Синхронизация (гет)

И ещё одна новая волна

И не могут верхи, и низы не хотят

И в историю мы впишем свои имена

"Волна", Дмитрий Мозжухин, Дайте танк(!)

13 июня 1955 года, "Челомей", квартира Нечаевых

То и дело привставая на носки, чтобы в непростительно высоко повешенном зеркале в ванной видеть как можно больше своего отражения, Саша торопливо заплетала волосы в две тугие косички. Со временем этот важный навык придется потерять, но сейчас вовсе не об этом. Натянув ненавистное платье и (не-не-не, про это так не говорят!) пионерский галстук, девочка нетерпеливо потеребила за плечо сестру.

— Октябрина! Октябрина Сергеевна! ОКТЯ! Вставай!

Её близняшка медленно, в прострации, встала с кровати.

— Доброе утро, сестрёнка. Очень доброе.

Мнгновенно Октябрина осознала, в какой великий день проснулась и, как любой преданный Родине пионер, расцвела, жизнерадостно блеснув карими глазами в желтовато-белом свете солнечного утра, располосовавшего комнату.

— Са-ашенька! Сегодня... сегодня же!

— Я знаю, хорош!

Это оптимистичное возбуждение, впрочем, неудивительно, ведь сегодня поистине великий день — День Запуска Коллектива 2.0.

Хотелось бы, к тому же, рассказать об этих замечательных сёстрах. То были близняшки, Саша и Октябрина(старше на 6 минут!). За отличную усердную учёбу и, по странному, но очень удачному совпадению, нужные связи в лице родственников на каких-то загадочных для девочек должностях, год назад они попали в эксперимент на Предприятие 3826, как самые маленькие тамошние сотрудники. Никто, в том числе и организаторы сего мероприятия, до конца суть этого эксперимента не понимал, но наверху настойчиво требовали проектной деятельности, так что первую попавшуюся идею сразу пустили в оборот. Вместе с новой должностью обе получили ещё и по красивкенькой такой полимерной перчатке со всякими прибамбасами, что было воспринято девочками с поросячьим визгом.

— Сашенька, ну чего ж ты спокойная такая-то, а?

— А чего прыгать, как умолишённая? Успокойся ты!

— Мы... Мы… Нас… Мы пойдём в театр, и не абы какой! В тот самый!

— Окть, я знаю, не вчера родилась. Но давай сначала в комплекс, я там сумку оставила. Маму по работе куда-то на радостях отправили, так что мы почти как взрослые.

Заливаясь радостным смехом, под улыбки прохожих, девочки бежали по улице. Светило солнце, в теплом, но всё ещё свежем июньском воздухе кружили роботы, по тротуарам прогуливались пары и компании, каждый едва заметный порыв мягкого ветра был наполнен возгласами и восторженными беседами.

Уже вскоре сёстры шли по не менее оживлённым, чем зеленеющие летней листвой аллеи, коридорам комплекса. Убежав вперёд сестры и зайдя в раздвижную дверь одной из комнат отдыха, Саша накинула на плечо лямку тут же замеченной на полу у столика сумки и уже собралась выходить, когда снаружи послышались крики, и с абсолютно белым лицом в комнату вбежала Октя, столкнув её с ног.

— Что случилось?!

— Я… я не знаю. Мамочки… Мамочки…

— Да что произошло?! Пойдём!

— Нет, не пойдём, никуда не пойдём, мы будем сидеть здесь, пока нас не найдут.

Саше порядком надоели все эти бессодержательные выкрики, и та попыталась сама выйти, но результат был точно такой же.

— Мать твою…

— Взаимно!

— Спасибо, но дел это не меняет, — Саша медленно осела на диван, — я не хочу здесь оставаться. Надо выбираться отсюда.

— Здорово сказано! Пойдём! Даже давай побежим! А можно прогулочным шагом, как вариант.

Больше предложить было нечего. Девочки осторожно выскользнули за дверь и покрались по коридорам, теперь они представляли из себя жуткое, неестественного вида зрелище. Смерть настигла десятки сотрудников в самых разных местах и за самыми разными занятиями, тут же попадались и кое-как грубо выведенные из строя повсеместные Вовчики.

Едва не поскальзываясь на всём этом месиве, близняшки пробирались через комплекс. Удовлетворительным результатом уже было не пополнить ряды живописных трупов. Пока поводов для того, к счастью, не было. Хотя это своего рода счастье, надо сказать, длилось недолго. Всего через несколько разворотов, поворотов и углов коридора Октябрина неосторожно оступилась, и сестёр окружили.

Тьма, тишина.

В конце концов, не веря происходящему, Саша и Октя очнулись в решительно неизвестном им помещении. Ни на грамм понятнее от этого пробуждения не стало. Сначала всё гудело и тряслось, но уже вскоре они начали различать нервное бормотание, всё ещё странно разборчивое, несмотря на то, что помимо прочего приглушённое стеной:

— Быть или не быть, вот в чём вопрос. Достойно ль

Смиряться под ударами судьбы,

Иль надо оказать сопротивленье

И в смертной схватке с целым морем бед

Покончить с ними?..

А дальше женский голос:

— Вить, к чему это снова? В себя приди!

— Что за прелюдия? — прошептала Октя, всё ещё пытаясь понять, что произошло, да и происходит себе дальше.

— Это Шекспир, если память не изменяет.

— Поверь, твоя память — та ещё распутница.

Речь незнакомых голосов внезапно прервалася, как будто выключилась одной кнопкой, но через мгновение вновь послышался тот же тон. Где-то там явственнее застучала быстрая поступь, человек снова остановился, замолчал и резким движением открыл дверь, как контакты в электрической цепи разомкнул. Дальше следовал не слишком конструктивный диалог шёпотом, начавшийся с непроизвольного вопроса ничего не понимающего ребёнка:

— Кто это?

Вдруг из перчатки раздался синтезированный мужской голос:

— Предатель Виктор Петров. Найти и обезвредить.

— Фига… оно раньше никогда не говорило. Обезвредить? Ладно…

— Атаковать!

— Ебучие пироги…

Дверь захлопнулась, шаги двух пар ног приблизились к углу, где находились девочки.

— Доброе утро, вы, двое, вставайте! Ларис, напомни, нам они зачем?

— Они живые, а если им не помочь, их убьют! Разве ты не понимаешь?

— Нет, прости меня, нет! Не понимаю, уж не сейчас!

С одного взгляда, скорее с одного предложения ранее безмолвного ассистента на левой ладони, они поняли, что надо делать, хотя к смерти приготовились уже давно. Октя, качаясь, привстала и подошла к Петрову.

— А… вы кто? Что происходит?

— Слушай, не твоё дело! Скажи спасибо, что не сдохла ещё там!

— Витя! — раздраженно выкрикнула Лариса.

— Вот так, да? Саша, сестрёнка, будь добра, возьми клейкую ленту из сумки. Она мне, знаешь, очень нужна…

— Не неси бред! Ты и твоя подружка останетесь здесь, пока вас не...

— Ой, мой дорогой, не совсем, право, не совсем… Мой дорогой, ты и ТВОЯ подружка здесь, конечно, не останетесь, но…

Она нежно взяла его за запястье и не менее нежно пустила разряд тока. Петров без чувств свалился на пол.

— Что ты творишь?!

— Что надо. Надо также? Повторить? Я правда не хочу никому причинять боль или наносить увечья. Обещаю, отвественен будет только он.

Однако, через секунду она лежала на полу возле своего возлюбленного.

— А круто ты их!

— Не сомневаюсь… И куда его?

Из перчатки донёсся новый комментарий:

— Сообщите в центре связи Комитету ГосБезопасности. Далее целесообразно будет послушать их указания.

— Да уж, целесообразно.

Вероятно, будет не слишком интересно слушать различные мелочные подробности о том, как они нелепо тащили Петрова, как пытались объяснить КГБ, что им надо, как КГБ объясняло, что от них надо и так далее.

А тем временем где-то на территории «Вавилова» всё ещё гулял П-3. Так бы он и гулял, если бы совершенно неожиданно, против всех прогнозов, в динамике не заговорил картавый голос Штокхаузена, уж точно не пожелавшего бы выходить на связь без объективной необходимости:

— Товагхищ майогх, ваше задание отменяется. Пгхедатель Петгхов был ликвидигхован. Возвгхащайтесь на «Челомей».

Сказать, что П-3 был удивлён — ничего не сказать.

— Эй, фриц, ты там лягушек не объелся?

— Лягушек, товагхищ майогх, едят фгханцузы. Попгхошу без лишних комментагхиев!

Ну — приказ есть приказ. Надо идти обратно.

Близняшки сидели в «Турбине», по бокам Петрова, за рулём сидел мужчина в штатском, но по скупым на подробности, и любую информацию в целом, ответам девочки сразу стали догадываться — откуда, если не из соответствующих известных структур.

— Куда нас везут? — робко поинтересовалась Октябрина.

— Не вас, а этого. Клоуна. Я не могу сейчас ответить, по ситуации увидите. Ну и цирк, боже мой!

Девочки пожали плечами и продолжили любоваться пейзажами за окном. Вскоре они повисли в воздухе около монуметнально-футуристичной сеченовской высотки и начали снижаться.

— Вперёд, давайте, быстрее! — оперативник повёл всю весёлую компанию прямо ко входу, вверх на лифте и остановился у больших панелей, походящих на ворота.

Из дверей через несколько минут вышел сам великий Сеченов. Несмотря на всю грациозность и величие фигуры, было видно, как академик чуть трясётся от волнения.

— Петров. Где Петров?

Неаккуратным движением оперативник подтолкнул связанного и поверженного техника к ногам учёного. Без лишних слов тот увёл его внутрь кабинета. Кто знает, какие у него по этому поводу мысли и планы?

Около получаса стояла неловкая пауза, свинцовым грузом висевшая между молекул вздуха, пока лифт не поднялся снова и на пороге не появился майор Нечаев.

— Что тут бля за клоунада?!

— Окть, сколько шуток на эту тему уже было пропущено?

— Весь мир — театр, а люди в нём актёры…

— Понятно. Всё понятно.

КГБ-шник, видимо, не смог больше смотреть на это, а может, были другие дела, в любом случае, он поспешно удалился.

Снова вышел Сеченов, Петрова с ним не было. Несколько секунд он непрерывно смотрел сначала на майора, потом на близняшек и внезапно улыбнулся.

— Какая ирония…

Ненавистный за длительность подъема лифт в очередной раз вытолкнул наверх свою платформу. На этот раз внутри стояла Екатерина Нечаева, явно взволнованная, вопреки всей профессиональной собранности.

— Какая замечательная ирония…

А дальше была приведена в действие теория четырёх «пресвятых огурцов»

— Пресвятые огурцы, у меня есть семья!

— Пресвятые огурцы, наш батя не за хлебом ушёл (х2)

— Пресвятые огурцы, мой муж не сдох!

На сём, мои дорогие друзья, кончается предыистория. Все пояснения и возможные вопросы будут расписаны в будущих главах <3

Глаза у страха, как правило, велики,

И на подмогу приходит одна смекалка

"Лучшее", Дмитрий Мозжухин, Дайте танк(!)

С момента запуска Коллектива 2.0 прошёл почти что год. Ну, как сказать, запуска... Точнее, неудачной пробы пера.

Картина краха сего научного замысла была в известной степени зрелищным происшествием.

После того, как прошло состояние теории четырёх "пресвятых огурцов", было только интереснее.

— Дмитрий Сергеевич, это что значит-то? — Нечаев растерянно смотрел поочередно на близняшек и Блесну, а потом снова возвращал недоумевающий взгляд на Сеченова.

Академик ничего не отвечал. Загадочно улыбнувшись, он уже было хотел скрыться в просторах своего кабинета, оставив потенциально счастливо воссоединившуюся семью налаживать идилию, как в диалог вступила Екатерина. Правда, диалогом это было назвать также трудно, как попытку запуска «Коллектива» удачным экспериментом. У Блесны начисто снесло все тормоза. По полу гулко пронеслись быстрые шаги, а через миг точным и резким движением маленькой, однако ввиду профессии удивительно сильной, женской ладони она, вклыдывая в это действие всё, что думала и хотела высказать, отвесила учёному пощёчину. Дамский приемчик, вопреки всему, ужасно действенный!

— Тварь, говна кусок, мудила! — не видя перед собой ничего, Катя истерически сыпала оскорблениями на Волшебника.

Опешивший учёный прижался к стене, медленно пятясь в кабинет, явно не ожидая такого поворота событий.

— Ты, сука, как только посмел?! Ты мне полжизни разрушил! Ладно мне, а дети! Ты о них подумал?! Да ты вообще ни о чём никогда не думаешь головой своей!

— Блесна, прекрати, успокойся!

Повторив физическое проявление всех своих бушевавших чувств, Блесна едва сдержалась от ещё нескольких ударов и посмотрела на академика взглядом, больше похожим на озлобленную на обидчика собаку, которому она так ничего и не могла сделать.

— Блесна, хватит, — еле слышно шипел Сеченов, — Мы можем всё прояснить после запуска «Коллектива»…

— Запуска не будет. Дима, это идиотизм. Человечество не достойно мягкого перехода в твой мир науки, — перчатка на руке Нечаева внезапно ожила знакомым голосом, — ты не сделаешь этого.

