Синхронизация (гет)

И ещё одна новая волна

И не могут верхи, и низы не хотят

И в историю мы впишем свои имена

"Волна", Дмитрий Мозжухин, Дайте танк(!)

13 июня 1955 года, "Челомей", квартира Нечаевых

То и дело привставая на носки, чтобы в непростительно высоко повешенном зеркале в ванной видеть как можно больше своего отражения, Саша торопливо заплетала волосы в две тугие косички. Со временем этот важный навык придется потерять, но сейчас вовсе не об этом. Натянув ненавистное платье и (не-не-не, про это так не говорят!) пионерский галстук, девочка нетерпеливо потеребила за плечо сестру.

— Октябрина! Октябрина Сергеевна! ОКТЯ! Вставай!

Её близняшка медленно, в прострации, встала с кровати.

— Доброе утро, сестрёнка. Очень доброе.

Мнгновенно Октябрина осознала, в какой великий день проснулась и, как любой преданный Родине пионер, расцвела, жизнерадостно блеснув карими глазами в желтовато-белом свете солнечного утра, располосовавшего комнату.

— Са-ашенька! Сегодня... сегодня же!

— Я знаю, хорош!

Это оптимистичное возбуждение, впрочем, неудивительно, ведь сегодня поистине великий день — День Запуска Коллектива 2.0.

Хотелось бы, к тому же, рассказать об этих замечательных сёстрах. То были близняшки, Саша и Октябрина(старше на 6 минут!). За отличную усердную учёбу и, по странному, но очень удачному совпадению, нужные связи в лице родственников на каких-то загадочных для девочек должностях, год назад они попали в эксперимент на Предприятие 3826, как самые маленькие тамошние сотрудники. Никто, в том числе и организаторы сего мероприятия, до конца суть этого эксперимента не понимал, но наверху настойчиво требовали проектной деятельности, так что первую попавшуюся идею сразу пустили в оборот. Вместе с новой должностью обе получили ещё и по красивкенькой такой полимерной перчатке со всякими прибамбасами, что было воспринято девочками с поросячьим визгом.

— Сашенька, ну чего ж ты спокойная такая-то, а?

— А чего прыгать, как умолишённая? Успокойся ты!

— Мы... Мы… Нас… Мы пойдём в театр, и не абы какой! В тот самый!

— Окть, я знаю, не вчера родилась. Но давай сначала в комплекс, я там сумку оставила. Маму по работе куда-то на радостях отправили, так что мы почти как взрослые.

Заливаясь радостным смехом, под улыбки прохожих, девочки бежали по улице. Светило солнце, в теплом, но всё ещё свежем июньском воздухе кружили роботы, по тротуарам прогуливались пары и компании, каждый едва заметный порыв мягкого ветра был наполнен возгласами и восторженными беседами.

Уже вскоре сёстры шли по не менее оживлённым, чем зеленеющие летней листвой аллеи, коридорам комплекса. Убежав вперёд сестры и зайдя в раздвижную дверь одной из комнат отдыха, Саша накинула на плечо лямку тут же замеченной на полу у столика сумки и уже собралась выходить, когда снаружи послышались крики, и с абсолютно белым лицом в комнату вбежала Октя, столкнув её с ног.

— Что случилось?!

— Я… я не знаю. Мамочки… Мамочки…

— Да что произошло?! Пойдём!

— Нет, не пойдём, никуда не пойдём, мы будем сидеть здесь, пока нас не найдут.

Саше порядком надоели все эти бессодержательные выкрики, и та попыталась сама выйти, но результат был точно такой же.

— Мать твою…

— Взаимно!

— Спасибо, но дел это не меняет, — Саша медленно осела на диван, — я не хочу здесь оставаться. Надо выбираться отсюда.

— Здорово сказано! Пойдём! Даже давай побежим! А можно прогулочным шагом, как вариант.

Больше предложить было нечего. Девочки осторожно выскользнули за дверь и покрались по коридорам, теперь они представляли из себя жуткое, неестественного вида зрелище. Смерть настигла десятки сотрудников в самых разных местах и за самыми разными занятиями, тут же попадались и кое-как грубо выведенные из строя повсеместные Вовчики.

Едва не поскальзываясь на всём этом месиве, близняшки пробирались через комплекс. Удовлетворительным результатом уже было не пополнить ряды живописных трупов. Пока поводов для того, к счастью, не было. Хотя это своего рода счастье, надо сказать, длилось недолго. Всего через несколько разворотов, поворотов и углов коридора Октябрина неосторожно оступилась, и сестёр окружили.

Тьма, тишина.

В конце концов, не веря происходящему, Саша и Октя очнулись в решительно неизвестном им помещении. Ни на грамм понятнее от этого пробуждения не стало. Сначала всё гудело и тряслось, но уже вскоре они начали различать нервное бормотание, всё ещё странно разборчивое, несмотря на то, что помимо прочего приглушённое стеной:

— Быть или не быть, вот в чём вопрос. Достойно ль

Смиряться под ударами судьбы,

Иль надо оказать сопротивленье

И в смертной схватке с целым морем бед

Покончить с ними?..

А дальше женский голос:

— Вить, к чему это снова? В себя приди!

— Что за прелюдия? — прошептала Октя, всё ещё пытаясь понять, что произошло, да и происходит себе дальше.

— Это Шекспир, если память не изменяет.

— Поверь, твоя память — та ещё распутница.

Речь незнакомых голосов внезапно прервалася, как будто выключилась одной кнопкой, но через мгновение вновь послышался тот же тон. Где-то там явственнее застучала быстрая поступь, человек снова остановился, замолчал и резким движением открыл дверь, как контакты в электрической цепи разомкнул. Дальше следовал не слишком конструктивный диалог шёпотом, начавшийся с непроизвольного вопроса ничего не понимающего ребёнка:

— Кто это?

Вдруг из перчатки раздался синтезированный мужской голос:

— Предатель Виктор Петров. Найти и обезвредить.

— Фига… оно раньше никогда не говорило. Обезвредить? Ладно…

— Атаковать!

— Ебучие пироги…

Дверь захлопнулась, шаги двух пар ног приблизились к углу, где находились девочки.

— Доброе утро, вы, двое, вставайте! Ларис, напомни, нам они зачем?

— Они живые, а если им не помочь, их убьют! Разве ты не понимаешь?

— Нет, прости меня, нет! Не понимаю, уж не сейчас!

С одного взгляда, скорее с одного предложения ранее безмолвного ассистента на левой ладони, они поняли, что надо делать, хотя к смерти приготовились уже давно. Октя, качаясь, привстала и подошла к Петрову.

— А… вы кто? Что происходит?

— Слушай, не твоё дело! Скажи спасибо, что не сдохла ещё там!

— Витя! — раздраженно выкрикнула Лариса.

— Вот так, да? Саша, сестрёнка, будь добра, возьми клейкую ленту из сумки. Она мне, знаешь, очень нужна…

— Не неси бред! Ты и твоя подружка останетесь здесь, пока вас не...

— Ой, мой дорогой, не совсем, право, не совсем… Мой дорогой, ты и ТВОЯ подружка здесь, конечно, не останетесь, но…

Она нежно взяла его за запястье и не менее нежно пустила разряд тока. Петров без чувств свалился на пол.

— Что ты творишь?!

— Что надо. Надо также? Повторить? Я правда не хочу никому причинять боль или наносить увечья. Обещаю, отвественен будет только он.

Однако, через секунду она лежала на полу возле своего возлюбленного.

— А круто ты их!

— Не сомневаюсь… И куда его?

Из перчатки донёсся новый комментарий:

— Сообщите в центре связи Комитету ГосБезопасности. Далее целесообразно будет послушать их указания.

— Да уж, целесообразно.

Вероятно, будет не слишком интересно слушать различные мелочные подробности о том, как они нелепо тащили Петрова, как пытались объяснить КГБ, что им надо, как КГБ объясняло, что от них надо и так далее.

А тем временем где-то на территории «Вавилова» всё ещё гулял П-3. Так бы он и гулял, если бы совершенно неожиданно, против всех прогнозов, в динамике не заговорил картавый голос Штокхаузена, уж точно не пожелавшего бы выходить на связь без объективной необходимости:

— Товагхищ майогх, ваше задание отменяется. Пгхедатель Петгхов был ликвидигхован. Возвгхащайтесь на «Челомей».

Сказать, что П-3 был удивлён — ничего не сказать.

— Эй, фриц, ты там лягушек не объелся?

— Лягушек, товагхищ майогх, едят фгханцузы. Попгхошу без лишних комментагхиев!

Ну — приказ есть приказ. Надо идти обратно.

Близняшки сидели в «Турбине», по бокам Петрова, за рулём сидел мужчина в штатском, но по скупым на подробности, и любую информацию в целом, ответам девочки сразу стали догадываться — откуда, если не из соответствующих известных структур.

— Куда нас везут? — робко поинтересовалась Октябрина.

— Не вас, а этого. Клоуна. Я не могу сейчас ответить, по ситуации увидите. Ну и цирк, боже мой!

Девочки пожали плечами и продолжили любоваться пейзажами за окном. Вскоре они повисли в воздухе около монуметнально-футуристичной сеченовской высотки и начали снижаться.

— Вперёд, давайте, быстрее! — оперативник повёл всю весёлую компанию прямо ко входу, вверх на лифте и остановился у больших панелей, походящих на ворота.

Из дверей через несколько минут вышел сам великий Сеченов. Несмотря на всю грациозность и величие фигуры, было видно, как академик чуть трясётся от волнения.

— Петров. Где Петров?

Неаккуратным движением оперативник подтолкнул связанного и поверженного техника к ногам учёного. Без лишних слов тот увёл его внутрь кабинета. Кто знает, какие у него по этому поводу мысли и планы?

Около получаса стояла неловкая пауза, свинцовым грузом висевшая между молекул вздуха, пока лифт не поднялся снова и на пороге не появился майор Нечаев.

— Что тут бля за клоунада?!

— Окть, сколько шуток на эту тему уже было пропущено?

— Весь мир — театр, а люди в нём актёры…

— Понятно. Всё понятно.

КГБ-шник, видимо, не смог больше смотреть на это, а может, были другие дела, в любом случае, он поспешно удалился.

Снова вышел Сеченов, Петрова с ним не было. Несколько секунд он непрерывно смотрел сначала на майора, потом на близняшек и внезапно улыбнулся.

— Какая ирония…

Ненавистный за длительность подъема лифт в очередной раз вытолкнул наверх свою платформу. На этот раз внутри стояла Екатерина Нечаева, явно взволнованная, вопреки всей профессиональной собранности.

— Какая замечательная ирония…

А дальше была приведена в действие теория четырёх «пресвятых огурцов»

— Пресвятые огурцы, у меня есть семья!

— Пресвятые огурцы, наш батя не за хлебом ушёл (х2)

— Пресвятые огурцы, мой муж не сдох!

