раз без горечи. Он подвинул к себе блокнот и начал писать, сначала медленно, потом всё быстрее, словно боялся, что мысли ускользнут, растворятся в наступающей темноте. «Система не может быть идеальной, — выводил он, слегка нажимая на карандаш. — Идеальность — это просто отсутствие конфликта, а конфликт — это движение». «Глупые строчки», -подумал он, — «Для кого они?». Сеченов вырвал листок и кинул его в мусорное ведро под столом. Он много думал о Лимбо — что оно тогда означало? Он понимал суть этого пространства лучше, чем кто либо — оно как книга, как наука — излагает все мысли и констатирует факты во что-то реальное, осязаемое. Оно есть факт. И что означает его собственное?

Слух снова уловил чьи-то шаги. На этот раз они были не фантомными, а как раз таки реальными. Звоночек над дверью тоскливо прожужжал незамысловатую мелодию. Сеченов вздрогнул, будто его застали за чем то личным.

— Войдите! — академик резко поднял взгляд.

Как вовремя! На пороге стоял Алик — с папкой бумаг и файлов в руках, одетый в идеально выстиранный накрахмаленный халат. Алик сел, положил папку на стол и, будто боясь её помять, расправил уголки. Потом открыл, быстро пробежал глазами по верхним строчкам, будто проверяя, всё ли на месте, и поднял взгляд.

— Это отчёт по работе систем за последний месяц. Всё… очень хорошо, даже прекрасно, никаких сбоев. Вообще. Простите, вы меня слушаете? — Алик с любопытством разглядывал лицо учёного.

— Ах, да, да, кончено. Я просто сегодня устал, — он взял папку и положил в один из ящиков. — Этим я займусь попозже. Особенно если нет сбоев.

Алик покачал головой, подтверждая его слова.

— Как у вас с Ларисой? — как будто шутя спросил он.

Сеченов немного удивился, когда увидел, как Алик сначала покраснел, а потом улыбнулся.

-Всё… так же великолепно. Мы очень сблизились последнее время.

-Хотите чаю или кофе? — спросил академик, как бы приглашая его на продолжительный диалог.

— Ну… может быть, чай. Спасибо, — Алик снова смутился.

— Расскажешь поподробнее? — раздался голос откуда-то издалека кабинета.

Одному оставаться больше не хотелось. По крайней мере, сегодня.