— Харитон? — всё также бессильно сипел академик.

Из перчатки вывалилось серое желе, стремительно приближаясь к альфа-коннектору. Не без труда желе взобралось на пьедестал с ключом.

За этим наблюдали в непонимающем ступоре. Пока оно не оказалось чересчур близко.

В этот момент Саша выхватила остававшийся доселе неиспользуемым ПМ, не могла ждать, пока кто-нибудь сделает что-нибудь с ситуацией, судя по всему, не сулящей ничего хорошего, и выстрелила несколько раз наугад, надеясь на небесполезность навыков стрельбы в тире. ХРАЗовая сопля с влажным неприятным звуком разлетелась на множество капель, а затем... и вибрирующий альфа-коннектор.

— Нет… Нет… этого не может быть… — Сеченов, немного отойдя от боли физической, теперь уже не мог встать от боли моральной, — как… этого просто не может быть…

Помимо самого факта провала проекта, ему впоследствии предъявили наверху. Даже если учесть способность учёного выкручиваться из всех передряг и выходить сухим из воды, там его знатно обмочили. Народу же, под видом «Коллектива» поспешно разработали всеобъемлющую сеть внутри «Мыслей», некое подобие того, к чему мы привыкли в виде Интернета. Всеобъемлющую, по большому счету бесполезную, но через неё можно было более или менее гладко контролировать роботов.

Так вот...

11 мая 1956 года, "Челомей", квартира Нечаевых

Октябрина сидела за столом и решала домашнее задание. Стоит сказать, что в школу девочки не ходили. После сбоя на Предприятии, академик посчитал интересным приглядеться к перспективным сотрудницам и не пожалел. Те замечательно исполняли свою роль лаборатнок и параллельно учились необходимым навыкам. Для галочки их перевели на домашнее обучение, но благодаря разговорившимся перчаткам на их руках, учиться практически не приходилось.

— Ха-арь, квадратный корень из шести миллионов, семисот пятидесяти трёх тысяч, пятисот шестидесяти шести с половиной?

Дома происходили гладиаторские бои трёх перчаток: П-3, всё же вернувшегося в семью (правда, не без трудностей) и двух девочек. Ещё занимательнее было то, что именно по настоянию Нечаева их решили, для "общей подготовки", тренировать, как настоящих бойцов.

ХРАЗ, планы которого с треском разошлись по швам, ещё долгое время пытался найти выход, но безуспешно. Смирившись со своей участью, он просто пытался избежать реальности. Так как всех трёх звали одинаково, откликались, соответственно, все, кто слышал. На этот раз откликнулись двое: на руке Окти и П-3, читающего газету.

— Чтоб я знал!

— Две тысячи пятьсот девяносто восемь целых и семь тысяч шестьсот двадцать пять десятитысячных, товарищ.

— Спасибо! — сказала Октя и, запнувшись на пару секунд, добавила во избежание срача — и тому, и другому.

— Будьте добры, гражданка! Ему-то за что?

— Так… — Октябрина немного повысила голос — давайте не будем ссориться…

Комментарий прошёл мимо... перчаток. Как говорится, Вселенная не слышит частицы «не» — ХРАЗы вспыхнули оскорблениями.

За несколько минут до этого вошла Саша, всё это время стояла в дверях и слушала, как всегда получая удовольствие от этих агрессивных диалогов двух нейрополимерных перчаток, наконец зашла нормально, заглянула в записи Октябрины, негромко и, возможно, с намерением заставить ХРАЗа в количестве двух штук продолжить дискуссии произнесла:

— Если честно, мне первый нравится больше. Какой бы там улучшенной копией не был второй.

— Хватит! Я так больше не могу! — в разговор вмешался Сергей. — Довольно! Я и сам могу так, с меня достаточно! Рин, Саш, вам не пора идти работать там, или что?

— Да, да, пап, конечно! — поспешила заверить его Саша. — Мы уже уходим!

Когда они вышли из подъезда, на улице было пасмурно и довольно прохладно, ветрено. Девочки уже подходили к комплексу, в тот момент как ХРАЗ на руке Окти завибрировал и изложил сообщение, содержание которого оказалось несколько неожиданным. Если верить переданному, к близняшкам обращался сам Сеченов. Тот просил их явиться к нему лично. Просил — значит надо. А что надо? Непонятно. Также непонятно, почему так срочно. Обязанности есть обязанности, так что маленькие сотрудницы побежала со всех ног.

Подходя к высотке, девочки непроизвольно воскресили в памяти фрагмент годовалой давности. Кажется, всё это было только-только. Октя и Саша робко постучались в кабинет академика и вошли. Конечно, у любого дыхание перехватит при виде подобного зрелища, а у детей — тем более.

— Товарищ Сеченов..? — спросила Октябрина.

В таком огромном кабинете Сеченову не составило труда остаться незамеченным, даже на самом видом месте. Как и в прошлый раз, учёный был очень напряжён, от волнения он перебирал пальцами.

— Александра, Октябрина, правильно понимаю? Закройте дверь, пожалуйста. Проходите, — несмотря ни на что, голос академика звучал спокойно и дружелюбно, был ровно точно таким же, как звучал по радио или телевизору, что успокоило близняшек, — что вы знаете об… — Сеченов запнулся — об отряде «Аргентум»?

— Мало чего… — честно ответила Октя. — Родители не особо часто рассказывают нам о своей работе, хотя хотелось бы. Простите, а что вы хотели от нас услышать?

— Садитесь, — Сеченов жестом дал знак Вовчику, тот подкатил два стула.

Учёный размеренной, как метроном, поступью, совершенно не соответствовавшей его тревоге, заметной по единственному пока признаку, обошёл девочек вокруг и повернулся лицом к панорамному окну.

— Ничего особенного. Я не люблю повторяться, вот и спрашиваю. Речь пойдёт о том, что… как вы, наверное, знаете, весь отряд «Аргентум» получил длительный отпуск по моему личному распоряжению. Из-за случившегося с ним ранее, капитан Кузнецов очень настоял на том, чтобы никаких срочных вызовов и помех их досугу не возникало, что вполне логично. К сожалению, в этом решении я сильно просчитался. Даже после того как я дал людям всё, они по-прежнему продолжают стремиться к личной выгоде и, соответственно, хаосу.

— Товарищ Сеченов, — снова заговорила Октябрина, — не суть ли ближе к делу?

Сеченов нахмурился, кивнул и продолжил:

— Комплекс «Нептун». Оттуда уже несколько дней не поступает ни сообщений, ни сигналов. Вы — как бы смешно или странно ни звучало, единственные, кто может что-то сделать. Если это ошибка связи — пускай оно так и останется. А если нет… самое неприятное то, что там на данный момент находится товарищ Лебедев. Если с ним что-то случиться, неизвестно, на чьи плечи это ляжет, а главное — такая трагедия нанесёт непоправимый ущерб науке, — академик усмехнулся — откровенно говоря, я уже порядком достал всех бойцов. Я ничего не могу сделать.

Несколько секунд девочки обдумывали этот «заумный» монолог, после чего Саша вставила:

— Ага… то есть теперь вы будете доставать ещё и нас? Мы типа должны пойти туда и разобраться, в какую коллективную спячку они впали?

— Больше в моём распоряжении бойцов нет. Да, я почти уверен, ничего опасного там не заключается. Вам понятно?

— Понятно, товарищ Сеченов! — последовало воодушевлённо — Будет сделано!

А через год вернутся с ног до головы в пыли

Взахлёб рассказывать о том, что на краю земли

Ограда тянется и никогда не кончится

А раз туда нельзя, ещё сильнее хочется

"Штрих", Дмитрий Мозжухин, Дайте танк(!)

11 мая 1956 года, "Челомей"

— Окть, Окть, а что получается, это правда наше самое настоящее задание, да, правда??

— Не совсем! Сказали же, скорее всего, просто проблемы со связью. Нам нужно всего лишь пойти и проверить! Саш, успокойся!

— Ну всё равно, Окть! Круто же, правда!

В весьма приподнятом настроении девочки рекордно быстро вернулись домой. Последнее время они всё чаще оставались дома одни, родители чуть ли не круглосуточно были на работе, задерживаясь только на праздники и выходные, но жаловаться им было не на что.

Октя успела только лишь прочитать на "Груше" сообщение от мамы с последней информацией, той же, что им сообщил Сеченов, ответить что-то по типу «да, конечно, хорошо, без проблем» и покормить кошку. Мусенька — так звали этот нагловатый комок шерсти. Мусю девочкам подарила Лариса, с которой весь год они пытались наладить контакт. Она долго ругалась и издевалась над близняшками, несмотря на то, что именно они оставили её невиновной и даже пострадавшей и заложником ситуации в этой истории. В конце концов она сдалась. Увидев в Петрове при последней встрече не романтика, а влюблённого психа, который вдобавок наорал на неё, казалось, ни за что, она не знала, что и думать. Лариса отступила с позиций в непреступной крепости женской ненависти, но в печальную шутку бросила, что не простит сестёр до конца, пока те не найдут ей жениха.

У близняшек была настоящая форма Предприятия — хоть и выглядела она забавно, но носить её было обязательно. Быстро натянув комбинезоны, они ещё пару часов сидели без дела на кухне, выяснилось, что рано собрались сниматься с места, торопиться было пока некуда. Обсуждали, как выглядит «Нептун» и где он находится, пока за ними не подъехала «Турбина», которая, в свою очередь, привезла их к «Комару». Всё это уже само по себе внушало тревожно-торжественное осознание важности выполняемого поручения. В «Комаре», помимо Вовчика-лётчика, сидел какой-то коллега родителей — им доводилось встречаться с ним раньше. Тот представился Радоном, и под восхищённые взгляды девчонок он достал из сумки пару пистолетов — тех самых ПМ, модели, неожиданно виртуозным выстрелом которой Саша разнесла в щепки, точнее в брызги, надежду человечества на светлое будущее.

— Так оно так, — вздохнул Радон, — связи, может, и буднично нет, но я Сеченову в этом вопросе уже не доверяю. Мне сказали проинструктировать вас (работы у тебя, Радон, не будет, просто расскажи да покажи!), но я люблю перестраховаться. Почему связи нет — должна быть причина. Короче, это вам, на всякий случай. Если не понадобится, оно и к лучшему. Пусть будет, — боец протянул стволы Саше и Окте.

Близняшки послушно исполнили желание Радона. Лучше и правда взять. «Комар» остановилсь где-то за двести метров до наземного входа в комплекс, и девочки отправились дальше пешком. Поначалу, они вообще не поняли, что и как тут происходит. Из звуков вокруг был лишь шум ветра и листьев, редкое пение птиц. Насколько было возможно, настолько было тихо вокруг. Близняшки подходили ко входу. Здесь, как нигде ещё, чувствовался симбиоз природы и человека, его силы, силы науки. С минуту насладившись тишиной, только сейчас девочки заметили, что в небольшой роще, где, судя по рассказам, да и по нынешней общей обстановке, всегда в это время должно было быть пруд пруди сотрудников, стояла как раз таки такая ненарушенная родом людским тишина. Есть ли шанс, опасения Радона — не пустая профессиональная паранойя? И что делать? Быть убитыми — плохо, никто не спорит, но не исполнить приказ великого академика — ещё хуже.

Саша с силой потянула в сторону заклинившую автоматическую дверь.

— Добрый день, ребята! — Саша неторопливо прошла внутрь. — Ребята!

Ребят не было. Никого не было, прям никого. Ни роботов, ни людей, даже машины и механизмы, казалось, застыли во времени.

— Ну и что здесь за сонное царство? Ау! Жутковато…

— Прямо как в сказках. А в сказках всегда жутковато. Добро пожаловать!

— А Лебедев? Где Алексей Владимирович? — спохватилась Октя.

— Найдём, не переживай. Тут серьёзно все отрубились?

Вдруг из-за угла выскочил Док. Не слишком быстро, но агрессивно он двинулся в сторону девочек. Растерявшись, Октя несколько раз выстрелила в него, но почти все — мимо. Неожиданно робот упал и забился в беспорядочных движениях. В дверном проёме прямо позади него стоял, держа в руке что-то наподобие арматуры, сотрудник лет тридцати.

— Девчонки, нормально, не задело? — неловко улыбнувшись, парень (почему-то язык не поворачивался назвать его именно мужчиной)приблизился к близняшкам, подавая руку. — Вы это... сверху?

— Сверху, сверху, изволили к вам с высоты птичьего полёта спуститься, — улыбнулась Октябрина, — и физически, и даже немного образно. Хотя нет, не хочется себя совсем элитой считать. Хотя хочется. Об этом надо подумать. К чему это я? Ты кто или что? И какого происходит?

— Я, я... Алик я, — всё ещё неловко улыбаясь, ответил тот, — ничего не происходит. На самом деле я не знаю, все растеряны, я чуть ли не сбежал, получается... Тут кто-то штурмом всё взял или саботаж устроил. Я в этом не сильно ебу... Лебедев говорит, что саботаж, изнутри...

Взволнованный, только сейчас Алик заметил, с кем говорил.

— Подождите, а лет вам сколько?

— Сколько надо! Ты у нас откуда? Форма-то не здешняя, — приглядевшись, Октябрина прочитала, — "Менделеев". Выходит, математик, что ли?