На сём, мои дорогие друзья, кончается предыистория. Все пояснения и возможные вопросы будут расписаны в будущих главах <3

Глаза у страха, как правило, велики,

И на подмогу приходит одна смекалка

"Лучшее", Дмитрий Мозжухин, Дайте танк(!)

С момента запуска Коллектива 2.0 прошёл почти что год. Ну, как сказать, запуска... Точнее, неудачной пробы пера.

Картина краха сего научного замысла была в известной степени зрелищным происшествием.

После того, как прошло состояние теории четырёх "пресвятых огурцов", было только интереснее.

— Дмитрий Сергеевич, это что значит-то? — Нечаев растерянно смотрел поочередно на близняшек и Блесну, а потом снова возвращал недоумевающий взгляд на Сеченова.

Академик ничего не отвечал. Загадочно улыбнувшись, он уже было хотел скрыться в просторах своего кабинета, оставив потенциально счастливо воссоединившуюся семью налаживать идилию, как в диалог вступила Екатерина. Правда, диалогом это было назвать также трудно, как попытку запуска «Коллектива» удачным экспериментом. У Блесны начисто снесло все тормоза. По полу гулко пронеслись быстрые шаги, а через миг точным и резким движением маленькой, однако ввиду профессии удивительно сильной, женской ладони она, вклыдывая в это действие всё, что думала и хотела высказать, отвесила учёному пощёчину. Дамский приемчик, вопреки всему, ужасно действенный!

— Тварь, говна кусок, мудила! — не видя перед собой ничего, Катя истерически сыпала оскорблениями на Волшебника.

Опешивший учёный прижался к стене, медленно пятясь в кабинет, явно не ожидая такого поворота событий.

— Ты, сука, как только посмел?! Ты мне полжизни разрушил! Ладно мне, а дети! Ты о них подумал?! Да ты вообще ни о чём никогда не думаешь головой своей!

— Блесна, прекрати, успокойся!

Повторив физическое проявление всех своих бушевавших чувств, Блесна едва сдержалась от ещё нескольких ударов и посмотрела на академика взглядом, больше похожим на озлобленную на обидчика собаку, которому она так ничего и не могла сделать.

— Блесна, хватит, — еле слышно шипел Сеченов, — Мы можем всё прояснить после запуска «Коллектива»…

— Запуска не будет. Дима, это идиотизм. Человечество не достойно мягкого перехода в твой мир науки, — перчатка на руке Нечаева внезапно ожила знакомым голосом, — ты не сделаешь этого.

— Харитон? — всё также бессильно сипел академик.

Из перчатки вывалилось серое желе, стремительно приближаясь к альфа-коннектору. Не без труда желе взобралось на пьедестал с ключом.

За этим наблюдали в непонимающем ступоре. Пока оно не оказалось чересчур близко.

В этот момент Саша выхватила остававшийся доселе неиспользуемым ПМ, не могла ждать, пока кто-нибудь сделает что-нибудь с ситуацией, судя по всему, не сулящей ничего хорошего, и выстрелила несколько раз наугад, надеясь на небесполезность навыков стрельбы в тире. ХРАЗовая сопля с влажным неприятным звуком разлетелась на множество капель, а затем... и вибрирующий альфа-коннектор.

— Нет… Нет… этого не может быть… — Сеченов, немного отойдя от боли физической, теперь уже не мог встать от боли моральной, — как… этого просто не может быть…

Помимо самого факта провала проекта, ему впоследствии предъявили наверху. Даже если учесть способность учёного выкручиваться из всех передряг и выходить сухим из воды, там его знатно обмочили. Народу же, под видом «Коллектива» поспешно разработали всеобъемлющую сеть внутри «Мыслей», некое подобие того, к чему мы привыкли в виде Интернета. Всеобъемлющую, по большому счету бесполезную, но через неё можно было более или менее гладко контролировать роботов.

Так вот...

11 мая 1956 года, "Челомей", квартира Нечаевых

Октябрина сидела за столом и решала домашнее задание. Стоит сказать, что в школу девочки не ходили. После сбоя на Предприятии, академик посчитал интересным приглядеться к перспективным сотрудницам и не пожалел. Те замечательно исполняли свою роль лаборатнок и параллельно учились необходимым навыкам. Для галочки их перевели на домашнее обучение, но благодаря разговорившимся перчаткам на их руках, учиться практически не приходилось.

— Ха-арь, квадратный корень из шести миллионов, семисот пятидесяти трёх тысяч, пятисот шестидесяти шести с половиной?

Дома происходили гладиаторские бои трёх перчаток: П-3, всё же вернувшегося в семью (правда, не без трудностей) и двух девочек. Ещё занимательнее было то, что именно по настоянию Нечаева их решили, для "общей подготовки", тренировать, как настоящих бойцов.

ХРАЗ, планы которого с треском разошлись по швам, ещё долгое время пытался найти выход, но безуспешно. Смирившись со своей участью, он просто пытался избежать реальности. Так как всех трёх звали одинаково, откликались, соответственно, все, кто слышал. На этот раз откликнулись двое: на руке Окти и П-3, читающего газету.

— Чтоб я знал!

— Две тысячи пятьсот девяносто восемь целых и семь тысяч шестьсот двадцать пять десятитысячных, товарищ.

— Спасибо! — сказала Октя и, запнувшись на пару секунд, добавила во избежание срача — и тому, и другому.

— Будьте добры, гражданка! Ему-то за что?

— Так… — Октябрина немного повысила голос — давайте не будем ссориться…

Комментарий прошёл мимо... перчаток. Как говорится, Вселенная не слышит частицы «не» — ХРАЗы вспыхнули оскорблениями.

За несколько минут до этого вошла Саша, всё это время стояла в дверях и слушала, как всегда получая удовольствие от этих агрессивных диалогов двух нейрополимерных перчаток, наконец зашла нормально, заглянула в записи Октябрины, негромко и, возможно, с намерением заставить ХРАЗа в количестве двух штук продолжить дискуссии произнесла:

— Если честно, мне первый нравится больше. Какой бы там улучшенной копией не был второй.

— Хватит! Я так больше не могу! — в разговор вмешался Сергей. — Довольно! Я и сам могу так, с меня достаточно! Рин, Саш, вам не пора идти работать там, или что?

— Да, да, пап, конечно! — поспешила заверить его Саша. — Мы уже уходим!

Когда они вышли из подъезда, на улице было пасмурно и довольно прохладно, ветрено. Девочки уже подходили к комплексу, в тот момент как ХРАЗ на руке Окти завибрировал и изложил сообщение, содержание которого оказалось несколько неожиданным. Если верить переданному, к близняшкам обращался сам Сеченов. Тот просил их явиться к нему лично. Просил — значит надо. А что надо? Непонятно. Также непонятно, почему так срочно. Обязанности есть обязанности, так что маленькие сотрудницы побежала со всех ног.

Подходя к высотке, девочки непроизвольно воскресили в памяти фрагмент годовалой давности. Кажется, всё это было только-только. Октя и Саша робко постучались в кабинет академика и вошли. Конечно, у любого дыхание перехватит при виде подобного зрелища, а у детей — тем более.

— Товарищ Сеченов..? — спросила Октябрина.

В таком огромном кабинете Сеченову не составило труда остаться незамеченным, даже на самом видом месте. Как и в прошлый раз, учёный был очень напряжён, от волнения он перебирал пальцами.

— Александра, Октябрина, правильно понимаю? Закройте дверь, пожалуйста. Проходите, — несмотря ни на что, голос академика звучал спокойно и дружелюбно, был ровно точно таким же, как звучал по радио или телевизору, что успокоило близняшек, — что вы знаете об… — Сеченов запнулся — об отряде «Аргентум»?

— Мало чего… — честно ответила Октя. — Родители не особо часто рассказывают нам о своей работе, хотя хотелось бы. Простите, а что вы хотели от нас услышать?

— Садитесь, — Сеченов жестом дал знак Вовчику, тот подкатил два стула.

Учёный размеренной, как метроном, поступью, совершенно не соответствовавшей его тревоге, заметной по единственному пока признаку, обошёл девочек вокруг и повернулся лицом к панорамному окну.

— Ничего особенного. Я не люблю повторяться, вот и спрашиваю. Речь пойдёт о том, что… как вы, наверное, знаете, весь отряд «Аргентум» получил длительный отпуск по моему личному распоряжению. Из-за случившегося с ним ранее, капитан Кузнецов очень настоял на том, чтобы никаких срочных вызовов и помех их досугу не возникало, что вполне логично. К сожалению, в этом решении я сильно просчитался. Даже после того как я дал людям всё, они по-прежнему продолжают стремиться к личной выгоде и, соответственно, хаосу.

— Товарищ Сеченов, — снова заговорила Октябрина, — не суть ли ближе к делу?

Сеченов нахмурился, кивнул и продолжил:

— Комплекс «Нептун». Оттуда уже несколько дней не поступает ни сообщений, ни сигналов. Вы — как бы смешно или странно ни звучало, единственные, кто может что-то сделать. Если это ошибка связи — пускай оно так и останется. А если нет… самое неприятное то, что там на данный момент находится товарищ Лебедев. Если с ним что-то случиться, неизвестно, на чьи плечи это ляжет, а главное — такая трагедия нанесёт непоправимый ущерб науке, — академик усмехнулся — откровенно говоря, я уже порядком достал всех бойцов. Я ничего не могу сделать.

Несколько секунд девочки обдумывали этот «заумный» монолог, после чего Саша вставила:

— Ага… то есть теперь вы будете доставать ещё и нас? Мы типа должны пойти туда и разобраться, в какую коллективную спячку они впали?

— Больше в моём распоряжении бойцов нет. Да, я почти уверен, ничего опасного там не заключается. Вам понятно?

— Понятно, товарищ Сеченов! — последовало воодушевлённо — Будет сделано!

А через год вернутся с ног до головы в пыли

Взахлёб рассказывать о том, что на краю земли

Ограда тянется и никогда не кончится

А раз туда нельзя, ещё сильнее хочется

"Штрих", Дмитрий Мозжухин, Дайте танк(!)

11 мая 1956 года, "Челомей"

— Окть, Окть, а что получается, это правда наше самое настоящее задание, да, правда??

— Не совсем! Сказали же, скорее всего, просто проблемы со связью. Нам нужно всего лишь пойти и проверить! Саш, успокойся!

— Ну всё равно, Окть! Круто же, правда!

В весьма приподнятом настроении девочки рекордно быстро вернулись домой. Последнее время они всё чаще оставались дома одни, родители чуть ли не круглосуточно были на работе, задерживаясь только на праздники и выходные, но жаловаться им было не на что.