— Вроде, того, вам какое дело? Идёмте уже быстрее, чего стоите, как вкопанные?

Довольно торопливо Алик за руки повёл обеих девочек вглубь.

— Что за нафиг?

— Алик!

Алик молча вёл их дальше и дальше. Немного разозлившись, Саша выдернула руку.

— Ты можешь уже объяснить хоть что-нибудь, а?!

— Дура, тише! Ты можешь подождать?! — Алик запнулся. — Прости, пожалуйста, я не это имел в виду… Потом.

Какое-то время они шли вдоль опустевших коридоров мимо кабинетов. Дверь в один из них была приоткрыта, туда и направились все трое, то есть, направился Алик, вслед за которым и близняшки. Он потупился и сдался.

— Здесь спрашивайте, что хотите. Извините, пожалуйста.

— Я на всё отвечу, — вставил из-за компьютера, чей монитор загораживал собеседника, неторопливый голос.

Повернувшись, учёный встал с кресла.

— Все мы тут переживаем и никак не можем связаться с внешним миром. Прямо сейчас мы все тут — нечто вроде заложников. Как бы весело не звучало, но не роботов и даже не людей. Дельфинов. Я знал, что это когда-нибудь случиться, однако это слишком интересно, несмотря на то, что невероятно жестоко.

— Что это значит…? Кто-то умер? Кто? — Саша не могла больше тянуть.

Лебедев не ответил. Вместо этого он кинул мимолётный взгляд на близняшек и вновь отвернулся.

— Вас для чего сюда послали? Устранять неисправность? Вот и устраняйте!

— Вообще-то не для…

Однако спорить было бесполезно и даже глупо. Близняшки вышли и направились дальше.

— А обещал на все вопросы ответить! У меня их ещё дохера!

Подозрительно тихо… Впереди виднелся проход в большой зал, куда и вёл весь путь. Будь это игрой — то зала была бы местом стычки с боссом, и сейчас начала бы играть какая-нибудь эпичная энергичная музычка. Девочкам же музыку никто не включал. Войдя, они заметили, что пол наполовину затоплен. Надо идти вброд, а как ещё. Смирившись с тем, что придётся промочить ноги, они вошли, а высокая дверь за ними закрылась.

— Нет, ну просто замечательно! Что за сумасшедший дом?!

— Оставь надежду, всяк сюда входящий, — из воды показалась голова дельфина, а затем стало различимо и всё тело, казалось, несколько нагло, но хитро извивающееся под водой.

— Ещё один великий мыслитель! Прекращай! Верни всё как было!

— Поверь, когда в нас подлых мыслей нет,

Нам ничего не следует бояться…

То — надпись над вратами Ада, куда вы сейчас добровольно попали, а во мне нет ни единой грешной задумки, — спокойный, электронный дельфиний голос был больше забавным, чем устрашающим.

— Кто сам не сдастся, тот непобедим, дружок! — полностью взбешённая, Саша быстро зашагала к дельфину и вцепилась в Данте, — выключай это всё, отпусти людей!

— Нельзя, чтоб страх повелевал уму,

Иначе мы отходим от свершений…

Это место предназначалось для меня, а вы потревожили мой план и покой. Заплатите за это, будьте свободны.

В этот момент дверь вновь открылась, Октябрина неволно попятилась и, споткнувшись, упала в объятия Алика. С потолка упало что-то вроде динамитной шашки, а потом ещё и ещё. Повинуясь первому импульсу, почти рефлекторно, Саша выстрелила в направлении Данте из злосчастного ПМ. Дельфин обмяк в медленно расходящихся по воде красных разводах.

— Спасибо… — едва слышно прошептал он и отшатнулся прямо на одну из шашек.

— Что такое, девочки? — едва успел поинтересоваться Алик.

Короткий разряд от дельфиньего «шлема» Данте поджёг болтающийся на поверхности фитиль и кусок детонатора.

— САША!

Девочка успела только обернуться. С силой Алик прижал к полу Октю и накрыл собой, прячась за закруглённой стеной. Взрывы, как один, взревели, разнося в куски два маленьких тела. Как только всё утихло, и Алик немного ослабил хватку, давая себе возможность передохнуть, с истерическим криком Октябрина ринулась в пожар, а Алик, тяжело дыша от бега и пережитого ужаса, за ней.

— САША, САШЕНЬКА, СЕСТРЁНКА! — возгласы становились всё тише, каждый из них всё больше перемешивался со слезами.

Алик, не знавший куда себя деть, был готов провалиться под землю, чувствуя, что невольно излишне свидетельствует чужую драму и трагедию.

— Её типа… Саша звали… зовут? — было самой неудачной репликой, поняв это, он добавил. — Мне очень жаль… Всё будет хорошо, я обещаю, — он попытался прикоснуться к Окте, — всё будет хорошо. Давай, пойдём.

— Бери. Пойдём, — несвойственно твёрдым голосом повторила Октя.

Алик не нашёл в себе сил сопротивляться, взял на руки всё, что можно было назвать живым и последовал за Октябриной. Из открытых кабинетов удивлённо выглядывали другие сотрудники, но ни парню, ни девочке не было до них дела. Подойдя к выходу из комплекса, Октя всё ещё с такой же стальной интонацией проговорила ХРАЗу:

— Радон, запрашиваю эвакуацию. Спускайтесь, пожалуйста. Свяжитесь с академиком Сеченовым и сообщите ему о завершении миссии. Спасибо. Все остальные обстоятельства я доложу ему сама. Этот, — Октя перевела взгляд на Алика, — с нами. Без вопросов, прошу.

В кресле медленно повернулся к мониторам профессор Лебедев. Вздохнув, он начал налаживать работу комплекса.

Ни людей, ни истории, ни культуры

Поднял веки, и по новой прогружаются текстуры

"Рекурсия", Дмитрий Мозжухин, Дайте танк(!)

??, ???? года, Лимбо

Неторопливая, словно из маленькой шкатулки с балериной, музыка. Нарастая и стихая, она уже давно впечаталась в память и прямо сейчас ездила по мозгам, успев порядком надоесть. Она не знала, сколько здесь бродила, но точно знала, что выхода нигде нет. Интересное место. Будучи везде разным, оно не переставало удивлять, хотя Невидимка всё бы отдала, чтобы оно удивило проходом обратно. Она смутно помнила, что было там, не здесь, до того, как она попала в этот мир. Яркая вспышка, тьма, а потом музыка. Музыка, музыка, музыка. К чёрту! Она когда-нибудь прекратится?! Невидимка зло ударила руку, торчащую из-под земли. С того момента, как она попала сюда, руки были её единственными друзьями, но порой здорово доставали своими смутными жестами. Рука скорчилась движением, похожим на рефлекс гидры, но вскоре снова выпрямилась, не придавая этому удару значения, готовая снова часами играть с Невидимкой в камень — ножницы — бумага. Являясь существом довольно импульсивным, Невидимка, разозлившись, торопливо взбежала на небольшой холмик.

Здесь никогда не было настоящего света. Небо, если его можно было так назвать, являлось точной копией земли, как будто оно отражается на поверхности озера. Оно всегда было на одной высоте, повторяя высоту каждого камня или кочки. Невидимке никогда не удавалось долезть или допрыгнуть до него, впрочем, не особо и хотелось. Единственное, чего действительно не хватало, так это себе подобного. Невидимка точно не знала, сколько дней, недель, месяцев или лет она была тут, но ни разу не встретила кого-то сознательнее и разумнее рук. Она не раз задавалась вопросом, как и через что эти руки видят, и как они вообще могут её видеть, если она — Невидимка. По-хорошему, это было не так уж и важно. Она не умела говорить. Наверное, у неё не было рта, а если и был, Невидимка даже не чувствовала, что его открывает, не говоря уже про то, как издавать какие-то звуки. Она не чувствовала ни боли, ни прикосновений травы или тех же самых рук. Она не помнила ни кто она такая, ни сколько ей лет, ни матери, ни отца, при попытках задуматься о прошлом в голове возникала гудящая тишина (по которой, кажется, можно было ходить? Интересно...).

Взобравшись на холм, Невидимка заметила, что в полупрозрачных кустах маячит что-то белое. Подойдя ближе, она к своему удивлению, увидела кошку, без ушей, без глаз и носа, но с огромным, непропорциональным хвостом. Несмотря на все странности, кошка показалась Невидимке до боли знакомой. Это было поразительно — но кроме её образа в памяти больше ничего не всплыло. Это длилось лишь момент — в следующую секунду кошка молниеносно отбежала от Невидимки и также спокойно уселась уже у другого куста. Пленённая возможным воспоминанием, Невидимка слепо побежала за кошкой. Куст, куст, и ещё куст. Трудно сказать, сколько она пыталась поймать кошку. Она не сразу заметила, что бежала сама по себе, не контролируя ноги. Картинка перед глазами поплыла, при этом постепенно становясь ярче. В панике, смешанной со странным любопытством, она не понимала, что происходит, но и сопротивляться было бесполезно.

Минута, другая.

Белый свет сменился не менее белым потолком операционной и таким же сиянием лампы. Тяжело дыша, Невидимка попыталась подняться, но тело было как будто ватным. Несколько секунд она ничего не слышала, но вскоре начала различать голоса.

— Александра, вы меня слышите? Александра!

В ответ она не могла сказать ни слова, рот тоже отказывался говорить, но по крайней мере, теперь он у неё был. Александра, Саша, вот как её зовут. Мало о чём говорит, но уже неплохо. Оставлять вопрос без ответа Саша не хотела, поэтому ограничилась слабым мычанием. Перед глазами смутно поплыли лица — взволнованное, мужчины в маске, и женщины, тоже в маске.

— Александра, хорошо, ничего не говорите, не напрягайтесь, молчите и не слушайте.

Что? Ладно… Всё болит, но зато она чувствует своё присутствие здесь, она есть! Несмотря на просьбу мужчины, ей захотелось встать, посмотреть, что это за место, побежать, почувствовать себя. Однако сил хватило только на то, чтобы повернуть голову, но многого ей и это не дало. Она увидела всё ещё белоснежные стены, какие-то приборы, плакаты с надписями, которых она не смогла прочитать. Будучи уставшим, её сознание, успевшее переполниться различного рода информацией, снова отключилось. Саша проснулась от нежной колыбельной, чем-то напоминавшую музыку из её мира. Ей не хотелось снова это слушать, но теперь музыка расслабляла больше, чем та, явно чем-то отличаясь. Открыв глаза, Саша увидела девочку, нежно державшую её за руку. Та слабо улыбалась, но как-то необычно, как будто не от радости или горя, а просто так, непонятно от чего. Вдруг в груди у Саши что-то ёкнуло — она, она помнила, как её зовут. Редкое, очень красивое.

— Октя… привет. — слова выдавливались с трудом и получались нечёткими и смешными. — Который час, не подскажешь..?

— Сашенька! — Октябрина едва не плюхнулась на сестру. — Сашка! Ты живая, ёкарный пельмень! — девочка стиснула Сашу в крепких объятиях.

— Эй, эй, полегче, а то скоро не буду настолько живой, Октя!

Октябрина немного расслабилась, но через секунду заревела во весь голос. Саша смутилась, но тут же поняла, что она всё ещё ничего не помнит.

— Окть, а где мы? Что произошло? Вообще, я ничего не понимаю!

— Ничего, совсем, там, подорвалось чуть-чуть, когда Сеченов нас…

— Кто такой Сеченов?

— Что?

Имя крутилось в голове, но не склеивалось во что-то суразное. Кто, что? Это важно, но не настолько, чтобы помнить…

— Окть, я не помню. Скажи пожалуйста, я, кажется, вспомнить не смогу. Мы, наверное, потеряем очень много времени.

— Погоди, погоди, — от удивления Октя замолчала, — а что ты вообще помнишь, если не такое?

Саша напряглась, не желая разочаровать сестру, но как она и думала, ничего нового в каталоге предлагаемых воспоминаний не появилось.

— Меня зовут Саша, — начала она, пытаясь как можно длиннее растянуть информацию, — тебя — Октябрина. Мне… — она исподтишка попыталась посмотреть на изголовье койки, мне, мне двенадцать, а сейчас… да, кстати, сколько всё-таки сейчас времени?

— Хорошо, а что ещё..?

— Получается, ничего…

— Сейчас около двух, Сашенька.

— Спасибо.

— То есть, подожди, совсем ничего?

— Типа того… прости, — Саша немного осела от нарастающей головной боли, ещё не привыкшая к большому потоку информации. — А сколько я в отключке-то была?

— Саш, это сейчас не важно, просто отдыхай, хорошо? Ты сейчас этого больше заслуживаешь. — Октя снова улыбнулась сестре и торопливо ретировалась из палаты, почему-то опустевшей. Саша не хотела больше спать, но её желания тело не спрашивало.

5 сентября 1956 года, "Вавилов"

Октябрина целенаправленно шла сначала по коридору, потом по улице, аллее, лестнице. Она знает, где искать Сеченова, хоть и не до конца отдаёт себе отчёт, зачем вообще идёт и что он может сделать, но раз он Сеченов — значит может. К высотке? Нет, он сейчас точно не там. Вроде что-то в «Вавилове» проверяет. Снова улица, лестница, коридор (почему половина действий происходит в коридорах?). Сеченов шёл в довольно приподнятом настроении, и, увидев Октябрину, он удивился и подошёл, чтобы поздороваться.

— Привет, Октябрина, как ты?

Вопрос был вполне логичным. Внешний вид девочки оставлял желать лучшего. Академик знал, что после трагедии она не спала трое суток, но до сих пор страдала от бессоницы. Беспокоясь о её психике, Сеченов долго не позволял Октябрине видеть сестру и только недавно разрешил редкие визиты.

— Замечательно, Дмитрий Сергеевич, лучше, чем было. — голос девочки дрожал, но было понятно, что учёный рискует быть умытым ещё одним представителем Нечаевых. — Вы знали, что Саша ничего не вспомнит, когда проснётся?

Неизвестно, была ли это талантливая актёрская игра или чистая правда, но Сеченов запнулся и растерянно выдавил:

— Нет, нет, она не должна была, эти области мозга не повредились… получается, что? Мне очень жаль. Как только я закончу дела, я посмотрю, что случилось. Ты была там сегодня?

— Да, была. Мне очень хочется верить, что это временно. Пожалуйста, сделайте хоть что-нибудь, я так больше не могу!

— Хорошо, Октябрина, конечно, я всё понимаю, и тем более, я в этом виноват. Прости. Мне надо идти, увидимся позже, ладно? Не воспринимай это слишком сильно, оно того не стоит.

Дальше Сеченов вновь пошёл один. В голове вертелось всё и сразу. Тяжело вздохнув, академик пошёл быстрее, надеясь не вспоминать об этом.

Гармония появилась и пропала, как молния

Почему её так мало?

Остыл её след, а там только выжженная земля

"Гармония", Дмитрий Мозжухин, Дайте танк(!)

19 сентября 1956 года, АПО

Направляясь в сторону своего кабинета, Михаэль не сразу заметил, что за ним уже долгое время неуклонно следует Нечаева. С этой семейкой у Штокхаузена никогда слишком приветственных отношений не было, а тут ещё и младшее поколение досрочно возникло. После первого знакомства Октябрина быстро довела его до точки кипения. Михаэль сам не до конца понял, чем именно, но эта малолетняя сука проезжалась по самому больному, да причём с такой скоростью понимала, где это больное находится, что становилось не по себе. Поначалу Шток думал, что это наказание ему ненадолго, но ошибся. А когда за чашечкой кофе во время обеденного перерыва у Ларисы он узнал, что у этого наказания есть копия, которая, «надеюсь, скоро присоединится к бедной девочке», чашечка чуть не треснула. Штокхаузен всегда отличался своим хладнокровием и равнодушием, но непроизвольно с его языка слетали скрытые едкие издевательства по поводу Октябрины, каждое из которых доставляло неистовое наслаждение. Много раз он пытался убедиться, что накручивает себя, а двенадцатилетний ребёнок в принципе не может быть способен на то, что выдаёт она, но видя её, прекращал всякие размышления по этому поводу. Да, он не раз слышал от других, что девчонка за словом в карман не полезет, если её что-то не устраивает, но к себе он требовал только уважения и никаких претензий. Вот и сейчас он шёл и боковым зрением наблюдал за Октябриной.

— Вы что-то хотели? — довольно учтиво поинтересовался Штокхаузен.

— Михаэль Генрихович, Вам просили вот эту папку передать, а Вы идёте как танк, даже подойти страшно. А коли подойдёшь — обязательно попросите донести, потому что руки заняты, и придётся идти в Вашей компании, а я предпочитаю ходить одна.

— Вы меня недооцениваете, — в руках у Штока действительно был дипломат и плащ, но в противовес её аргументам он решил взять папку, которая казалась лёгкой. С секунду он просто пытался осознать, как такая хрупкая девочка смогла столько нести эту махину, но не показал вида. — У нас много общего. Свободны.

Октябрина пожала плечами, помахала ладошкой и пошла обратно. Бесит её легкомыслие и поверхностное отношение к вещам. По правде говоря, девочка замечала в нём то, что раньше мог видеть только Петров. Может, она с приветом? Не, не тот случай.

Михаэль зашёл в кабинет и сел за стол. Разбирая отчёты и документы, Шток, сам того не заметив, досидел до полудня. Он решил выйти, чтобы пройтись и разобраться в мыслях, однако, подойдя к двери, услышал знакомый смех, только на этот раз в двойном экземпляре.

— Ich hasse mein Leben...⁽¹⁾

Смирившись с произошедшим, он всё-таки решился выйти. Ситуация оказалась ровно такой, какой он её и предполагал. Рядом с Октей шла близняшка с растрёпанными волосами, и орущая, как чайка. Со скрипом (раздавался он, очевидно, от эмоционального напряжения и звучал исключительно у Михаэля в голове)обе девочки повернули голову в сторону Штока, Октябрина что-то сказала Саше, и обе снова взоржали, однако, когда проходили мимо, выглядели таким образом, что более каменных лиц улицезреть ему ещё не приходилось. Михаэль со злобой сжал кулак и направился в противоположную сторону.

Шток стоял у входа в комплекс и молча потягивал сигарету. Почему он так на неё злится? Он вспомнил, что по-хорошему, он впервые познакомился с близняшками довольно давно, когда те остановили Виктора. Одна из них публично назвала его самого предателем и заявила, что с друзьями так не поступают, когда тот, не подумав, бросил, что они были таковыми. Штокхаузен благополучно забыл этот случай, а потом судьба снова устроила им встречу. Сеченов просил общаться с ней и её сестрой как с полноценными сотрудниками, и это было невыносимо. Слишком много себе позволяет. Непроизвольно в памяти всплыло собственное детство, высокий по тем порам и взгляду мальчика дом, чердак, сестра, ярко и размыто вперемешку. Шток поморщился, затушил окурок и медленно пошёл обратно.

Что ещё? Лариса. Вот, наверное, главная причина. Она ещё слишком маленькая и не понимает, хотя кто её знает! Нет, самолично она ничего не делает, но вместе с собой она притащила какого-то белобрысого гандона из Мухосранска, который теперь тут часто возникает и клеится к Ларисе. По сути, он заменил досаждавшего Петрова, только теперь они были даже не знакомы. Ситуация паршивая, но на этот раз выхода, подобного прошлому, не было, так что пришлось смириться.

А вот какую сцену он оставил с наружней стороны от дверей комплекса, правда, довольно далеко от него:

— Лари-ис, ну, ну я не знаю! Пожалуйста! — Алик, со скромным, но симпатичным букетом васильков плёлся по аллее за гордо идущей Ларисой, которая, казалось, даже слушать его не хотела.

— Отвянь, романтик! Был у меня уже такой!

— Ну Лариса-а-а! — Алик не знал, что делать, но сдаваться явно не собирался. — Не надо делать поспешных выводов! Почему нет?

— Потому что НЕТ! Поймёшь ты уже или как? Мне не интересны твои конфетно-букетные выкрутасы!

Алик покраснел. Какие выкрутасы? С досадой он сжимал в кармане небольшую коробочку, содержимое которой должно было принадлежать теперь Ларисе. Он долго думал, с какого конца подойти к ней, а в итоге уже три месяца оставался объектом завуалированных, но неуклонных высыланий куда подальше. Лара была очаровательна, но, к сожалению, слишком задета отношениями с Петровым, который, по её словам, был чрезвычайно похож на него. Алик не раз пытался доказать, что он лучше и достойнее, но прогресс стоял на месте. Недавно он решился на отчаянную и, возможно, последнюю попытку — браслет — невероятно красивый и дорогой, но шанса вручить его не предоставлялось. Внутри всё кипело. На секунду Алик остановился, а ещё через миг побежал к успевшей уже удалиться решительной походкой девушке, схватил её и жадно, как в последний раз в жизни, поцеловал. Почти сразу он отпрянул, вглядываясь в глаза Ларисы через дымку безумия любви, но отступать было поздно.

— Пожалуйста, Лариса! Я тебе клянусь, я не такой, — в кармане, как бы делая одолжение, болталась коробочка с браслетом, на которую Алик теперь не обращал внимания, — послушай меня!

Лариса замерла и опустила голову.

— Дай мне подумать, пожалуйста. Я просто не хочу второго предательства. Отпусти меня.

Алик не смел сопротивляться. Одновременно чувствовались удовлетворение и горечь. День был свободен, и не оставалось ничего лучше, как провести его за барной стойкой.

За всей этой трагедией наблюдала Муся. Кошка лениво спрыгнула с подоконника во двор и приняла позу батона уже на скамейке, взглядом полузакрытых глаз наблюдая за воробьями, радостно и беззаботно купавшимися в маленьких лужицах около фонтана. Ещё раз подумав, как же хорошо быть кошкой, Муся потянулась, греясь на ярком, позднем августовском солнце, в желтовато-белых лучах которого яркими бликами переливалась вода и кошачьи глаза с пульсирующими чёрными прорезями зрачков.

Не менее выразительно, хоть и тусклее, поблёскивали глаза человеческие. Саша с любопытством глядела на окружающие её стены и мебель. Это всё уже было когда-то, но помнить этого почему-то не хотелось. Девочки смеялись и разговаривали обо всём подряд. Саша с удовольствием слушала каждое слово, противопоставляя действительность своему миру. О нём, кстати, она ещё никому не рассказывала. Пусть это будет её маленьким секретом, нечего мозги кому-то мозолить. Ещё Шток этот серьёзный слишком. Ладно, сейчас всё равно не о нём. Они идут к Сеченову — с того момента, как она очнулась, ей доводилось видеть учёного несколько раз. Он задавал ей вопросы, в том числе и о неком «Лимбо». Он рассказал ей об этом пространстве, и девочка невольно пропиталась доверием к этому человеку, ведь он единственный знал, что это было.

Академик разбирал документы и обрадовался, когда визит близняшек смог прервать подпись здорово надоевших отчётов для верхушки.

— Девочки, добрый день! — Сеченов радостно поприветствовал вошедших в кабинет Сашу и Октябрину. — Я весьма рад видеть вас вместе. Как вы?

— Замечательно, товарищ Сеченов! — отчеканила Саша, отдавая честь учёному. — Лучше просто не бывает!

— Это великолепно. Я бы хотел узнать несколько больше о Лимбо, так сказать, из первых уст. Октябрина, если хочет, может остаться.

— Лимбо? Да, да, конечно. Что вы хотели спросить?

Сеченов помолчал и продолжил:

— Я бы хотел, чтобы ты снова отправилась туда. Если ты не против.

— Что такое Лимбо? Мне, я так понимаю, просто ждать?

— Да, верно, Октябрина, понаблюдай. Это крайне интересно. Пройдёмте.

Сеченов привёл девочек в подобие лаборатории с закрытым стеклянным корпусом, куда жестом пригласил Сашу. Девочка послушно вошла и приготовилась к худшему. Не было ничего страшного в ещё одном путешествии туда, но приятного было тоже немного. В голове что-то щёлкнуло, и Саша снова погрузилась в беспамятство, разъедающее со всех сторон.

Зачем он это делает? Сеченов не давал себе абсолютно чёткого ответа на этот вопрос. Мог бы найти кого-то другого, не испытывать на прочность кукушку маленького человека, но её опыт мог оказаться бесценен. Девочка находилась в Лимбо дольше любого другого и, что важнее, вышла оттуда без потери личностных качеств, а память... с воспоминаниями пусть сами разбираются, для них это не будет чересчур большой проблемой.

Саша осталась неподвижно стоять, слегка свесив руки вперёд, но её мозг рисовал новые и необычайные картины.

— И… и что это? — поинтересовалась Октя.

— Она сейчас в своём маленьком мире. Хотя, в прямом смысле насчёт размера я выразился неверно. И этот мир, что удивительнее всего, материален, хотя трудно сопоставим с нашим понятием материальности.

— Она знала о нём раньше?

— Это место, где она находилась всё это время, так что, могу предположить, что с ним она хорошо знакома и может его не бояться.

— И вы снова отправляете её туда? Это же бесчеловечно, вот так..!

— В вопросах науки, Октябрина, человечность зачастую играет второстепенную роль.

Октя растерялась. Она не могла перенести такого отношения в адрес сестры, но её собственного мнения сама пока не слышала, поэтому замолчала и продолжила наблюдать.

1) Я ненавижу свою жизнь...

Вернуться к тексту

На площади главной

Ебошит фонтан — в нем живая вода

Скажите, кто крайний

Мне бы канистру набрать, господа

"Романс", Дмитрий Мозжухин, Дайте танк(!)

Попасть в это место снова было морально непросто, это как бы отсылало девочку обратно к тому времени, однако прогуляться здесь она не отказалась бы. Где-то глубоко в собственной черепной коробке, а может отовсюду вокруг, здесь уже не разберёшь, но, в любом случае, очень отчётливо, Саша услышала знакомый голос:

— Как слышишь меня, Саша? Ты слышишь меня?

К своему большому удивлению она могла ответить. Слова звучали гулко, но в остальном ничем не отличались от привычных.

— Да, да. Восхитительно, я могу говорить! Раньше почему-то не получалось... проехали, неважно. Я вас слышу.

— Замечательно, Саша, опиши, что видишь.