Октя успела только лишь прочитать на "Груше" сообщение от мамы с последней информацией, той же, что им сообщил Сеченов, ответить что-то по типу «да, конечно, хорошо, без проблем» и покормить кошку. Мусенька — так звали этот нагловатый комок шерсти. Мусю девочкам подарила Лариса, с которой весь год они пытались наладить контакт. Она долго ругалась и издевалась над близняшками, несмотря на то, что именно они оставили её невиновной и даже пострадавшей и заложником ситуации в этой истории. В конце концов она сдалась. Увидев в Петрове при последней встрече не романтика, а влюблённого психа, который вдобавок наорал на неё, казалось, ни за что, она не знала, что и думать. Лариса отступила с позиций в непреступной крепости женской ненависти, но в печальную шутку бросила, что не простит сестёр до конца, пока те не найдут ей жениха.

У близняшек была настоящая форма Предприятия — хоть и выглядела она забавно, но носить её было обязательно. Быстро натянув комбинезоны, они ещё пару часов сидели без дела на кухне, выяснилось, что рано собрались сниматься с места, торопиться было пока некуда. Обсуждали, как выглядит «Нептун» и где он находится, пока за ними не подъехала «Турбина», которая, в свою очередь, привезла их к «Комару». Всё это уже само по себе внушало тревожно-торжественное осознание важности выполняемого поручения. В «Комаре», помимо Вовчика-лётчика, сидел какой-то коллега родителей — им доводилось встречаться с ним раньше. Тот представился Радоном, и под восхищённые взгляды девчонок он достал из сумки пару пистолетов — тех самых ПМ, модели, неожиданно виртуозным выстрелом которой Саша разнесла в щепки, точнее в брызги, надежду человечества на светлое будущее.

— Так оно так, — вздохнул Радон, — связи, может, и буднично нет, но я Сеченову в этом вопросе уже не доверяю. Мне сказали проинструктировать вас (работы у тебя, Радон, не будет, просто расскажи да покажи!), но я люблю перестраховаться. Почему связи нет — должна быть причина. Короче, это вам, на всякий случай. Если не понадобится, оно и к лучшему. Пусть будет, — боец протянул стволы Саше и Окте.

Близняшки послушно исполнили желание Радона. Лучше и правда взять. «Комар» остановилсь где-то за двести метров до наземного входа в комплекс, и девочки отправились дальше пешком. Поначалу, они вообще не поняли, что и как тут происходит. Из звуков вокруг был лишь шум ветра и листьев, редкое пение птиц. Насколько было возможно, настолько было тихо вокруг. Близняшки подходили ко входу. Здесь, как нигде ещё, чувствовался симбиоз природы и человека, его силы, силы науки. С минуту насладившись тишиной, только сейчас девочки заметили, что в небольшой роще, где, судя по рассказам, да и по нынешней общей обстановке, всегда в это время должно было быть пруд пруди сотрудников, стояла как раз таки такая ненарушенная родом людским тишина. Есть ли шанс, опасения Радона — не пустая профессиональная паранойя? И что делать? Быть убитыми — плохо, никто не спорит, но не исполнить приказ великого академика — ещё хуже.

Саша с силой потянула в сторону заклинившую автоматическую дверь.

— Добрый день, ребята! — Саша неторопливо прошла внутрь. — Ребята!

Ребят не было. Никого не было, прям никого. Ни роботов, ни людей, даже машины и механизмы, казалось, застыли во времени.

— Ну и что здесь за сонное царство? Ау! Жутковато…

— Прямо как в сказках. А в сказках всегда жутковато. Добро пожаловать!

— А Лебедев? Где Алексей Владимирович? — спохватилась Октя.

— Найдём, не переживай. Тут серьёзно все отрубились?

Вдруг из-за угла выскочил Док. Не слишком быстро, но агрессивно он двинулся в сторону девочек. Растерявшись, Октя несколько раз выстрелила в него, но почти все — мимо. Неожиданно робот упал и забился в беспорядочных движениях. В дверном проёме прямо позади него стоял, держа в руке что-то наподобие арматуры, сотрудник лет тридцати.

— Девчонки, нормально, не задело? — неловко улыбнувшись, парень (почему-то язык не поворачивался назвать его именно мужчиной)приблизился к близняшкам, подавая руку. — Вы это... сверху?

— Сверху, сверху, изволили к вам с высоты птичьего полёта спуститься, — улыбнулась Октябрина, — и физически, и даже немного образно. Хотя нет, не хочется себя совсем элитой считать. Хотя хочется. Об этом надо подумать. К чему это я? Ты кто или что? И какого происходит?

— Я, я... Алик я, — всё ещё неловко улыбаясь, ответил тот, — ничего не происходит. На самом деле я не знаю, все растеряны, я чуть ли не сбежал, получается... Тут кто-то штурмом всё взял или саботаж устроил. Я в этом не сильно ебу... Лебедев говорит, что саботаж, изнутри...

Взволнованный, только сейчас Алик заметил, с кем говорил.

— Подождите, а лет вам сколько?

— Сколько надо! Ты у нас откуда? Форма-то не здешняя, — приглядевшись, Октябрина прочитала, — "Менделеев". Выходит, математик, что ли?

— Вроде, того, вам какое дело? Идёмте уже быстрее, чего стоите, как вкопанные?

Довольно торопливо Алик за руки повёл обеих девочек вглубь.

— Что за нафиг?

— Алик!

Алик молча вёл их дальше и дальше. Немного разозлившись, Саша выдернула руку.

— Ты можешь уже объяснить хоть что-нибудь, а?!

— Дура, тише! Ты можешь подождать?! — Алик запнулся. — Прости, пожалуйста, я не это имел в виду… Потом.

Какое-то время они шли вдоль опустевших коридоров мимо кабинетов. Дверь в один из них была приоткрыта, туда и направились все трое, то есть, направился Алик, вслед за которым и близняшки. Он потупился и сдался.

— Здесь спрашивайте, что хотите. Извините, пожалуйста.

— Я на всё отвечу, — вставил из-за компьютера, чей монитор загораживал собеседника, неторопливый голос.

Повернувшись, учёный встал с кресла.

— Все мы тут переживаем и никак не можем связаться с внешним миром. Прямо сейчас мы все тут — нечто вроде заложников. Как бы весело не звучало, но не роботов и даже не людей. Дельфинов. Я знал, что это когда-нибудь случиться, однако это слишком интересно, несмотря на то, что невероятно жестоко.

— Что это значит…? Кто-то умер? Кто? — Саша не могла больше тянуть.

Лебедев не ответил. Вместо этого он кинул мимолётный взгляд на близняшек и вновь отвернулся.

— Вас для чего сюда послали? Устранять неисправность? Вот и устраняйте!

— Вообще-то не для…

Однако спорить было бесполезно и даже глупо. Близняшки вышли и направились дальше.

— А обещал на все вопросы ответить! У меня их ещё дохера!

Подозрительно тихо… Впереди виднелся проход в большой зал, куда и вёл весь путь. Будь это игрой — то зала была бы местом стычки с боссом, и сейчас начала бы играть какая-нибудь эпичная энергичная музычка. Девочкам же музыку никто не включал. Войдя, они заметили, что пол наполовину затоплен. Надо идти вброд, а как ещё. Смирившись с тем, что придётся промочить ноги, они вошли, а высокая дверь за ними закрылась.

— Нет, ну просто замечательно! Что за сумасшедший дом?!

— Оставь надежду, всяк сюда входящий, — из воды показалась голова дельфина, а затем стало различимо и всё тело, казалось, несколько нагло, но хитро извивающееся под водой.

— Ещё один великий мыслитель! Прекращай! Верни всё как было!

— Поверь, когда в нас подлых мыслей нет,

Нам ничего не следует бояться…

То — надпись над вратами Ада, куда вы сейчас добровольно попали, а во мне нет ни единой грешной задумки, — спокойный, электронный дельфиний голос был больше забавным, чем устрашающим.

— Кто сам не сдастся, тот непобедим, дружок! — полностью взбешённая, Саша быстро зашагала к дельфину и вцепилась в Данте, — выключай это всё, отпусти людей!

— Нельзя, чтоб страх повелевал уму,

Иначе мы отходим от свершений…

Это место предназначалось для меня, а вы потревожили мой план и покой. Заплатите за это, будьте свободны.

В этот момент дверь вновь открылась, Октябрина неволно попятилась и, споткнувшись, упала в объятия Алика. С потолка упало что-то вроде динамитной шашки, а потом ещё и ещё. Повинуясь первому импульсу, почти рефлекторно, Саша выстрелила в направлении Данте из злосчастного ПМ. Дельфин обмяк в медленно расходящихся по воде красных разводах.

— Спасибо… — едва слышно прошептал он и отшатнулся прямо на одну из шашек.

— Что такое, девочки? — едва успел поинтересоваться Алик.

Короткий разряд от дельфиньего «шлема» Данте поджёг болтающийся на поверхности фитиль и кусок детонатора.

— САША!

Девочка успела только обернуться. С силой Алик прижал к полу Октю и накрыл собой, прячась за закруглённой стеной. Взрывы, как один, взревели, разнося в куски два маленьких тела. Как только всё утихло, и Алик немного ослабил хватку, давая себе возможность передохнуть, с истерическим криком Октябрина ринулась в пожар, а Алик, тяжело дыша от бега и пережитого ужаса, за ней.

— САША, САШЕНЬКА, СЕСТРЁНКА! — возгласы становились всё тише, каждый из них всё больше перемешивался со слезами.

Алик, не знавший куда себя деть, был готов провалиться под землю, чувствуя, что невольно излишне свидетельствует чужую драму и трагедию.

— Её типа… Саша звали… зовут? — было самой неудачной репликой, поняв это, он добавил. — Мне очень жаль… Всё будет хорошо, я обещаю, — он попытался прикоснуться к Окте, — всё будет хорошо. Давай, пойдём.

— Бери. Пойдём, — несвойственно твёрдым голосом повторила Октя.

Алик не нашёл в себе сил сопротивляться, взял на руки всё, что можно было назвать живым и последовал за Октябриной. Из открытых кабинетов удивлённо выглядывали другие сотрудники, но ни парню, ни девочке не было до них дела. Подойдя к выходу из комплекса, Октя всё ещё с такой же стальной интонацией проговорила ХРАЗу:

— Радон, запрашиваю эвакуацию. Спускайтесь, пожалуйста. Свяжитесь с академиком Сеченовым и сообщите ему о завершении миссии. Спасибо. Все остальные обстоятельства я доложу ему сама. Этот, — Октя перевела взгляд на Алика, — с нами. Без вопросов, прошу.

В кресле медленно повернулся к мониторам профессор Лебедев. Вздохнув, он начал налаживать работу комплекса.

Ни людей, ни истории, ни культуры

Поднял веки, и по новой прогружаются текстуры

"Рекурсия", Дмитрий Мозжухин, Дайте танк(!)

??, ???? года, Лимбо

Неторопливая, словно из маленькой шкатулки с балериной, музыка. Нарастая и стихая, она уже давно впечаталась в память и прямо сейчас ездила по мозгам, успев порядком надоесть. Она не знала, сколько здесь бродила, но точно знала, что выхода нигде нет. Интересное место. Будучи везде разным, оно не переставало удивлять, хотя Невидимка всё бы отдала, чтобы оно удивило проходом обратно. Она смутно помнила, что было там, не здесь, до того, как она попала в этот мир. Яркая вспышка, тьма, а потом музыка. Музыка, музыка, музыка. К чёрту! Она когда-нибудь прекратится?! Невидимка зло ударила руку, торчащую из-под земли. С того момента, как она попала сюда, руки были её единственными друзьями, но порой здорово доставали своими смутными жестами. Рука скорчилась движением, похожим на рефлекс гидры, но вскоре снова выпрямилась, не придавая этому удару значения, готовая снова часами играть с Невидимкой в камень — ножницы — бумага. Являясь существом довольно импульсивным, Невидимка, разозлившись, торопливо взбежала на небольшой холмик.

Здесь никогда не было настоящего света. Небо, если его можно было так назвать, являлось точной копией земли, как будто оно отражается на поверхности озера. Оно всегда было на одной высоте, повторяя высоту каждого камня или кочки. Невидимке никогда не удавалось долезть или допрыгнуть до него, впрочем, не особо и хотелось. Единственное, чего действительно не хватало, так это себе подобного. Невидимка точно не знала, сколько дней, недель, месяцев или лет она была тут, но ни разу не встретила кого-то сознательнее и разумнее рук. Она не раз задавалась вопросом, как и через что эти руки видят, и как они вообще могут её видеть, если она — Невидимка. По-хорошему, это было не так уж и важно. Она не умела говорить. Наверное, у неё не было рта, а если и был, Невидимка даже не чувствовала, что его открывает, не говоря уже про то, как издавать какие-то звуки. Она не чувствовала ни боли, ни прикосновений травы или тех же самых рук. Она не помнила ни кто она такая, ни сколько ей лет, ни матери, ни отца, при попытках задуматься о прошлом в голове возникала гудящая тишина (по которой, кажется, можно было ходить? Интересно...).

Взобравшись на холм, Невидимка заметила, что в полупрозрачных кустах маячит что-то белое. Подойдя ближе, она к своему удивлению, увидела кошку, без ушей, без глаз и носа, но с огромным, непропорциональным хвостом. Несмотря на все странности, кошка показалась Невидимке до боли знакомой. Это было поразительно — но кроме её образа в памяти больше ничего не всплыло. Это длилось лишь момент — в следующую секунду кошка молниеносно отбежала от Невидимки и также спокойно уселась уже у другого куста. Пленённая возможным воспоминанием, Невидимка слепо побежала за кошкой. Куст, куст, и ещё куст. Трудно сказать, сколько она пыталась поймать кошку. Она не сразу заметила, что бежала сама по себе, не контролируя ноги. Картинка перед глазами поплыла, при этом постепенно становясь ярче. В панике, смешанной со странным любопытством, она не понимала, что происходит, но и сопротивляться было бесполезно.

Минута, другая.

Белый свет сменился не менее белым потолком операционной и таким же сиянием лампы. Тяжело дыша, Невидимка попыталась подняться, но тело было как будто ватным. Несколько секунд она ничего не слышала, но вскоре начала различать голоса.

— Александра, вы меня слышите? Александра!

В ответ она не могла сказать ни слова, рот тоже отказывался говорить, но по крайней мере, теперь он у неё был. Александра, Саша, вот как её зовут. Мало о чём говорит, но уже неплохо. Оставлять вопрос без ответа Саша не хотела, поэтому ограничилась слабым мычанием. Перед глазами смутно поплыли лица — взволнованное, мужчины в маске, и женщины, тоже в маске.

— Александра, хорошо, ничего не говорите, не напрягайтесь, молчите и не слушайте.

Что? Ладно… Всё болит, но зато она чувствует своё присутствие здесь, она есть! Несмотря на просьбу мужчины, ей захотелось встать, посмотреть, что это за место, побежать, почувствовать себя. Однако сил хватило только на то, чтобы повернуть голову, но многого ей и это не дало. Она увидела всё ещё белоснежные стены, какие-то приборы, плакаты с надписями, которых она не смогла прочитать. Будучи уставшим, её сознание, успевшее переполниться различного рода информацией, снова отключилось. Саша проснулась от нежной колыбельной, чем-то напоминавшую музыку из её мира. Ей не хотелось снова это слушать, но теперь музыка расслабляла больше, чем та, явно чем-то отличаясь. Открыв глаза, Саша увидела девочку, нежно державшую её за руку. Та слабо улыбалась, но как-то необычно, как будто не от радости или горя, а просто так, непонятно от чего. Вдруг в груди у Саши что-то ёкнуло — она, она помнила, как её зовут. Редкое, очень красивое.

— Октя… привет. — слова выдавливались с трудом и получались нечёткими и смешными. — Который час, не подскажешь..?

— Сашенька! — Октябрина едва не плюхнулась на сестру. — Сашка! Ты живая, ёкарный пельмень! — девочка стиснула Сашу в крепких объятиях.

— Эй, эй, полегче, а то скоро не буду настолько живой, Октя!

Октябрина немного расслабилась, но через секунду заревела во весь голос. Саша смутилась, но тут же поняла, что она всё ещё ничего не помнит.

— Окть, а где мы? Что произошло? Вообще, я ничего не понимаю!

— Ничего, совсем, там, подорвалось чуть-чуть, когда Сеченов нас…

— Кто такой Сеченов?

— Что?

Имя крутилось в голове, но не склеивалось во что-то суразное. Кто, что? Это важно, но не настолько, чтобы помнить…

— Окть, я не помню. Скажи пожалуйста, я, кажется, вспомнить не смогу. Мы, наверное, потеряем очень много времени.

— Погоди, погоди, — от удивления Октя замолчала, — а что ты вообще помнишь, если не такое?

Саша напряглась, не желая разочаровать сестру, но как она и думала, ничего нового в каталоге предлагаемых воспоминаний не появилось.

— Меня зовут Саша, — начала она, пытаясь как можно длиннее растянуть информацию, — тебя — Октябрина. Мне… — она исподтишка попыталась посмотреть на изголовье койки, мне, мне двенадцать, а сейчас… да, кстати, сколько всё-таки сейчас времени?

— Хорошо, а что ещё..?

— Получается, ничего…

— Сейчас около двух, Сашенька.

— Спасибо.

— То есть, подожди, совсем ничего?

— Типа того… прости, — Саша немного осела от нарастающей головной боли, ещё не привыкшая к большому потоку информации. — А сколько я в отключке-то была?

— Саш, это сейчас не важно, просто отдыхай, хорошо? Ты сейчас этого больше заслуживаешь. — Октя снова улыбнулась сестре и торопливо ретировалась из палаты, почему-то опустевшей. Саша не хотела больше спать, но её желания тело не спрашивало.

5 сентября 1956 года, "Вавилов"

Октябрина целенаправленно шла сначала по коридору, потом по улице, аллее, лестнице. Она знает, где искать Сеченова, хоть и не до конца отдаёт себе отчёт, зачем вообще идёт и что он может сделать, но раз он Сеченов — значит может. К высотке? Нет, он сейчас точно не там. Вроде что-то в «Вавилове» проверяет. Снова улица, лестница, коридор (почему половина действий происходит в коридорах?). Сеченов шёл в довольно приподнятом настроении, и, увидев Октябрину, он удивился и подошёл, чтобы поздороваться.

— Привет, Октябрина, как ты?

Вопрос был вполне логичным. Внешний вид девочки оставлял желать лучшего. Академик знал, что после трагедии она не спала трое суток, но до сих пор страдала от бессоницы. Беспокоясь о её психике, Сеченов долго не позволял Октябрине видеть сестру и только недавно разрешил редкие визиты.

— Замечательно, Дмитрий Сергеевич, лучше, чем было. — голос девочки дрожал, но было понятно, что учёный рискует быть умытым ещё одним представителем Нечаевых. — Вы знали, что Саша ничего не вспомнит, когда проснётся?

Неизвестно, была ли это талантливая актёрская игра или чистая правда, но Сеченов запнулся и растерянно выдавил:

— Нет, нет, она не должна была, эти области мозга не повредились… получается, что? Мне очень жаль. Как только я закончу дела, я посмотрю, что случилось. Ты была там сегодня?

— Да, была. Мне очень хочется верить, что это временно. Пожалуйста, сделайте хоть что-нибудь, я так больше не могу!

— Хорошо, Октябрина, конечно, я всё понимаю, и тем более, я в этом виноват. Прости. Мне надо идти, увидимся позже, ладно? Не воспринимай это слишком сильно, оно того не стоит.

Дальше Сеченов вновь пошёл один. В голове вертелось всё и сразу. Тяжело вздохнув, академик пошёл быстрее, надеясь не вспоминать об этом.

Гармония появилась и пропала, как молния

Почему её так мало?

Остыл её след, а там только выжженная земля

"Гармония", Дмитрий Мозжухин, Дайте танк(!)

19 сентября 1956 года, АПО

Направляясь в сторону своего кабинета, Михаэль не сразу заметил, что за ним уже долгое время неуклонно следует Нечаева. С этой семейкой у Штокхаузена никогда слишком приветственных отношений не было, а тут ещё и младшее поколение досрочно возникло. После первого знакомства Октябрина быстро довела его до точки кипения. Михаэль сам не до конца понял, чем именно, но эта малолетняя сука проезжалась по самому больному, да причём с такой скоростью понимала, где это больное находится, что становилось не по себе. Поначалу Шток думал, что это наказание ему ненадолго, но ошибся. А когда за чашечкой кофе во время обеденного перерыва у Ларисы он узнал, что у этого наказания есть копия, которая, «надеюсь, скоро присоединится к бедной девочке», чашечка чуть не треснула. Штокхаузен всегда отличался своим хладнокровием и равнодушием, но непроизвольно с его языка слетали скрытые едкие издевательства по поводу Октябрины, каждое из которых доставляло неистовое наслаждение. Много раз он пытался убедиться, что накручивает себя, а двенадцатилетний ребёнок в принципе не может быть способен на то, что выдаёт она, но видя её, прекращал всякие размышления по этому поводу. Да, он не раз слышал от других, что девчонка за словом в карман не полезет, если её что-то не устраивает, но к себе он требовал только уважения и никаких претензий. Вот и сейчас он шёл и боковым зрением наблюдал за Октябриной.

— Вы что-то хотели? — довольно учтиво поинтересовался Штокхаузен.

— Михаэль Генрихович, Вам просили вот эту папку передать, а Вы идёте как танк, даже подойти страшно. А коли подойдёшь — обязательно попросите донести, потому что руки заняты, и придётся идти в Вашей компании, а я предпочитаю ходить одна.