Далее следовало подробное описание лимбовской местности, освещённой как будто бы проходящими через толщу воды тусклыми синеватыми отблесками.

Октябрина наблюдала за всем происходящим, мысли мешались и, казалось, боролись друг с другом. Наверное, надо спросить у сестры, прежде чем делать какие-то выводы.

Стены и потолок отражали свет, возвращая его холодным металлическим блеском, символизируя свою собственную маленькую, но от этого не меньшую по значению победу разума над чувствами. А может, рациональности над моралью? Робота над человеком? У стен есть уши, а теперь было явственно слышно, как они выбрасывают обратно всё, что когда-либо им довелось услышать, беспорядочно ярко, в разнобой, вперемешку. Хорошо ли это? Не раз Октябрина задавалась этим вопросом. Неоднократно и мучительно глубоко пыталась его понять. Она не знала, думал ли Сеченов когда-нибудь об этом. Наверное, всё-таки нет. Или думал, но не задумывался всерьёз, отбрасывал нравственность как бесполезную шелуху. Чтобы быть учёным, нужно иметь холодный мозг, а если мозг преобладает над сердцем, то и ледяное сердце. И чем холоднее, тем лучше. А чем лучше, тем умнее. И, получается, он вот такой? Неудивительно, если подумать. Последнее время она замечала, что начала думать об этом под другим углом. Взгляд снова перекинулся на Сашу — бесчувственное тело, сознание где-то далеко отсюда. В голове по кругу чередовались все мысли, не давая прийти в себя. Опять это? А если что-то случится? Закричать и заставить его прекратить было бы позорно. Ведь всё в порядке, ничего не произойдёт. А вдруг... Нет, больше невозможно!

— Прекратите, сейчас же! — Октябрина кинулась к учёному. — Я вас прошу, хватит! — руки пьяно дрожали, не слушаясь, беспомощно сжимая и разжимая пальцы, и хватались за рукава халата академика.

— Октябрина, Саше не больно, прямого вреда нет. Ничего физически неприятного испытывать она не может, и ты тоже.

— Да как вы не понимаете! Вернитесь же к своей дражайшей гуманности!

Когда удалось хоть немного подавить в себе внезапную вспышку, быстрым шагом девочка вышла из лаборатории, снова оказавшись в кабинете Сеченова. Учёный не пошёл за ней, так что теперь у неё был шанс рассмотреть огромное помещение. На самом деле, Октябрина довольно нечасто бывала тут. Всё вокруг создавало впечатление лишающей дара речи монументальности и торжества науки, но одновременно кричало: «Мы своего добьемся и готовы на всё». Мебель и предметы интерьера стояли в до странности идеально выверенной композиции, как будто были сделаны и прикручены к своим местам специально для этого. Хотя, возможно, так и было. Девочка не могла понять, аккуратно ли расставлены вещи, ведь в любом положении они смотрелись как должно. Отчасти именно на этом играл весь дизайн, потому что творческие личности — они такие, на порядок хуй клали. А это как-то не слишком представительно.

Рвущийся вверх всеми своими элементами антураж кабинета непроизвольно восхищал Октябрину, одновременно давая понять, до какой степени всё это ей чуждо. Она не могла смириться с по факту рабским строем, хоть и на добровольной основе. Она слышала, что этим ещё более увлекался профессор Захаров, хотя по Харе она бы не сказала. Чудовищно.

Невидимка осторожно продвигалась по Лимбо, подробно рассказывая учёному о своём окружении. Сперва Сеченова особенно заинтересовали бестелесные руки, но после пары простых опытов они быстро перешли на второй план. В какой-то момент среди травы, лазурной то ли от странного света, то ли по своей природе, в поле зрения Невидимки попала нет, не кошка. Хрущёвка. Уменьшенная версия. На голубиных. Сука. Ногах.

Так как академик мог воспринимать информацию только по своеобразной радиосвязи, она решила ничего не говорить про интересную находку. Подкравшись сзади, Невидимка схватила Хрущёвку на миниатюрные балкончики и прижала к себе, стараясь ничего не сломать. Хрущёвка прокукарекала. Успев только подумать, что он же по сути, голубь и кукарекать никаким образом не должен, Невидимка услышала характерную тишину вопросительного ожидания. Не став ни о чём отчитываться, она побежала что есть ног к выходу, который теперь, она почему-то была абсолютно в этом уверена, был для неё в свободном доступе. Её толкало и желание выйти отсюда, и прикольная курица (и голубь, и петух, и жилая постройка), так что очень скоро Саша очнулась в осязаемом с привычной точки зрения мире с этим чудом в перьях на руках. С трудом привстав, она радостно выдала:

— О, какая залипуха!

Залипуха снова кукорнула.

— Это… это Хрунагулнож! Или… как бы его... зовите его Петей.

Пару секунд Сеченов пытался понять, за что это ему, ещё парочку, что это, и, наконец, подошёл и забрал у Саши напуганную постройку.

— Это… прости, что?

— Это Петя, я же сказала. Единственное такое вот здание.

Петя посмотрел на Сеченова окошками.

— Кука… реку? — живая панелька была явно озадачена происходящим.

— Хорошо, Саша, — смог выдавить Сеченов, — очень хорошо. Это ценный образец. Через неделю мы повторим эксперимент. Я буду ждать в то же время.

Саше по-прежнему никто слова не давал. Попытавшись возразить, впрочем, не очень настойчиво, она безрезультатно вышла из лаборатории, где уже вдвоём близняшки молча пошли домой.

— Саш, ты как? — прервав тишину, Октябрина шла рядом и ждала ответа.

— Нормально. Не очень-то это и неприятно, можно потерпеть. Сеченов сказал — значит надо.

— Но зачем? Ты же не доброволец, ты не подписывалась на это! Скажи нет!

— Я не могу. Я ему нужна и, видимо, принесу пользу. Это важно для науки.

— Для какой науки?! Найдутся десятки таких же Саш, так хули именно тебе лезть, если ты не хочешь туда возвращаться?

— Он спас меня. А я ему ничем, ни капли не помогла, несправедливо получается.

— Ты спасла из заложников десятки человек ценой чуть ли не жизни, сломила мировое рабство ХРАЗа, а сейчас Сеченов повторяет его же ошибки… — Октябрина говорила эмоционально, слишком многое пришлось передумать за последнее время — А спас тебя не лично он, а множество врачей, потому что обязаны были, это их работа!

— И что ты, блин, предлагаешь..?

— Знаешь, я правда восхищаюсь Дмитрием Сергеевичем и очень хочу стать как он, но его политика по отношению к людям и их связи с наукой... ошибочна. Прямо до крайности. Мы можем пойти в противодействие, а если так продолжится, всё закончится крахом. Людям надоест бесконечно жертвовать собой, и они бросят это, ведь для них ничего, кроме этих самых научных достижений, и нет. Понимаешь? А при нашей позиции, мы можем попробовать. Как думаешь?

— Довольно амбициозно, но… поэтому я согласна, терять всё равно нечего. Тогда... что делать будем?

— Действовать, Саша, — губы Окти тронула довольная улыбка — Как Сеченов и любит.

На столе сидел Петя и любопытно смотрел на Сеченова, который не менее любопытно изучал существо. Из своего Лимбо он когда-то достал такого же плана строения избушку, но она куда-то затерялась, хотя от кого-то Сеченов слышал, что её замечали на територрии Предприятия. Интересно, это нечто надо кормить?

— Занятный ты, дружок. Главное, не убеги, как твоя сельская подруга.

Петя сложил лапки и устроился на краю столешницы.

— Не-ет, твоё место не здесь, — Сеченов аккуратно взял постройку и поместил её в небольшой стеклянный вольер, — а вот тут.

Такое стечение обстоятельств Петю явно не устроило, так что отцепляться с руки академика он не захотел, удерживаясь всеми силами, да так, что учёный не смог его отодрать. Стоило лишь немного расслабиться, Хрунагулнож выпрыгнул и побежал по полу подальше от него. Провозившись с Петей ещё с час, Сеченов сдался. Заперев его в лаборатории, он продолжил работать.

Мозги кипели и наотрез отказывались воспринимать какую-либо информацию. Повторяя в голове одну и ту же сцену, он искренне старался, но не понимал, что он делает не так, и почему близняшки (да и не только они, если вспомнить как следует) так психуют. После неудачи с «Коллективом» он подумал, что надо действовать решительнее, однако не всем это понравилось. Статистика превышала все прежние нормальные показатели физической и моральной загруженности сотрудников, но Сеченов, мягко говоря, смотрел на это сквозь пальцы, ведь ещё с тридцатых годов привык работать на пределе, не чувствуя чего-то необычного в таком подходе. Где-то он помнил ответ, но не мог поймать, словно только что вылетевший из головы свежий сон. Бред какой-то. Впервые за долгое время он сильно устал. Он любил работать с теми, кто мог бы и без него, а тут его зажали в тиски. Никто не заставлял, но бросать, так или иначе, не позволяла совесть.

Сеченов попытался вспомнить, когда последний раз… да хотя бы разговаривал с кем-нибудь, кому меньше восемнадцати — не получилось, забавно и даже обидно как-то. Вспомнил — Саша в слезах просила прощения за выстрел — он не мог отказать, за что позже пытался ругать себя.

Кабинет вновь наполнился сигаретным дымом, смешивающимся с тяжёлыми мыслями и поднимавшимся, стремясь под невообразимо высокий потолок, а вентиляция зажужжала, сварливо жалуясь на такое попустительство на рабочем месте. Тело наполняло странное чувство, не давая расслабиться. Ну и ладно, и так прорвёмся, не впервой. Он сможет. Все смогут.

Все в мою сторону смотрят и молчат

А я в карманы прячу мокрые ладони

Я самозванец, и меня наверняка разоблачат

"Люди", Дмитрий Мозжухин, Дайте танк(!)

— Лагхиса Андгхеевна, я не понимаю, да что с вами такое?! — по полной отчитывал её Шток, только прибывший из «Вавилова». — Где гхезультаты пгховедённого экспегхимента?! Вы должны были пгхедоставить их ещё неделю назад!

Лариса стойко выдерживала все наезды замрука Предприятия, с завидным терпением и спокойствием парируя приведённые аргументы.

— Я уже говорила, что Дмитрий Сергеевич предоставил мне дополнительную информацию и варианты проработки, которые ещё нужно опробовать, что невозможно сделать за такой срок, тем более под вашим давлением.

— Я не хочу ничего слышать! Если завтгха я не увижу у себя этих гхезультатов, то пеняйте на себя! До скогхого! — Штокхаузен поспешно ретировался в свой кабинет, обозначив конец диалога, и оставил Ларису наедине с собой.

Девушка быстро зашагала по коридору, стараясь сэкономить хоть немного времени, ведь чтобы доделать работу в нормальном темпе, а это необходимо для приемлемого её качества, потребовалось бы немало часов. Пройдя в один из самых больших залов Академии, где находились полимерные добровольцы, Лариса направилась к ним в надежде закончить не в самой ночи, впрочем, оснований для такой наивности не было.

Короткая стрелка наручных часов шла к двенадцати. Алик нехотя скользнул взглядом по аквариуму, вырезанному в стене, опустил рукав лабораторного халата, выключил досаждающе жужжащий вентилятор и медленно встал, планируя пройтись. Ночные смены по большей части были спокойные, за исключением нечастых исключительных случаев. Алик давно к ним привык и довольно редко засыпал, предпочитая чтение или такие прогулки посреди ночи. Тишина помогала разобрать дневные мысли и дарила пустоту в голове, которую нельзя было обрести другим способом, так что он нередко добровольно брал работу именно в ночное время, предпочитая её в принятом смысле стандартным сменам.

Все двери, кроме его собственной, были закрыты, хотя от каждой из них у него имелся доступ на случай непредвиденной ситуации. К удивлению, пройдясь ещё какое-то время, Алик заметил одну из дверей открытой, излучающей на проход тусклый лучик желтоватого света. От нечего делать он решил заглянуть и, при случае, завести диалог.

— Чего не спим? — фраза была произнесена ещё в дверном проёме и оказалась явно не точной, ведь сидящая за рабочим столом Лариса как раз таки спала. — Ой… Ларис…

От резкого оклика Лариса испуганно вскочила и обернулась, пытаясь определить источник звука.

— Ты чего здесь делаешь?!

— Да просто зашёл посмотреть, кто здесь так поздно, а ты спишь… прости, если напугал. Я тут вообще часто хожу. Тебе, ну… помочь чем-то?

— Нет, нет, спасибо, я сама, — замешкалась Лариса, — гуляй.

— А можно я тогда просто здесь посижу? У меня там скучно…

— Ну посиди, только не отвлекай! — Лариса поправила упавшие пряди и посмотрела на незаполненные листы на экране Г.Р.У.Ш.и. — Чёрт… Да чтоб его!

— Кого?

— Да этого! Фрица!

— Товарища Штокхаузена, что ли?

— Ну да!

— А что случилось?

— Не что, а кто! Все! Он на человеческом не понимает! Я ему говорю, что не успею, а он, — нотки голоса срывались на истерику, — он не слушает! Он никого никогда… — Ларису поспешно перебил Алик.

— Тихо, не кричи! Скажи только, что здесь надо, я всё сделаю!