— Вы меня недооцениваете, — в руках у Штока действительно был дипломат и плащ, но в противовес её аргументам он решил взять папку, которая казалась лёгкой. С секунду он просто пытался осознать, как такая хрупкая девочка смогла столько нести эту махину, но не показал вида. — У нас много общего. Свободны.

Октябрина пожала плечами, помахала ладошкой и пошла обратно. Бесит её легкомыслие и поверхностное отношение к вещам. По правде говоря, девочка замечала в нём то, что раньше мог видеть только Петров. Может, она с приветом? Не, не тот случай.

Михаэль зашёл в кабинет и сел за стол. Разбирая отчёты и документы, Шток, сам того не заметив, досидел до полудня. Он решил выйти, чтобы пройтись и разобраться в мыслях, однако, подойдя к двери, услышал знакомый смех, только на этот раз в двойном экземпляре.

— Ich hasse mein Leben...⁽¹⁾

Смирившись с произошедшим, он всё-таки решился выйти. Ситуация оказалась ровно такой, какой он её и предполагал. Рядом с Октей шла близняшка с растрёпанными волосами, и орущая, как чайка. Со скрипом (раздавался он, очевидно, от эмоционального напряжения и звучал исключительно у Михаэля в голове)обе девочки повернули голову в сторону Штока, Октябрина что-то сказала Саше, и обе снова взоржали, однако, когда проходили мимо, выглядели таким образом, что более каменных лиц улицезреть ему ещё не приходилось. Михаэль со злобой сжал кулак и направился в противоположную сторону.

Шток стоял у входа в комплекс и молча потягивал сигарету. Почему он так на неё злится? Он вспомнил, что по-хорошему, он впервые познакомился с близняшками довольно давно, когда те остановили Виктора. Одна из них публично назвала его самого предателем и заявила, что с друзьями так не поступают, когда тот, не подумав, бросил, что они были таковыми. Штокхаузен благополучно забыл этот случай, а потом судьба снова устроила им встречу. Сеченов просил общаться с ней и её сестрой как с полноценными сотрудниками, и это было невыносимо. Слишком много себе позволяет. Непроизвольно в памяти всплыло собственное детство, высокий по тем порам и взгляду мальчика дом, чердак, сестра, ярко и размыто вперемешку. Шток поморщился, затушил окурок и медленно пошёл обратно.

Что ещё? Лариса. Вот, наверное, главная причина. Она ещё слишком маленькая и не понимает, хотя кто её знает! Нет, самолично она ничего не делает, но вместе с собой она притащила какого-то белобрысого гандона из Мухосранска, который теперь тут часто возникает и клеится к Ларисе. По сути, он заменил досаждавшего Петрова, только теперь они были даже не знакомы. Ситуация паршивая, но на этот раз выхода, подобного прошлому, не было, так что пришлось смириться.

А вот какую сцену он оставил с наружней стороны от дверей комплекса, правда, довольно далеко от него:

— Лари-ис, ну, ну я не знаю! Пожалуйста! — Алик, со скромным, но симпатичным букетом васильков плёлся по аллее за гордо идущей Ларисой, которая, казалось, даже слушать его не хотела.

— Отвянь, романтик! Был у меня уже такой!

— Ну Лариса-а-а! — Алик не знал, что делать, но сдаваться явно не собирался. — Не надо делать поспешных выводов! Почему нет?

— Потому что НЕТ! Поймёшь ты уже или как? Мне не интересны твои конфетно-букетные выкрутасы!

Алик покраснел. Какие выкрутасы? С досадой он сжимал в кармане небольшую коробочку, содержимое которой должно было принадлежать теперь Ларисе. Он долго думал, с какого конца подойти к ней, а в итоге уже три месяца оставался объектом завуалированных, но неуклонных высыланий куда подальше. Лара была очаровательна, но, к сожалению, слишком задета отношениями с Петровым, который, по её словам, был чрезвычайно похож на него. Алик не раз пытался доказать, что он лучше и достойнее, но прогресс стоял на месте. Недавно он решился на отчаянную и, возможно, последнюю попытку — браслет — невероятно красивый и дорогой, но шанса вручить его не предоставлялось. Внутри всё кипело. На секунду Алик остановился, а ещё через миг побежал к успевшей уже удалиться решительной походкой девушке, схватил её и жадно, как в последний раз в жизни, поцеловал. Почти сразу он отпрянул, вглядываясь в глаза Ларисы через дымку безумия любви, но отступать было поздно.

— Пожалуйста, Лариса! Я тебе клянусь, я не такой, — в кармане, как бы делая одолжение, болталась коробочка с браслетом, на которую Алик теперь не обращал внимания, — послушай меня!

Лариса замерла и опустила голову.

— Дай мне подумать, пожалуйста. Я просто не хочу второго предательства. Отпусти меня.

Алик не смел сопротивляться. Одновременно чувствовались удовлетворение и горечь. День был свободен, и не оставалось ничего лучше, как провести его за барной стойкой.

За всей этой трагедией наблюдала Муся. Кошка лениво спрыгнула с подоконника во двор и приняла позу батона уже на скамейке, взглядом полузакрытых глаз наблюдая за воробьями, радостно и беззаботно купавшимися в маленьких лужицах около фонтана. Ещё раз подумав, как же хорошо быть кошкой, Муся потянулась, греясь на ярком, позднем августовском солнце, в желтовато-белых лучах которого яркими бликами переливалась вода и кошачьи глаза с пульсирующими чёрными прорезями зрачков.

Не менее выразительно, хоть и тусклее, поблёскивали глаза человеческие. Саша с любопытством глядела на окружающие её стены и мебель. Это всё уже было когда-то, но помнить этого почему-то не хотелось. Девочки смеялись и разговаривали обо всём подряд. Саша с удовольствием слушала каждое слово, противопоставляя действительность своему миру. О нём, кстати, она ещё никому не рассказывала. Пусть это будет её маленьким секретом, нечего мозги кому-то мозолить. Ещё Шток этот серьёзный слишком. Ладно, сейчас всё равно не о нём. Они идут к Сеченову — с того момента, как она очнулась, ей доводилось видеть учёного несколько раз. Он задавал ей вопросы, в том числе и о неком «Лимбо». Он рассказал ей об этом пространстве, и девочка невольно пропиталась доверием к этому человеку, ведь он единственный знал, что это было.

Академик разбирал документы и обрадовался, когда визит близняшек смог прервать подпись здорово надоевших отчётов для верхушки.

— Девочки, добрый день! — Сеченов радостно поприветствовал вошедших в кабинет Сашу и Октябрину. — Я весьма рад видеть вас вместе. Как вы?

— Замечательно, товарищ Сеченов! — отчеканила Саша, отдавая честь учёному. — Лучше просто не бывает!

— Это великолепно. Я бы хотел узнать несколько больше о Лимбо, так сказать, из первых уст. Октябрина, если хочет, может остаться.

— Лимбо? Да, да, конечно. Что вы хотели спросить?

Сеченов помолчал и продолжил:

— Я бы хотел, чтобы ты снова отправилась туда. Если ты не против.

— Что такое Лимбо? Мне, я так понимаю, просто ждать?

— Да, верно, Октябрина, понаблюдай. Это крайне интересно. Пройдёмте.

Сеченов привёл девочек в подобие лаборатории с закрытым стеклянным корпусом, куда жестом пригласил Сашу. Девочка послушно вошла и приготовилась к худшему. Не было ничего страшного в ещё одном путешествии туда, но приятного было тоже немного. В голове что-то щёлкнуло, и Саша снова погрузилась в беспамятство, разъедающее со всех сторон.

Зачем он это делает? Сеченов не давал себе абсолютно чёткого ответа на этот вопрос. Мог бы найти кого-то другого, не испытывать на прочность кукушку маленького человека, но её опыт мог оказаться бесценен. Девочка находилась в Лимбо дольше любого другого и, что важнее, вышла оттуда без потери личностных качеств, а память... с воспоминаниями пусть сами разбираются, для них это не будет чересчур большой проблемой.

Саша осталась неподвижно стоять, слегка свесив руки вперёд, но её мозг рисовал новые и необычайные картины.

— И… и что это? — поинтересовалась Октя.

— Она сейчас в своём маленьком мире. Хотя, в прямом смысле насчёт размера я выразился неверно. И этот мир, что удивительнее всего, материален, хотя трудно сопоставим с нашим понятием материальности.

— Она знала о нём раньше?

— Это место, где она находилась всё это время, так что, могу предположить, что с ним она хорошо знакома и может его не бояться.

— И вы снова отправляете её туда? Это же бесчеловечно, вот так..!

— В вопросах науки, Октябрина, человечность зачастую играет второстепенную роль.

Октя растерялась. Она не могла перенести такого отношения в адрес сестры, но её собственного мнения сама пока не слышала, поэтому замолчала и продолжила наблюдать.

1) Я ненавижу свою жизнь...

Вернуться к тексту

На площади главной

Ебошит фонтан — в нем живая вода

Скажите, кто крайний

Мне бы канистру набрать, господа

"Романс", Дмитрий Мозжухин, Дайте танк(!)

??, ???? года, Лимбо

Попасть в это место снова было морально непросто, это как бы отсылало девочку обратно к тому времени, однако прогуляться здесь она не отказалась бы. Где-то глубоко в собственной черепной коробке, а может отовсюду вокруг, здесь уже не разберёшь, но, в любом случае, очень отчётливо, Саша услышала знакомый голос:

— Как слышишь меня, Саша? Ты слышишь меня?

К своему большому удивлению она могла ответить. Слова звучали гулко, но в остальном ничем не отличались от привычных.

— Да, да. Восхитительно, я могу говорить! Раньше почему-то не получалось... проехали, неважно. Я вас слышу.

— Замечательно, Саша, опиши, что видишь.

Далее следовало подробное описание лимбовской местности, освещённой как будто бы проходящими через толщу воды тусклыми синеватыми отблесками.

Октябрина наблюдала за всем происходящим, мысли мешались и, казалось, боролись друг с другом. Наверное, надо спросить у сестры, прежде чем делать какие-то выводы.

Стены и потолок отражали свет, возвращая его холодным металлическим блеском, символизируя свою собственную маленькую, но от этого не меньшую по значению победу разума над чувствами. А может, рациональности над моралью? Робота над человеком? У стен есть уши, а теперь было явственно слышно, как они выбрасывают обратно всё, что когда-либо им довелось услышать, беспорядочно ярко, в разнобой, вперемешку. Хорошо ли это? Не раз Октябрина задавалась этим вопросом. Неоднократно и мучительно глубоко пыталась его понять. Она не знала, думал ли Сеченов когда-нибудь об этом. Наверное, всё-таки нет. Или думал, но не задумывался всерьёз, отбрасывал нравственность как бесполезную шелуху. Чтобы быть учёным, нужно иметь холодный мозг, а если мозг преобладает над сердцем, то и ледяное сердце. И чем холоднее, тем лучше. А чем лучше, тем умнее. И, получается, он вот такой? Неудивительно, если подумать. Последнее время она замечала, что начала думать об этом под другим углом. Взгляд снова перекинулся на Сашу — бесчувственное тело, сознание где-то далеко отсюда. В голове по кругу чередовались все мысли, не давая прийти в себя. Опять это? А если что-то случится? Закричать и заставить его прекратить было бы позорно. Ведь всё в порядке, ничего не произойдёт. А вдруг... Нет, больше невозможно!

— Прекратите, сейчас же! — Октябрина кинулась к учёному. — Я вас прошу, хватит! — руки пьяно дрожали, не слушаясь, беспомощно сжимая и разжимая пальцы, и хватались за рукава халата академика.

— Октябрина, Саше не больно, прямого вреда нет. Ничего физически неприятного испытывать она не может, и ты тоже.

— Да как вы не понимаете! Вернитесь же к своей дражайшей гуманности!

Когда удалось хоть немного подавить в себе внезапную вспышку, быстрым шагом девочка вышла из лаборатории, снова оказавшись в кабинете Сеченова. Учёный не пошёл за ней, так что теперь у неё был шанс рассмотреть огромное помещение. На самом деле, Октябрина довольно нечасто бывала тут. Всё вокруг создавало впечатление лишающей дара речи монументальности и торжества науки, но одновременно кричало: «Мы своего добьемся и готовы на всё». Мебель и предметы интерьера стояли в до странности идеально выверенной композиции, как будто были сделаны и прикручены к своим местам специально для этого. Хотя, возможно, так и было. Девочка не могла понять, аккуратно ли расставлены вещи, ведь в любом положении они смотрелись как должно. Отчасти именно на этом играл весь дизайн, потому что творческие личности — они такие, на порядок хуй клали. А это как-то не слишком представительно.

Рвущийся вверх всеми своими элементами антураж кабинета непроизвольно восхищал Октябрину, одновременно давая понять, до какой степени всё это ей чуждо. Она не могла смириться с по факту рабским строем, хоть и на добровольной основе. Она слышала, что этим ещё более увлекался профессор Захаров, хотя по Харе она бы не сказала. Чудовищно.

Невидимка осторожно продвигалась по Лимбо, подробно рассказывая учёному о своём окружении. Сперва Сеченова особенно заинтересовали бестелесные руки, но после пары простых опытов они быстро перешли на второй план. В какой-то момент среди травы, лазурной то ли от странного света, то ли по своей природе, в поле зрения Невидимки попала нет, не кошка. Хрущёвка. Уменьшенная версия. На голубиных. Сука. Ногах.

Так как академик мог воспринимать информацию только по своеобразной радиосвязи, она решила ничего не говорить про интересную находку. Подкравшись сзади, Невидимка схватила Хрущёвку на миниатюрные балкончики и прижала к себе, стараясь ничего не сломать. Хрущёвка прокукарекала. Успев только подумать, что он же по сути, голубь и кукарекать никаким образом не должен, Невидимка услышала характерную тишину вопросительного ожидания. Не став ни о чём отчитываться, она побежала что есть ног к выходу, который теперь, она почему-то была абсолютно в этом уверена, был для неё в свободном доступе. Её толкало и желание выйти отсюда, и прикольная курица (и голубь, и петух, и жилая постройка), так что очень скоро Саша очнулась в осязаемом с привычной точки зрения мире с этим чудом в перьях на руках. С трудом привстав, она радостно выдала:

— О, какая залипуха!

Залипуха снова кукорнула.

— Это… это Хрунагулнож! Или… как бы его... зовите его Петей.

Пару секунд Сеченов пытался понять, за что это ему, ещё парочку, что это, и, наконец, подошёл и забрал у Саши напуганную постройку.

— Это… прости, что?

— Это Петя, я же сказала. Единственное такое вот здание.

Петя посмотрел на Сеченова окошками.

— Кука… реку? — живая панелька была явно озадачена происходящим.

— Хорошо, Саша, — смог выдавить Сеченов, — очень хорошо. Это ценный образец. Через неделю мы повторим эксперимент. Я буду ждать в то же время.

Саше по-прежнему никто слова не давал. Попытавшись возразить, впрочем, не очень настойчиво, она безрезультатно вышла из лаборатории, где уже вдвоём близняшки молча пошли домой.

— Саш, ты как? — прервав тишину, Октябрина шла рядом и ждала ответа.

— Нормально. Не очень-то это и неприятно, можно потерпеть. Сеченов сказал — значит надо.

— Но зачем? Ты же не доброволец, ты не подписывалась на это! Скажи нет!

— Я не могу. Я ему нужна и, видимо, принесу пользу. Это важно для науки.

— Для какой науки?! Найдутся десятки таких же Саш, так хули именно тебе лезть, если ты не хочешь туда возвращаться?

— Он спас меня. А я ему ничем, ни капли не помогла, несправедливо получается.

— Ты спасла из заложников десятки человек ценой чуть ли не жизни, сломила мировое рабство ХРАЗа, а сейчас Сеченов повторяет его же ошибки… — Октябрина говорила эмоционально, слишком многое пришлось передумать за последнее время — А спас тебя не лично он, а множество врачей, потому что обязаны были, это их работа!

— И что ты, блин, предлагаешь..?

— Знаешь, я правда восхищаюсь Дмитрием Сергеевичем и очень хочу стать как он, но его политика по отношению к людям и их связи с наукой... ошибочна. Прямо до крайности. Мы можем пойти в противодействие, а если так продолжится, всё закончится крахом. Людям надоест бесконечно жертвовать собой, и они бросят это, ведь для них ничего, кроме этих самых научных достижений, и нет. Понимаешь? А при нашей позиции, мы можем попробовать. Как думаешь?

— Довольно амбициозно, но… поэтому я согласна, терять всё равно нечего. Тогда... что делать будем?

— Действовать, Саша, — губы Окти тронула довольная улыбка — Как Сеченов и любит.

На столе сидел Петя и любопытно смотрел на Сеченова, который не менее любопытно изучал существо. Из своего Лимбо он когда-то достал такого же плана строения избушку, но она куда-то затерялась, хотя от кого-то Сеченов слышал, что её замечали на територрии Предприятия. Интересно, это нечто надо кормить?

— Занятный ты, дружок. Главное, не убеги, как твоя сельская подруга.

Петя сложил лапки и устроился на краю столешницы.

— Не-ет, твоё место не здесь, — Сеченов аккуратно взял постройку и поместил её в небольшой стеклянный вольер, — а вот тут.

Такое стечение обстоятельств Петю явно не устроило, так что отцепляться с руки академика он не захотел, удерживаясь всеми силами, да так, что учёный не смог его отодрать. Стоило лишь немного расслабиться, Хрунагулнож выпрыгнул и побежал по полу подальше от него. Провозившись с Петей ещё с час, Сеченов сдался. Заперев его в лаборатории, он продолжил работать.

Мозги кипели и наотрез отказывались воспринимать какую-либо информацию. Повторяя в голове одну и ту же сцену, он искренне старался, но не понимал, что он делает не так, и почему близняшки (да и не только они, если вспомнить как следует) так психуют. После неудачи с «Коллективом» он подумал, что надо действовать решительнее, однако не всем это понравилось. Статистика превышала все прежние нормальные показатели физической и моральной загруженности сотрудников, но Сеченов, мягко говоря, смотрел на это сквозь пальцы, ведь ещё с тридцатых годов привык работать на пределе, не чувствуя чего-то необычного в таком подходе. Где-то он помнил ответ, но не мог поймать, словно только что вылетевший из головы свежий сон. Бред какой-то. Впервые за долгое время он сильно устал. Он любил работать с теми, кто мог бы и без него, а тут его зажали в тиски. Никто не заставлял, но бросать, так или иначе, не позволяла совесть.

Сеченов попытался вспомнить, когда последний раз… да хотя бы разговаривал с кем-нибудь, кому меньше восемнадцати — не получилось, забавно и даже обидно как-то. Вспомнил — Саша в слезах просила прощения за выстрел — он не мог отказать, за что позже пытался ругать себя.

Кабинет вновь наполнился сигаретным дымом, смешивающимся с тяжёлыми мыслями и поднимавшимся, стремясь под невообразимо высокий потолок, а вентиляция зажужжала, сварливо жалуясь на такое попустительство на рабочем месте. Тело наполняло странное чувство, не давая расслабиться. Ну и ладно, и так прорвёмся, не впервой. Он сможет. Все смогут.

Все в мою сторону смотрят и молчат

А я в карманы прячу мокрые ладони

Я самозванец, и меня наверняка разоблачат

"Люди", Дмитрий Мозжухин, Дайте танк(!)

23 сентября 1956 года, АПО

— Лагхиса Андгхеевна, я не понимаю, да что с вами такое?! — по полной отчитывал её Шток, только прибывший из «Вавилова». — Где гхезультаты пгховедённого экспегхимента?! Вы должны были пгхедоставить их ещё неделю назад!

Лариса стойко выдерживала все наезды замрука Предприятия, с завидным терпением и спокойствием парируя приведённые аргументы.

— Я уже говорила, что Дмитрий Сергеевич предоставил мне дополнительную информацию и варианты проработки, которые ещё нужно опробовать, что невозможно сделать за такой срок, тем более под вашим давлением.

— Я не хочу ничего слышать! Если завтгха я не увижу у себя этих гхезультатов, то пеняйте на себя! До скогхого! — Штокхаузен поспешно ретировался в свой кабинет, обозначив конец диалога, и оставил Ларису наедине с собой.

Девушка быстро зашагала по коридору, стараясь сэкономить хоть немного времени, ведь чтобы доделать работу в нормальном темпе, а это необходимо для приемлемого её качества, потребовалось бы немало часов. Пройдя в один из самых больших залов Академии, где находились полимерные добровольцы, Лариса направилась к ним в надежде закончить не в самой ночи, впрочем, оснований для такой наивности не было.

23 сентября 1956 года, АПО

Короткая стрелка наручных часов шла к двенадцати. Алик нехотя скользнул взглядом по аквариуму, вырезанному в стене, опустил рукав лабораторного халата, выключил досаждающе жужжащий вентилятор и медленно встал, планируя пройтись. Ночные смены по большей части были спокойные, за исключением нечастых исключительных случаев. Алик давно к ним привык и довольно редко засыпал, предпочитая чтение или такие прогулки посреди ночи. Тишина помогала разобрать дневные мысли и дарила пустоту в голове, которую нельзя было обрести другим способом, так что он нередко добровольно брал работу именно в ночное время, предпочитая её в принятом смысле стандартным сменам.