— Да что ты там сделаешь, — продолжала ныть Лариса, — отстань!

— Не отстану, успокойся, не реви, чего ты?! Да спросто наплюй, если устала, не устраивай драму! — взглянув на пару слов на мониторе, Алик запнулся. — Короче, я найду, что ему ответить, поняла? Просто иди домой, не умрёт никто, если сегодня не закончишь! — и тихо добавил. — Просто дикость какая-то. Нам Алексей Владимирович никогда такого не устраивает.

Для внушительности Алик аккуратно сложил разбросанные на столе Ларисы вещи, выключил Г.Р.У.Ш.у, немного постоял в раздумиях и вышел из её кабинета. Что ж так спокойно, он ведь столько глупостей ей наговорил? Не надо было вообше начинать. Он бы никогда не подумал, что Штокхаузен мог бы так к ней отнестись. Честно говоря, Алик даже не был с ним толком знаком, ограничивая взаимодействия лишь редкими приветствиями, а потому веря его публичному образу. Он прикусил губу и отправился обратно. Всё-таки она восхитительная! Алик снова уселся в своё кресло, закрыл глаза и невольно погрузился в мысли, кажется, вселенской важности.

Лениво потянувшись, Алик повернулся в кресле, проснувшись от оживлённого спора за дверью.

— Да кому там неймётся! Суки, нельзя поспокойнее?

Он торопливо расправил смявшийся халат и вышел в коридор, собираясь прекратить светские беседы, однако потупился.

— Лагхиса Андгхеевна, что значит «не успели»?! Я вам вчера вгходе бы гхусским языком говогхил, что сегодня надо закончить, мне плевать, каким обгхазом!

— Михаэль Генрихович, будьте любезны, хватит кричать! Лариса Андреевна действительно работала вчера до полуночи, пока вы, Михаэль, давно дома отдыхали. Так что дайте доктору Филатовой ещё какое-то время на окончание работы! — настойчиво и несколько сердито вставил Алик.

— Вы, — Шток торопливо посмотрел на нашивку на халате, гласившую «Волков А. Д.», — Вы, Алик Д… Дмитгхиевич, даже не вникли в суть вопгхоса, а уже пгхепигхаетесь. Пожалуйста, не вмешивайтесь в наш гхазговор.

— Денисович, — холодно отрезал Алик, — и я, представьте, вник в эту самую суть. Вы не имеете права выставлять такой короткий срок для данной совершенно несрочной задачи. Работа с подопытными намного сложней, чем с документами, проявите каплю понимания, пожалуйста.

— Я не могу дать большего сгхока, за это вгхемя вполне гхеально успеть.

— У Ларисы Андреевны кроме этого есть ещё дела, которыми она тоже должна заниматься.

— Хогхошо, — сдался Шток, не желая больше тратить свои силы, — до конца недели вас устгхоит?

— Вполне, — коротко ответила Лариса, — спасибо, я пойду.

— До встгхечи.

Штокхаузен быстро удалился из поля зрения.

— Я бы, правда, и сама могла, но спасибо, — улыбнулась Лариса.

Как по команде, Алик вдруг потерял всю решительность.

— Да… да не за что. Обращайся.

«Как же сейчас будет хорошо выспаться», — подумал Алик, и, вместо того, чтобы прокручивать в голове детали произошедшей сцены, пошёл домой, представляя все подробности сладостного погружения в сон.

А прямо в это же время, несколькими кабинетами дальше, в лаборатории, Сеченов и близняшки проводили опыты над доставленным из иного мира Петей.

— Саша, сделаешь ещё один круг в Лимбо? — как бы невзначай осведомился учёный, — Нам решительно не хватает экспериментального материала.

— Дмитрий Сергеевич, — пару секунд Саша собиралась с духом и продолжила, — я правда не могу, простите… Понимаете, это… не знаю, без этого точно никак? Может, можно кого-нибудь из добровольцев?

— Можно и так, но ты будешь быстрее и точнее. Тебе же ничего не стоит. А с добровольцами сложнее.

— А зачем нам это Лимбо вообще нужно? — стараясь придать вопросу самый вежливый тон, поинтересовалась девочка.

— Для знаний, которые могут предостеречь от последствий использования полимера.

— Но, тут такое дело, ещё не было ни одного случая погружения гражданского в Лимбо. Почему эксперименты нужно проводить так активно?

— Тебе не больно, да? Ничего ужасного. В чём же проблема?

— Да ей кошмары снятся каждую ночь! — не выдержала Октя — Вам же говорили, это морально тяжело, поймёте вы наконец? Нахождение там, ещё и при неуверенности в возможности выбраться, это психологическая пытка, не больше и не меньше! Вас по-хорошему просят!

— Октябрина, хватит кричать. Тут научный центр — моральные аспекты всегда переходят на второй план.

— Не всегда! После так называемого запуска «Коллектива» количество жертв увеличилось минимум в два раза! В два раза! И это бессмысленно, эти жертвы впустую! Цель не оправдывает средств! Мы на это не подписывались, между прочим.

— При том, что темы очень спорные, я не собираюсь переставлять приоритеты, — парировал Сеченов, — Давайте продолжим без конфликта и обсудим всё позже.

— Ага, точно. Полегче, Окть.

— Хорошо, хорошо, — девочка не понимала, что с ней происходит, — без проблем, вообще. Простите. Мне просто не совсем нравится это всё. Я не хочу в этом учавствовать, и почему-то мне это кажется очень жестоким и бесполезным.

Сеченов проигнорировал бурные мысли вслух. Многие говорят ему об этом, правда, не так прямо, но хоть немного покреплённый фактами экстаз просит продолжения. Лимбо обязательно понадобится в будущем, даже в ближайшем, а пока надо просто терпеть и работать.

«Не стоит на неё злиться. Она через многое прошла, и это тоже пройдёт. Нормальная реакция», — подумал Сеченов и был, наверное, прав.

«Чего меня так прёт? Я ведь не этого хочу», — в свою очередь думала Октябрина.

«Ну и кино-ошка! Чего их так прёт?» — шептала Саша.

Среди этого в воздухе повисло звонкое:

— А где Петя?

Обнаружилось, что во время экспрессивного лирического отступления хрущёвка воспользовалась моментом и благополучно сбежала через неплотно закрытую дверь. Длительные (примерно двухчасовые) поиски по всему отделу, к сожалению, не принесли никаких успехов. Увы, вопреки всем мерам предосторожности, очередная оснащённая конечностями постройка потеряна на необъятных просторах Предприятия.

— Ваша взяла, — усмехнулся вымотанный академик, усаживаясь на длинный диван, — идите. Найдётся она, видимо, нескоро.

Довольно радостные и уже успевшие отвлечься от работы, Нечаевы не стали терять времени и так же благополучно ретировались отдыхать в кафетерий.

— Чего ты так переживаешь? Это временно, Окть. Он отстанет, правда, — взбодрённо рассуждала Саша, — если недолго, то можно. А остальным в кайф работать — они за это деньги получают!

— Ты права, конечно... Но оно идёт как-то по нарастающей, не замечала? Сначала раз в неделю, потом два, три. И у остальных, как я вижу, свободного времени всё меньше остаётся. Я с Ларисой недавно разговаривала, так она рассказала. И Штокхаузен под его давлением с них всех по три шкуры дерёт. Ну, если её словам верить. А Лариса слов на ветер никогда не бросала. Вот Лебедев, кстати, своих защищает. Это здорово. Возможно, я его теперь даже больше чем Дмитрия Сергеевича уважаю. Когда понимание и поддержка так хорошо сочетаются с рассудительностью, умом и расчётливостью — золото. А Сеченова из крайности в крайность бросает. Понимаешь, о чём я?

— Понимаю. Я предлагаю ещё чуть-чуть понаблюдать. Вдруг тебе кажется? На эмоциях. Знаешь, я думала, а здорово это, всё забыть. Можно завести столько «новых», классных знакомств, рассмотреть окружение и мировоззрение, получается, с другой стороны.

— Ну… я бы всё-таки выбрала не делать этого. Что-то ты уже никогда не вспомнишь, и рассказать этого тебе никто никогда не сможет. Личное там, мысли всякие. Даже я. А так, да. Здорово, наверное, увлекательно.

— Так, значит, решили? Просто ждём?

— Пока да. Хватит пылить. Надо же наконец расслабиться. Ну что, будешь компот?

— Спрашиваешь! Пойдём, психованная ты моя!

Где-то за периферией поля зрения пробежал Хрунагулнож, опасливо оглядываясь по сторонам в надежде остаться незамеченным.

Рождённые ползать умеют летать

Но пока сверху вниз и недолго

Мне незнаком ваш язык, и пытать

Меня нет, к сожалению, толка

"Хомилия", Дмитрий Мозжухин, Дайте танк(!)

Небольшие, но от этого не менее важные, на стене висели плакаты, теперь призывающие всех сотрудников Академии не проходить полимеризацию, а поучавствовать в уникальной программе Дмитрия Сеченова (не за спасибо, конечно), путешествуя по уникальному и великолепному миру. Они появились тут две недели назад. Те, кто знал, конечно молчали, поэтому уже немаленькое число технического персонала и новичков, поступивших совсем недавно, охотно согласились на сказочно простые и приятные условия.

С тех пор, как появились эти объявления, атмосфера царила довольно странная.

— Судя по тексту, эти замечательные испытания будут через неделю, — Саша остановилась возле очередной листовки, — Что делать будем?

— Что и планировали. Честно говоря, я слабо представляю всё на деле, но попробовать стоит, — задумчиво отозвалась Октябрина, — если я правильно помню, они для простоты приготовили какой-то универсальный аппарат.

— И в этот аппарат можно запихнуть любого?

— Бинго, сестрёнка. Только не запихнуть, а скорее подвергнуть влиянию. Ну, что скажешь?

— И когда нам всё это делать, м? — ответа на этот вопрос не последовало.

— Короче, там всё очень замудрённо с системой администрации, но самое крутое, что нет особо сильной защиты. Опять... Короче, так как об этом проекте мало кто знал, а сроки жали, с ней попросту не стали заморачиваться.

— А тебе откуда всё известно?

— Лариса рассказала. А что?

— Ничего. Вопросов никаких, вообще.

— Пойдём?

— Ага.

В давно знакомой учёному лаборатории негромко играл радиоприёмник, голос Пугачёвой напевал какую-то наверняка заезженную песню, названия которой, как и всего, игравшего ранее, Сеченов вспомнить почему-то не мог, хотя задача и звучала совсем глупо. Нервно постукивая пальцами по столу, он взглянул на часы, показывающие половину десятого.

— Чёрт…

В этот момент немного дрожащими руками с подчёркнуто эффекного пьедестала был снят небольшой прибор, одновременно похожий на элекрошокер и ТТ. На ручке этого чуда техники мелкими буквами было выгравировано «Маяк-1».

За секунду до того, как обернуться, Сеченов услышал торопливые шаги в свою сторону, переходящие на бег, а затем почувствовал что-то вроде сильного, но приятного электрического разряда в свою «Мысль» на виске. Он почувствовал, что её манипуляторы сильно во что-то впились, а затем всё исчезло в ослепительном свете.

— Ну и что теперь? То, что мы сделали — какая-то глупость, — бросила Саша, невзначай пнув ногой не подающее признаки жизни тело при входе.

— Типа ждать. Не знаю. Сейчас попробую. По идее, должно работать, — Октябрина торопливо наклонилась к академику и протянула ХРАЗа к «Мысли».

— Харь, ну… ты можешь что-нибудь сделать?

— Ваши действия…

— Завались и делай, если можешь!

Оказывается, ХРАЗ мог. Нехотя, если про него так можно сказать, он соединился с всё ещё пульсирующими манипуляторами «Мысли», позволяя им сплестись между собой. В голове у девочки высветилась забавная картина, а затем ХРАЗ отпустил «Мысль».

— Синхронизировано, — монотонно ответил ХРАЗ.

— Можно смотреть? Я не понимаю…

В свою очередь две перчатки обменялись информацией между собой.

— Да, видимо можно.

В голове девочек (странное это было чувство, а зрелище и того странней) распростёрся необычный пейзаж: в некоем межзвёздном пространстве с яркими точками и цветастыми планетами, опоясанными ещё более цветастыми кольцами вокруг них удивительно гармонично плавали прозрачные платформы. На фоне тёмного неба их почти не было бы видно, если бы лёгкая светлая аура по краям постоянно не напоминала об их присутствии. Где-то, с некоторых из платформ, водопадом стекала тёмная густая бурлящая жидкость, падающая в бездну. Вдалеке можно было заметить медленно плывущих рыб, чем-то похожих на карпов, рассекаемых чудесными узорами. За каждой рыбой оставался нежный след, который растворялся в темноте через несколько секунд.

— Нихрена себе Лимбо! Гораздо красивее моего! — обиженно воскликнула Саша.

— Да подожди ты! Хотя правда ничего так… Может у других хуже, наверное, из-за этого он тоже может не понимать, — увлечённо произнесла Октя.

Взгляд опустился. Теперь они могли улицезреть самого Сеченова. Тёмный костюм покрывала синяя мантия со светящимся звёздным узором, а обзор перекрывали широкие поля шляпы такой же расцветки. Волшебник в панике оглядывался и прошёл немного вперёд. Удивительно, что каждая платформа была соединена с последующей, хотя сперва так не казалось.

Волшебник хотел что-то сказать, но изо рта вырвалось только несколько пузырей, перекликавшихся эхом его голоса. Теперь это были мысли. Они кидались друг к другу и отталкивались, спорили, кричали, соглашались. Их не было ни видно, ни слышно. Ими управлял голос в голове, приказывая, как им двигаться в ему одному ведомом танце. Это было не воображение и не олицетворение. Но оно было, и это знали все, кто находился в комнате.

— Сука! — послышалось из пузырька воздуха.

— У меня точно такие же эмоции. Что это за бредни сумашедшего? Можно как-то выйти отсюда?

Немного пометавшись, Саша сумела оборвать прямой эфир из чужого подсознания, прошлась по кабинету и с любопытством стала разглядывать «Маяк-1».

— Давай положим это на место. Типа не при делах, ну и так вообще красивше. Оно меня пугает.

— Да пожалуйста. Ну что, давай понаблюдаем.

Не без труда девочкам удалось перетащить тело учёного на диван в кабинете, где они уселись и сами, предвкушая необыкновенно увеселительное зрелище.

Михаэль шёл по тёмному переулку в надежде побыстрее выйти на освещённую улицу. Он знал, что в нынешних реалиях на подобный страх можно было бы плевать с высокой колокольни, но детские воспоминания и байки родителей (впрочем, не бесплодные) о тёмных бульварах и переулках выступали немалым противовесом современным убеждениям. Он любил Предприятие за определённый круг людей и полное отсутствие таковых мест ввиду особого строения, но когда оказывался за его пределами, чувствовал себя очень некомфортно, особенно после привычных милых и безопасных аллеек.

Он был в Москве — выглядела она, конечно, не так дружелюбно, но и бояться там было точно нечего. Штокхаузен давно пожалел, что не взял такси, выйдя с открытия нового завода под кураторством «Раменок», который должен удовлетворять львиную долю материальных нужд Предприятия. Он отлично знал округу, ведь бывал здесь не раз и не два, этой ночью ещё и погода была очень приятная, так что настроение врубилось на максимум, а теперь что-то и отрубилось, и луна давно скрылась за облаками. Вот зачем было дворами идти? По сути, их, дворов, тут быть вообще не должно, но это же ещё стандартный пригород, скоро обещали другое построить. В кустах все время стоял какой-то шорох, заставляя обходить дорогу по освещённый и более длинной стороне улицы. Руки в карманах сжались, когда Михаэль увидел огни большого шоссе и окон своей гостиницы. Облегчённо вздохнув, он ещё быстрее направился в сторону желанного света. Штокхаузен уже мысленно поклялся себе в том, что никогда больше не пойдёт пешком ночью. Он почувствовал, как по волосам стал накрапывать мелкий дождь, капая всё сильнее и сильнее. Не успел, значит, придётся потом вещи сушить. Вместе с началом дождя, как ни странно, стих шорох. Вот это плюс, наверное. Рядом шумел уже перегруженный работой дождевой слив, засасывая в себя всё, что находилось на водном потоке, даже не разбирая, что это было. Вот и сейчас, ручей нёс к решётке тёмный шарик, который, казалось, пытался сопротивляться. Через мгновение он ударился об туфли мужчины, случайно шагнувшего прямо в воду.

— Scheiße!⁽¹⁾ — позволил себе выругаться Михаэль.

Только успев посмотреть вниз, он увидел, что шарик уже сидел сверху ноги, отчаянно пытаясь держаться за край брюк.

— Lass mich gehen!⁽²⁾ — недовольно пробормотал Шток, снимая его с одежды.

Пожав плечами, Штокхаузен скинул малыша, прошёл несколько шагов, развернулся и недовольно запихнул его под пальто, проклиная себя несколько раз, пока подходил ко входу гостиницы.

Придя в номер, он огляделся, ещё раз отругал себя за безолаберность и не придумал ничего лучше, как положить малыша в раковину и пустить тёплую воду. Поначалу котёнок неуклюже побежал из-под струи, но почти сразу стал жертвой мыла и тряпки, а позже и полотенца. Не в силах что-то сделать, он полностью доверился ситуации и закрыл глаза, погрузившись в сон.

Трудно сказать, что тогда думал Михаэль. Около десяти минут он молча сидел рядом с укутанным котёнком, встал, неторопливо зажёг сигерету и вышел на балкон, поблагодарив жизнь за наличие крыши.

— Как ты думаешь, Саш, мы правильно поступили? — спросила Октябрина, гладя сидящую на коленях Мусю.

— Да супер вообще, забей. Скоро очухается, я слежу, — ответила Саша, смотря в пустоту, где для неё был взгляд Сеченова, — ты Мусю уже покормила?

— Да, да, не волнуйся. Тут с ней забудешь, конечно!

Кошка лениво потянулась, вытянула когти и, спрятав обратно, растянулась на коленях девочки во всю длину, сквозь сон вникая в суть разговора.

1) Дерьмо!

Вернуться к тексту

2) Отпусти меня!

Вернуться к тексту

И я старался притвориться хитрецом

Не удалось, меня отнюдь не этому учили мать с отцом

Мне так противно быть коварным, презираю лесть

Я не умею врать, я говорю как есть

"Слова — паразиты", Дмитрий Мозжухин, Дайте танк(!)

— Боже мой, наконец-то! — перекликивались пузырьки, снова выпущенные изо рта Волшебника. — Это выход!

Запыхавшийся Волшебник что есть сил рванул на платформу, посредине которой стояла арка из тёмного камня, похоже, огромных валунов обсидиана. Внутри арки плавали отблески света. Забавно, что пузырьки Волшебника как будто бы тянулись поиграть вместе со светом, переплетаясь вместе. Волшебник кинулся во врата и через минуту уже с глазами по пять рублей стоял в смежном с лабораторией помещением.

— Да что за чертовщина…

Сеченов заметил на столе щебетарь — тот лежал прямо перед его носом. Открыв его, академик услышал голос Саши (или Октябрины, он их не особо различал): «Да, здрасте, Дмитрий Сергеич! Наверное, вы понимаете, что произошло? Короче, вам же не слишком приятно? Мы всё видели, а Лимбо у вас прям шикарное! Мы записи с камер удалять не стали, если хотите, можете посмотреть. И мы больше так не будем, правда! Только вы, если поняли что-то… либо уберите плакаты и закройте этот набор, либо напишите правду во всех подробностях ниже. Кто захочет, тот придёт, я уверена! Спасибо! «Маяк» ваш мы на место поставили».

Привычный звуковой сигнал, конец сообщения.

— Добились же своего… Зачем? Их бы выгнать после такого…

Но выгнать было нельзя. Вообще, это мероприятие было организовано без осведомлённости властей (как обычно, конечно), про увольнение близняшек наверху бы сразу узнали, а понижать их было некуда — они и так формально занимали самую низкую должность.

Сеченов захлопнул щебетарь, тихо выругался, не спеша включил Г.Р.У.Ш.у и открыл контакт главной типографии Предприятия.

Что-то воодушевленно напевая, Алик шёл по направлению к кафе, где для них с Ларисой он забронировал столик. Увидев девушки вдали, он радосто помахал рукой и подбежал, чтобы встретить её.

— Ларис, привет! — поздоровался Алик, на иголках от напряжения.

— Привет, романтик. Ты чего?

— Да ничего. Пойдём?

— Да идём, идём, успокойся!

Увлечённая беседа перешла в просторы кафе, где продолжила своё существование. Усевшись за небольшой элегантный столик, Лариса неторопливо бросила взгляд на меню.

— Ну, чего звал, романтик?

Алик смутился и пожал плечами.

— Не знаю. Так, просто. Ты редко не занята бываешь.

— Вообще-то, я была занята сегодня. Но ты сказал — важно. Ну? — Лариса демонстративно огляделась по сторонам.

— Ладно, я переборщил, забудь. Просто увидеться хотел, посидеть…

— Мы видимся каждый день и целыми днями сидим за столами в поисках свободного времени. И когда время находится, мы решаем что? Правильно! Снова увидиться и посидеть за столом. Я обожаю твою логику.

— Ну… это по-нормальному, по-человечески. Как люди, ёлки-палки!

— Зайцы на Предприятии не работают, — парировала Лариса.

— Ну, кролики зато подопытные есть. Работают же по факту. Даже больше скажу, они этому жизнь посвятили.

— Юморист, а!

— Ага, могу, могу, — смущённо улыбнулся Алик. — Ты кофе будешь? Или чай, там?

— Буду. Не зря же мы по-человечески посидеть хотим. А ты расскажи о себе, не молча же сидеть будем.

— А, ну, что рассказывать-то? Ну, меня на Предприятие направили сразу после того, как Физико-технический в Ленинграде окончил в сорок четвёртом, оно тогда только зарождалось. Знаешь, так здорово наблюдать, как растёт всё маленькое и скромное до такого большого и красивого, как сейчас. Пару лет по лабораториям и складам шастал, пока Лебедев как-то не заметил. А дальше ничего интересного. Ну, в глобальном плане.

— Здорово! То есть, ты был там с самого начала? Это действительно очень мило.

— А ты тоже сначала?

— Не совсем… Но как только выучилась, сразу пошла. Меня профессор Захаров дальше курировал, когда я докторскую писала. А потом я встала на его место. Жалко человека, хоть и не самого простого.

— А я с ним не был лично знаком, но слышал, что с ним нелегко было. Правда, значит?

— Типа того… Привыкнуть можно было, конечно, но своеобразный был. И погиб из-за этого же, — она нахмурилась. — Давно это, конечно, было, но всё равно немного скучаю.

Сделав заказ, Лариса отошла в уборную. Солнце спряталось за облаками. Где-то среди них плавал Челомей и множество других «Икаров», жужжали «Пчёлы» и «Шмели», играя в одной симфонии с ветром и редкими каплями дождя, причём такого, о котором каждый знал, что он никогда не станет ливнем. К столику подошёл известный своей обходительностью «Рафик» с подносом, которых на тот момент осталось очень немного (вероятно, этот тоже отбывал последние месяцы).

— Ваш заказ, товарищ, — обыкновенным ему вкрадчивым голосом произнёс «Раф», расставляя напитки и десерты по столу, — приятного аппетита!

— Ага, спасибо, спасибо, — рассеянно отмахнулся Алик, продолжая наблюдать за событиями по ту сторону окна.

Стоило только «Рафику» отойти, как лицо парня залила широкая, несколько неконтролируемая улыбка.

— О да, да, да! Твою ж… да! — Алик сильно сжал край стола и тихо засмеялся. — Какой же я молодец! Я молодец? Да я просто умница!

— Ты с кем разговариваешь?

Лариса села обратно и глотнула горячий кофе.

— Ой, да так, ни с кем…

Алик ещё раз бросил взгляд на Ларису — она прекрасна во всех смыслах — цвет глаз, ресницы, губы, не говоря уже об изгибах тела, которые находились в самых гармоничных для них местах. Хотелось что-то сказать, но внешность девушки отнимала всякую способность говорить, оставляя лишь возможность наслаждаться видом. Она приковывала взгляд — кроме неё в этот момент не существовало ничего. Вот, она улыбнулась — так нежно и легко, что секундами кажется, что она не улыбается вовсе. И он не сможет заполучить её просто так.

— Ларис, ну, скажи, а что тебе нравится? Чем занимаешься вне работы?

— Ал, я только сплю и ем, последние года два точно! Если конечно хочешь, — её голос стал слаще, — можешь меня ещё куда-нибудь позвать. Я постараюсь найти для тебя пару часиков. А что?

— Ничего. На тебя больше Шток не нападает?

— Ну как не нападает… всё время приходится терпеть его выходки. Сейчас вот уехал ненадолго, весь отдел отдыхает, — она посмеялась, — завтра вернётся.

— Ну ты говори, если что. Я его…

— Ой, Ал, не лезь. Но спасибо.

— Ты хочешь чего-нибудь ещё?

— Нет, спасибо. Я пойду скоро, наверное… И так с тобой тут задержалась.

— Конечно, конечно, — немного расстроенно сказал Алик, — давай тебя провожу тогда.

— Как хочешь.

Достав из сумки широкополый тёмно-синий зонт, парень раскрыл его над Ларисой.

— Под зонтом же всегда приятнее идти, да? Прошу!

— Ой, ой, ну кавалер всей персоной! — наигранно серьёзно сказала Лариса. — Как же мне повезло такого-то встретить! Счастью-то своему не нарадуюсь!

— Ну так я такой! Я могу!

— Я не сомневаюсь, кавалер, — с этими словами Лариса нежно и как бы невзначай поцеловала Алика, — пойдём?

— Ага, да… Давай.

Осознание, что он сделал, пришло не сразу. Михаэль сидел за столом и лениво наблюдал за лимоном, кружащимся в кружке чая. Так же лениво крутится этот мир, и его жизнь и… о чём это я? В целом, у Штока сейчас всё просто заебись, можно даже сказать, что лучше не бывает (но лучше, конечно, бывает всегда, поэтому я так говорить не буду). Сезон московских дождей сменился тёплой и приятной осенью географии Предприятия, так что на контрастах настроение значительно повысилось. А ещё он теперь делит квартиру вот с этим кошарой. Почему-то малыша не оставляло желание держать его рядом. Порой это сильно доставало, но в большинстве случаев было крайне забавно, как и половина его действий.