Все двери, кроме его собственной, были закрыты, хотя от каждой из них у него имелся доступ на случай непредвиденной ситуации. К удивлению, пройдясь ещё какое-то время, Алик заметил одну из дверей открытой, излучающей на проход тусклый лучик желтоватого света. От нечего делать он решил заглянуть и, при случае, завести диалог.

— Чего не спим? — фраза была произнесена ещё в дверном проёме и оказалась явно не точной, ведь сидящая за рабочим столом Лариса как раз таки спала. — Ой… Ларис…

От резкого оклика Лариса испуганно вскочила и обернулась, пытаясь определить источник звука.

— Ты чего здесь делаешь?!

— Да просто зашёл посмотреть, кто здесь так поздно, а ты спишь… прости, если напугал. Я тут вообще часто хожу. Тебе, ну… помочь чем-то?

— Нет, нет, спасибо, я сама, — замешкалась Лариса, — гуляй.

— А можно я тогда просто здесь посижу? У меня там скучно…

— Ну посиди, только не отвлекай! — Лариса поправила упавшие пряди и посмотрела на незаполненные листы на экране Г.Р.У.Ш.и. — Чёрт… Да чтоб его!

— Кого?

— Да этого! Фрица!

— Товарища Штокхаузена, что ли?

— Ну да!

— А что случилось?

— Не что, а кто! Все! Он на человеческом не понимает! Я ему говорю, что не успею, а он, — нотки голоса срывались на истерику, — он не слушает! Он никого никогда… — Ларису поспешно перебил Алик.

— Тихо, не кричи! Скажи только, что здесь надо, я всё сделаю!

— Да что ты там сделаешь, — продолжала ныть Лариса, — отстань!

— Не отстану, успокойся, не реви, чего ты?! Да спросто наплюй, если устала, не устраивай драму! — взглянув на пару слов на мониторе, Алик запнулся. — Короче, я найду, что ему ответить, поняла? Просто иди домой, не умрёт никто, если сегодня не закончишь! — и тихо добавил. — Просто дикость какая-то. Нам Алексей Владимирович никогда такого не устраивает.

Для внушительности Алик аккуратно сложил разбросанные на столе Ларисы вещи, выключил Г.Р.У.Ш.у, немного постоял в раздумиях и вышел из её кабинета. Что ж так спокойно, он ведь столько глупостей ей наговорил? Не надо было вообше начинать. Он бы никогда не подумал, что Штокхаузен мог бы так к ней отнестись. Честно говоря, Алик даже не был с ним толком знаком, ограничивая взаимодействия лишь редкими приветствиями, а потому веря его публичному образу. Он прикусил губу и отправился обратно. Всё-таки она восхитительная! Алик снова уселся в своё кресло, закрыл глаза и невольно погрузился в мысли, кажется, вселенской важности.

Лениво потянувшись, Алик повернулся в кресле, проснувшись от оживлённого спора за дверью.

— Да кому там неймётся! Суки, нельзя поспокойнее?

Он торопливо расправил смявшийся халат и вышел в коридор, собираясь прекратить светские беседы, однако потупился.

— Лагхиса Андгхеевна, что значит «не успели»?! Я вам вчера вгходе бы гхусским языком говогхил, что сегодня надо закончить, мне плевать, каким обгхазом!

— Михаэль Генрихович, будьте любезны, хватит кричать! Лариса Андреевна действительно работала вчера до полуночи, пока вы, Михаэль, давно дома отдыхали. Так что дайте доктору Филатовой ещё какое-то время на окончание работы! — настойчиво и несколько сердито вставил Алик.

— Вы, — Шток торопливо посмотрел на нашивку на халате, гласившую «Волков А. Д.», — Вы, Алик Д… Дмитгхиевич, даже не вникли в суть вопгхоса, а уже пгхепигхаетесь. Пожалуйста, не вмешивайтесь в наш гхазговор.

— Денисович, — холодно отрезал Алик, — и я, представьте, вник в эту самую суть. Вы не имеете права выставлять такой короткий срок для данной совершенно несрочной задачи. Работа с подопытными намного сложней, чем с документами, проявите каплю понимания, пожалуйста.

— Я не могу дать большего сгхока, за это вгхемя вполне гхеально успеть.

— У Ларисы Андреевны кроме этого есть ещё дела, которыми она тоже должна заниматься.

— Хогхошо, — сдался Шток, не желая больше тратить свои силы, — до конца недели вас устгхоит?

— Вполне, — коротко ответила Лариса, — спасибо, я пойду.

— До встгхечи.

Штокхаузен быстро удалился из поля зрения.

— Я бы, правда, и сама могла, но спасибо, — улыбнулась Лариса.

Как по команде, Алик вдруг потерял всю решительность.

— Да… да не за что. Обращайся.

«Как же сейчас будет хорошо выспаться», — подумал Алик, и, вместо того, чтобы прокручивать в голове детали произошедшей сцены, пошёл домой, представляя все подробности сладостного погружения в сон.

А прямо в это же время, несколькими кабинетами дальше, в лаборатории, Сеченов и близняшки проводили опыты над доставленным из иного мира Петей.

— Саша, сделаешь ещё один круг в Лимбо? — как бы невзначай осведомился учёный, — Нам решительно не хватает экспериментального материала.

— Дмитрий Сергеевич, — пару секунд Саша собиралась с духом и продолжила, — я правда не могу, простите… Понимаете, это… не знаю, без этого точно никак? Может, можно кого-нибудь из добровольцев?

— Можно и так, но ты будешь быстрее и точнее. Тебе же ничего не стоит. А с добровольцами сложнее.

— А зачем нам это Лимбо вообще нужно? — стараясь придать вопросу самый вежливый тон, поинтересовалась девочка.

— Для знаний, которые могут предостеречь от последствий использования полимера.

— Но, тут такое дело, ещё не было ни одного случая погружения гражданского в Лимбо. Почему эксперименты нужно проводить так активно?

— Тебе не больно, да? Ничего ужасного. В чём же проблема?

— Да ей кошмары снятся каждую ночь! — не выдержала Октя — Вам же говорили, это морально тяжело, поймёте вы наконец? Нахождение там, ещё и при неуверенности в возможности выбраться, это психологическая пытка, не больше и не меньше! Вас по-хорошему просят!

— Октябрина, хватит кричать. Тут научный центр — моральные аспекты всегда переходят на второй план.

— Не всегда! После так называемого запуска «Коллектива» количество жертв увеличилось минимум в два раза! В два раза! И это бессмысленно, эти жертвы впустую! Цель не оправдывает средств! Мы на это не подписывались, между прочим.

— При том, что темы очень спорные, я не собираюсь переставлять приоритеты, — парировал Сеченов, — Давайте продолжим без конфликта и обсудим всё позже.

— Ага, точно. Полегче, Окть.

— Хорошо, хорошо, — девочка не понимала, что с ней происходит, — без проблем, вообще. Простите. Мне просто не совсем нравится это всё. Я не хочу в этом учавствовать, и почему-то мне это кажется очень жестоким и бесполезным.

Сеченов проигнорировал бурные мысли вслух. Многие говорят ему об этом, правда, не так прямо, но хоть немного покреплённый фактами экстаз просит продолжения. Лимбо обязательно понадобится в будущем, даже в ближайшем, а пока надо просто терпеть и работать.

«Не стоит на неё злиться. Она через многое прошла, и это тоже пройдёт. Нормальная реакция», — подумал Сеченов и был, наверное, прав.

«Чего меня так прёт? Я ведь не этого хочу», — в свою очередь думала Октябрина.

«Ну и кино-ошка! Чего их так прёт?» — шептала Саша.

Среди этого в воздухе повисло звонкое:

— А где Петя?

Обнаружилось, что во время экспрессивного лирического отступления хрущёвка воспользовалась моментом и благополучно сбежала через неплотно закрытую дверь. Длительные (примерно двухчасовые) поиски по всему отделу, к сожалению, не принесли никаких успехов. Увы, вопреки всем мерам предосторожности, очередная оснащённая конечностями постройка потеряна на необъятных просторах Предприятия.

— Ваша взяла, — усмехнулся вымотанный академик, усаживаясь на длинный диван, — идите. Найдётся она, видимо, нескоро.

Довольно радостные и уже успевшие отвлечься от работы, Нечаевы не стали терять времени и так же благополучно ретировались отдыхать в кафетерий.

— Чего ты так переживаешь? Это временно, Окть. Он отстанет, правда, — взбодрённо рассуждала Саша, — если недолго, то можно. А остальным в кайф работать — они за это деньги получают!

— Ты права, конечно... Но оно идёт как-то по нарастающей, не замечала? Сначала раз в неделю, потом два, три. И у остальных, как я вижу, свободного времени всё меньше остаётся. Я с Ларисой недавно разговаривала, так она рассказала. И Штокхаузен под его давлением с них всех по три шкуры дерёт. Ну, если её словам верить. А Лариса слов на ветер никогда не бросала. Вот Лебедев, кстати, своих защищает. Это здорово. Возможно, я его теперь даже больше чем Дмитрия Сергеевича уважаю. Когда понимание и поддержка так хорошо сочетаются с рассудительностью, умом и расчётливостью — золото. А Сеченова из крайности в крайность бросает. Понимаешь, о чём я?

— Понимаю. Я предлагаю ещё чуть-чуть понаблюдать. Вдруг тебе кажется? На эмоциях. Знаешь, я думала, а здорово это, всё забыть. Можно завести столько «новых», классных знакомств, рассмотреть окружение и мировоззрение, получается, с другой стороны.

— Ну… я бы всё-таки выбрала не делать этого. Что-то ты уже никогда не вспомнишь, и рассказать этого тебе никто никогда не сможет. Личное там, мысли всякие. Даже я. А так, да. Здорово, наверное, увлекательно.

— Так, значит, решили? Просто ждём?

— Пока да. Хватит пылить. Надо же наконец расслабиться. Ну что, будешь компот?

— Спрашиваешь! Пойдём, психованная ты моя!

Где-то за периферией поля зрения пробежал Хрунагулнож, опасливо оглядываясь по сторонам в надежде остаться незамеченным.

Рождённые ползать умеют летать

Но пока сверху вниз и недолго

Мне незнаком ваш язык, и пытать

Меня нет, к сожалению, толка

"Хомилия", Дмитрий Мозжухин, Дайте танк(!)

29 сентября 1956 года, АПО

Небольшие, но от этого не менее важные, на стене висели плакаты, теперь призывающие всех сотрудников Академии не проходить полимеризацию, а поучавствовать в уникальной программе Дмитрия Сеченова (не за спасибо, конечно), путешествуя по уникальному и великолепному миру. Они появились тут две недели назад. Те, кто знал, конечно молчали, поэтому уже немаленькое число технического персонала и новичков, поступивших совсем недавно, охотно согласились на сказочно простые и приятные условия.

С тех пор, как появились эти объявления, атмосфера царила довольно странная.

— Судя по тексту, эти замечательные испытания будут через неделю, — Саша остановилась возле очередной листовки, — Что делать будем?