— Bist du wieder da, Sonne?⁽¹⁾ — котёнок уже который раз выбирался из комнаты и приходил к мужчине. — Warum kommst du immer? Bußgeld, dann komm her.⁽²⁾

Михаэль осторожно взял котёнка и посадил к себе на колени. Да, он назвал его Зонне — довольно мило и символично, правда? В общем, оба были довольны стечением обстоятельств. Зонне оказался очаровательным. Штокхаузен… ну, тоже ничего так, на троечку, на твёрдую троечку (по десятибальной системе). Ну, ничего, исправится, воспитаем. Зонне зажмурился и снова открыл глаза, будучи уже на высоте коленок.

— Мяв!

За окнами задребезжал рассвет, но спать не хотелось вообще. С трудом заставив себя встать и потревожить кота (святотатство какое-то), Михаэль снял рубашку, обнажая свою грудь, и небрежно кинул её на спинку стула так, что она через секунду сползла и упала прямо на котёнка. Шток провёл ладонью по волосам, заставляя идеально приглаженную причёску распасться на множество довольно сальных от пота прядей и направился к ванной, где уже, в свою очередь, раздевшись полностью, позволил себе окончательно расслабиться под ледяным душем, чтобы через несколько часов продолжить неустанный цикл Предприятия, который он всегда должен выполнять каждый божий день. Никто не спросит, как он себя чувствует, что нового у него в жизни, есть ли какие-то проблемы. Спустя несколько часов на Предприятии случится приятный и не очень разговор, который, пожалуй, поможет множеству вещей. Как писал дорогой Николай Васильевич Гоголь, пусть лучше сей разговор будет в следующей главе.

1) Ты опять пришёл, Зонне?

Вернуться к тексту

2) Зачем ты постоянно приходишь? Ну хорошо, иди сюда.

Вернуться к тексту

Итак, маленькое обращение! Автор сам в край запутался во времени происходящего, так что теперь появилась разметка и датировка. Скоро автор добавит её в прошедшие главы) Приятного прочтения, и, если вы хотите оставить какие-то замечания или пожелания, прошу в комментарии❤️

Бабочка, из кокона вылезь

Небо совсем голубое

Мнения разделились

Себе выбирай любое

"Государство", Дмитрий Мозжухин, Дайте танк(!)

24 сентября 1956 года, АПО

— Добгхое утгхо, — ни с того ни с сего, будучи в своих мыслях, поздоровался Шток, встретившись с Октябриной на входе в комплекс.

— И вам добрейшего утра, — немного опешив, ответила девочка. — Как открытие завода прошло?

— Ногхмально, спасибо. Ничего необычного.

— Это замечательно. Хорошего дня! — удивлённая, Октя решила побыстрее уйти, чтобы понять, с чего это он начал здороваться.

Всё шло как по маслу. Нигде не задерживаясь, Шток поднялся (точнее, спустился, получается) в свой кабинет. Он здесь бывает не то, чтобы часто, но получает неподдельное удовольствие от пребывания в нём. Он был немалым ценителем визуальных наслаждений и стиля — весь его внешний вид говорил об этом.

Утреннее спокойствие в этом приятно обставленном кусочке личного пространства посреди неумолимого коллективизма никогда не было длительным, почти сразу же нужно было возобновлять незавершённую вчера работу, подгонять руководителей отделов, носиться с бумагами, координировать задачи, договариваться о встречах, хотя всяко лучше, чем с пробирками возиться и деградирующими слюнявыми первооткрывателями «того света», как Шток называл Лимбо, нянчиться. Ко второй половине дня круговорот административных обязанностей сбавлял свой темп и между делами появлялись приемлемые промежутки. Рассчитывая примерно на полчаса свободного времени после диалога из нескольких вопросов и коротких ёмких ответов, Штокхаузен входил в кабинет Сеченова. Было то время суток, когда у нормальных людей продуктивность резко падает и начинается постоянная беготня на перекур, перекус, попить, поесть, сходить по тем делам, о которых в приличном обществе прямо не говорят и так далее, но личностям на руководящих должностях таким заниматься непристойно, да и есть ли теперь на Предприятии «нормальные» люди?

— Готовы отчёты по последней исследовательской гхаботе в Академии, — сходу начал Шток, получив рассеянное, как будто от человека, не до конца понимающего, что от него хотят, разрешение войти. — Касательно завода, вопгхос исчегхпан. Некотогхую документацию пгхосили пегхедать лично.

Академик, не поднимая взгляд, принял из рук заместителя бумажную папку.

— Сверху точно ничего не поступало? — поинтересовался он, пролистывая и не читая несколько листов.

— Вас интегхесует гхеакция по поводу пгхоекта с добгховольцами? — уточнил Михаэль. — Нет, ничего не было.

Сеченов кивнул и ещё пару секунд молча смотрел в пространство.

— Хорошо, — учёный отложил в сторону папку, — чем меньше их внимания, тем лучше, там преследуются отличные от наших цели. Всем нужно своё…

— Эго, пошло оно ко всем чегхтям, — немного раздражённо продолжил Михаэль, каждый раз выслушивая подобного рода заявления, — Дмитгхий Сегхгеевич, хватит, пгхошу вас. Они меняться не собигхаются, — сказал Шток, скорее всего, только чтобы от него отстали с жалобами, хотя в правдивости утверждения даже не сомневался. Невыносимо выслушивать чьё-то нытьё. Хоть от своего шефа, хоть от друга, хоть от дамы сердца.

После нескольких невыносимо долгих мгновений зрительного контакта он счёл позволительным взять себя в руки и вежливо ретироваться. Его остановил голос Сеченова:

— Печально, учитывая современные реалии. Почему?

— Потому что это — планета Земля, и на ней живут люди. И самый естественный пгхигходный инстинкт — думать о своей шкугхе. И он есть у всех. И даже у вас. И с этим ничего не сделаешь. Пгхосто поймите, — как можно деликатнее попытался объясниться Штокхаузен, у которого уже знатно накипело.

Несмотря на некоторую откровенную грубость, это прозвучало как-то странно, слишком лично, понимающе… Пожалуй, Шток уже давно выучил всё, вплоть до интонации, что нужно говорить Сеченову во время его филосовских размышлений. Самое смешное, что Шеф не замечал (или по краней мере, делал вид, что не замечал) то, что слушал и говорил одно и то же. Его, в принципе, всё устраивает, пока он не придумает что-нибудь новое. Словом, желание удалиться быстрым шагом только увеличилось. На этот раз ничего не помешало, непосредственную задачу Шток выполнил, и совесть была чиста, в отличие от спутавшихся и сбившихся в тугой комок мыслей. Главная из них была о том, что с ним явно происходит что-то странное: неожиданные воспоминания о детстве, потом котёнок, эта ерунда сегодня… Почему сбоит столько времени безотказно работавший железный самоконтроль? Но нельзя же поддаваться панике, моменты слабости — не такая уж большая проблема, просто больше этого допустить нельзя. Взрослый уже, давно не мальчик беспомощный. «Нет, всё-таки я нормальный» — подумал он и пошёл на перекур, как и все нормальные люди.

24 сентября 1956 года, «Челомей», квартира Ларисы

— Ты чего ждать собираешься, скажи мне честно? — Блесна, скрестив ноги, бесцеремонно сидела на столе и медленно поглащала бокал красного полусладкого вина. — Часики-то тикают, время не резиновое.

Лежащая лицом в подушку Лариса проныла:

— Да Ка-ать, что ты заладила? Все вы одно и то же повторяете. Не каждая сразу после школы от какого-то простигосподи залетает! И не каждая сразу после школы может хотя бы какого-нибудь простигосподи привлечь!

— Ну и ты тоже не школьница уже! Подъём, труба зовёт! — Блесна демонстративно пощёлкала в воздухе пальцами.

— Чья?

— У тебя вариантов много? Лар, чего ты стесняешься? Посмотри, какой парень хороший, изо всех сил за тобой ухаживает, защищает, цветочки-конфетки дарит. Не заладится с ним, ну и уйдёшь, как ни в чём ни бывало! Хотя, как по мне, у него тоже часы не резиновые.

— Кать, как у тебя всё просто! Это же не взял и на лопатки уложил, как у тебя, а… а…

— В принципе, так всё и было… Короче, а что ты хочешь? В чём проблема: «Алик, ты прикольный, мне хуева куча лет, тебе хуева куча лет, пойдём в ЗАГС?» В ч-ё-м?

— Во всём. Я не знаю, что мне делать. Это слишком как-то.

— Бля-я-я, — Блесна закрыла лицо руками, — Лар!

Лариса повернулась на бок, прижала колени к груди и ещё больше завернулась в одеяло.

— Он мне Витю напоминает… Я не хочу, чтобы всё так же вышло.

— Милочка, он совершенно другой. Как будто не поехавший, не замечаешь?

— Замечаю, но… страшновато немного.

— Ну и сиди одна до конца дней своих, коли страшновато! Пора, девочка моя. Или хочешь как Волшебник?

— Не хочу. Ты права. Надо. Оставь мне ещё, — Лариса потянулась за бутылкой и стоящим рядом бокалом, — это моё, вообще-то.

— Да ладно тебе!

24 сентября 1956 года, «Челомей», квартира Нечаевых

Ну а сейчас, мы переместимся к нашим близняшкам. В конце концов, история должна повествовать именно о них, а девочек нет уже полторы главы. Невежливо, в самом деле, по отношению к как бы главным героиням.

На самом деле, Саше порядком надоела постоянная опека сестры с момента её первых реальных воспоминаний. Поначалу, она не обращала внимания, ей даже нравилось, но потом такое отношение начало раздражать, особенно в делах, в которых и поддержки-то особой не нужно, по типу спуститься с «Челомея» и пойти куда-нибудь далеко одной. Постепенно это превратилось в какую-то безосновательную паранойю, которая вдобавок выглядела абсолютно глупо. И вот, в очередной раз в каком-то порыве заботливости Октябрина липла к сестре. После минуты-другой отговорок Саша не выдержала:

— Октя, прекрати немедленно! Что ты тут за вакханалию устроила со мной?! Мне не пять годиков, сама как-нибудь разберусь! Такое ощущение, как будто я действительно инвалидом осталась… Если я чего-то не помню, это не значит, что я тупицой стала, которую нужно во всём опекать. Это немного раздражает!

Октябрина, пожалуй, не ожидала такой реакции. Она попятилась на пару шагов и неуверенно сглотнула.

— Ты чего, сестрёнка? Прости, пожалуйста… Я же ничего такого не делаю, я не понимаю… Не кричи, не кричи! Что случилось?

— Да ты достала! — продолжала наступать Саша, — бегаешь за мной, защищаешь, а мне этого не надо! — она сжала край футболки и всё также зло продолжила. — Не надо, понимаешь! Это выглядит по-идиотски! — часто дыша, Саша продолжала наезжать на сестру. — Ты меня вообще спрашивала, что я думаю по этому поводу?

— Саш, я не думала об этом, правда… Мне казалось, тебе трудно… ну, без воспоминаний. Я, если честно, не совсем понимаю, как это чувствуется. Я же как лучше…

Саша выдохнула.

— Слушай, мне неприятно то, что ты за мной постоянно следишь. Я порой хочу побыть одной и сама. Либо вместе, как напарники, а не как нянька и дитё малое. Дай мне время. Я неплохо справляюсь и без твоей помощи. Мне нравится то, что тебе на меня не всё равно, но давай не перегибать палку, пожалуйста, — девочка немного виновато приблизилась к Октябрине и протянула руку, — м?

— Хорошо, как хочешь, Саш. Прости, — две сестры сцепились в крепких объятиях.

— Ну что, я пойду?

— Только с края не свались. А то точно не соберут, — улыбнулась Октя.

— Не волнуйся, я на зло тебе вниз птицей полечу! — Саша ещё раз посмотрела на Октябрину и захлопнула дверь.

Настоящее наслаждение — закаты на Челомее, особенно осенью. Алый градиент разливался к голубеющему небу, мягко подсвечивая ещё зелёные кроны молодых деревьев с едва заметно пробивающимися желтеющими листьями. Облака гармонично занимали свои места по всему небосводу, стараясь не мешать тёплой картине уходящего солнца. Ладонь девочки опустилась в бассейн фонтана. Холоднее, чем вчера. Саша поспешно вытерла руку о брюки и двинулась дальше. Этой весной орнитологи с «Вавилова» запустили какой-то эксперимент и теперь на «Челомее» живут птицы: воробьи, синички, зяблики и пеночки украсили деревья и подарили жителям «Икара» своё пение. Раньше это казалось мелочью, но теперь, живя на «Челомее» постоянно, птичьих «разговоров» стало заметно не хватать. Само присутствие птичек расслабляло. Жители воздушного острова давно просили как-то поселить или хотя бы заменить пернатых, но только после того, как сам Волшебник дал понять, что «надо, Федя, надо», учёные зашевелились. Хорошая идея, нечего сказать, ещё при том условии, что Сеченов смог такое заметить. Саша посмотрела ввысь и пошла быстрее.