— Что и планировали. Честно говоря, я слабо представляю всё на деле, но попробовать стоит, — задумчиво отозвалась Октябрина, — если я правильно помню, они для простоты приготовили какой-то универсальный аппарат.

— И в этот аппарат можно запихнуть любого?

— Бинго, сестрёнка. Только не запихнуть, а скорее подвергнуть влиянию. Ну, что скажешь?

— И когда нам всё это делать, м? — ответа на этот вопрос не последовало.

— Короче, там всё очень замудрённо с системой администрации, но самое крутое, что нет особо сильной защиты. Опять... Короче, так как об этом проекте мало кто знал, а сроки жали, с ней попросту не стали заморачиваться.

— А тебе откуда всё известно?

— Лариса рассказала. А что?

— Ничего. Вопросов никаких, вообще.

— Пойдём?

— Ага.

29 октября 1956 года, АПО, лаборатория Сеченова

В давно знакомой учёному лаборатории негромко играл радиоприёмник, голос Пугачёвой напевал какую-то наверняка заезженную песню, названия которой, как и всего, игравшего ранее, Сеченов вспомнить почему-то не мог, хотя задача и звучала совсем глупо. Нервно постукивая пальцами по столу, он взглянул на часы, показывающие половину десятого.

— Чёрт…

В этот момент немного дрожащими руками с подчёркнуто эффекного пьедестала был снят небольшой прибор, одновременно похожий на элекрошокер и ТТ. На ручке этого чуда техники мелкими буквами было выгравировано «Маяк-1».

За секунду до того, как обернуться, Сеченов услышал торопливые шаги в свою сторону, переходящие на бег, а затем почувствовал что-то вроде сильного, но приятного электрического разряда в свою «Мысль» на виске. Он почувствовал, что её манипуляторы сильно во что-то впились, а затем всё исчезло в ослепительном свете.

— Ну и что теперь? То, что мы сделали — какая-то глупость, — бросила Саша, невзначай пнув ногой не подающее признаки жизни тело при входе.

— Типа ждать. Не знаю. Сейчас попробую. По идее, должно работать, — Октябрина торопливо наклонилась к академику и протянула ХРАЗа к «Мысли».

— Харь, ну… ты можешь что-нибудь сделать?

— Ваши действия…

— Завались и делай, если можешь!

Оказывается, ХРАЗ мог. Нехотя, если про него так можно сказать, он соединился с всё ещё пульсирующими манипуляторами «Мысли», позволяя им сплестись между собой. В голове у девочки высветилась забавная картина, а затем ХРАЗ отпустил «Мысль».

— Синхронизировано, — монотонно ответил ХРАЗ.

— Можно смотреть? Я не понимаю…

В свою очередь две перчатки обменялись информацией между собой.

— Да, видимо можно.

В голове девочек (странное это было чувство, а зрелище и того странней) распростёрся необычный пейзаж: в некоем межзвёздном пространстве с яркими точками и цветастыми планетами, опоясанными ещё более цветастыми кольцами вокруг них удивительно гармонично плавали прозрачные платформы. На фоне тёмного неба их почти не было бы видно, если бы лёгкая светлая аура по краям постоянно не напоминала об их присутствии. Где-то, с некоторых из платформ, водопадом стекала тёмная густая бурлящая жидкость, падающая в бездну. Вдалеке можно было заметить медленно плывущих рыб, чем-то похожих на карпов, рассекаемых чудесными узорами. За каждой рыбой оставался нежный след, который растворялся в темноте через несколько секунд.

— Нихрена себе Лимбо! Гораздо красивее моего! — обиженно воскликнула Саша.

— Да подожди ты! Хотя правда ничего так… Может у других хуже, наверное, из-за этого он тоже может не понимать, — увлечённо произнесла Октя.

Взгляд опустился. Теперь они могли улицезреть самого Сеченова. Тёмный костюм покрывала синяя мантия со светящимся звёздным узором, а обзор перекрывали широкие поля шляпы такой же расцветки. Волшебник в панике оглядывался и прошёл немного вперёд. Удивительно, что каждая платформа была соединена с последующей, хотя сперва так не казалось.

Волшебник хотел что-то сказать, но изо рта вырвалось только несколько пузырей, перекликавшихся эхом его голоса. Теперь это были мысли. Они кидались друг к другу и отталкивались, спорили, кричали, соглашались. Их не было ни видно, ни слышно. Ими управлял голос в голове, приказывая, как им двигаться в ему одному ведомом танце. Это было не воображение и не олицетворение. Но оно было, и это знали все, кто находился в комнате.

— Сука! — послышалось из пузырька воздуха.

— У меня точно такие же эмоции. Что это за бредни сумашедшего? Можно как-то выйти отсюда?

Немного пометавшись, Саша сумела оборвать прямой эфир из чужого подсознания, прошлась по кабинету и с любопытством стала разглядывать «Маяк-1».

— Давай положим это на место. Типа не при делах, ну и так вообще красивше. Оно меня пугает.

— Да пожалуйста. Ну что, давай понаблюдаем.

Не без труда девочкам удалось перетащить тело учёного на диван в кабинете, где они уселись и сами, предвкушая необыкновенно увеселительное зрелище.

29 сентября года, Раменское, Московская область, 21:05

Михаэль шёл по тёмному переулку в надежде побыстрее выйти на освещённую улицу. Он знал, что в нынешних реалиях на подобный страх можно было бы плевать с высокой колокольни, но детские воспоминания и байки родителей (впрочем, не бесплодные) о тёмных бульварах и переулках выступали немалым противовесом современным убеждениям. Он любил Предприятие за определённый круг людей и полное отсутствие таковых мест ввиду особого строения, но когда оказывался за его пределами, чувствовал себя очень некомфортно, особенно после привычных милых и безопасных аллеек.

Он был в Москве — выглядела она, конечно, не так дружелюбно, но и бояться там было точно нечего. Штокхаузен давно пожалел, что не взял такси, выйдя с открытия нового завода под кураторством «Раменок», который должен удовлетворять львиную долю материальных нужд Предприятия. Он отлично знал округу, ведь бывал здесь не раз и не два, этой ночью ещё и погода была очень приятная, так что настроение врубилось на максимум, а теперь что-то и отрубилось, и луна давно скрылась за облаками. Вот зачем было дворами идти? По сути, их, дворов, тут быть вообще не должно, но это же ещё стандартный пригород, скоро обещали другое построить. В кустах все время стоял какой-то шорох, заставляя обходить дорогу по освещённый и более длинной стороне улицы. Руки в карманах сжались, когда Михаэль увидел огни большого шоссе и окон своей гостиницы. Облегчённо вздохнув, он ещё быстрее направился в сторону желанного света. Штокхаузен уже мысленно поклялся себе в том, что никогда больше не пойдёт пешком ночью. Он почувствовал, как по волосам стал накрапывать мелкий дождь, капая всё сильнее и сильнее. Не успел, значит, придётся потом вещи сушить. Вместе с началом дождя, как ни странно, стих шорох. Вот это плюс, наверное. Рядом шумел уже перегруженный работой дождевой слив, засасывая в себя всё, что находилось на водном потоке, даже не разбирая, что это было. Вот и сейчас, ручей нёс к решётке тёмный шарик, который, казалось, пытался сопротивляться. Через мгновение он ударился об туфли мужчины, случайно шагнувшего прямо в воду.

— Scheiße!⁽¹⁾ — позволил себе выругаться Михаэль.

Только успев посмотреть вниз, он увидел, что шарик уже сидел сверху ноги, отчаянно пытаясь держаться за край брюк.

— Lass mich gehen!⁽²⁾ — недовольно пробормотал Шток, снимая его с одежды.

Пожав плечами, Штокхаузен скинул малыша, прошёл несколько шагов, развернулся и недовольно запихнул его под пальто, проклиная себя несколько раз, пока подходил ко входу гостиницы.

Придя в номер, он огляделся, ещё раз отругал себя за безолаберность и не придумал ничего лучше, как положить малыша в раковину и пустить тёплую воду. Поначалу котёнок неуклюже побежал из-под струи, но почти сразу стал жертвой мыла и тряпки, а позже и полотенца. Не в силах что-то сделать, он полностью доверился ситуации и закрыл глаза, погрузившись в сон.

Трудно сказать, что тогда думал Михаэль. Около десяти минут он молча сидел рядом с укутанным котёнком, встал, неторопливо зажёг сигерету и вышел на балкон, поблагодарив жизнь за наличие крыши.

29 сентября 1956 года, "Челомей", квартира Нечаевых

— Как ты думаешь, Саш, мы правильно поступили? — спросила Октябрина, гладя сидящую на коленях Мусю.

— Да супер вообще, забей. Скоро очухается, я слежу, — ответила Саша, смотря в пустоту, где для неё был взгляд Сеченова, — ты Мусю уже покормила?

— Да, да, не волнуйся. Тут с ней забудешь, конечно!

Кошка лениво потянулась, вытянула когти и, спрятав обратно, растянулась на коленях девочки во всю длину, сквозь сон вникая в суть разговора.

1) Дерьмо!

Вернуться к тексту

2) Отпусти меня!

Вернуться к тексту

И я старался притвориться хитрецом

Не удалось, меня отнюдь не этому учили мать с отцом

Мне так противно быть коварным, презираю лесть

Я не умею врать, я говорю как есть

"Слова — паразиты", Дмитрий Мозжухин, Дайте танк(!)

??, ???? года, Лимбо

— Боже мой, наконец-то! — перекликивались пузырьки, снова выпущенные изо рта Волшебника. — Это выход!

Запыхавшийся Волшебник что есть сил рванул на платформу, посредине которой стояла арка из тёмного камня, похоже, огромных валунов обсидиана. Внутри арки плавали отблески света. Забавно, что пузырьки Волшебника как будто бы тянулись поиграть вместе со светом, переплетаясь вместе. Волшебник кинулся во врата и через минуту уже с глазами по пять рублей стоял в смежном с лабораторией помещением.

— Да что за чертовщина…

Сеченов заметил на столе щебетарь — тот лежал прямо перед его носом. Открыв его, академик услышал голос Саши (или Октябрины, он их не особо различал): «Да, здрасте, Дмитрий Сергеич! Наверное, вы понимаете, что произошло? Короче, вам же не слишком приятно? Мы всё видели, а Лимбо у вас прям шикарное! Мы записи с камер удалять не стали, если хотите, можете посмотреть. И мы больше так не будем, правда! Только вы, если поняли что-то… либо уберите плакаты и закройте этот набор, либо напишите правду во всех подробностях ниже. Кто захочет, тот придёт, я уверена! Спасибо! «Маяк» ваш мы на место поставили».

Привычный звуковой сигнал, конец сообщения.

— Добились же своего… Зачем? Их бы выгнать после такого…

Но выгнать было нельзя. Вообще, это мероприятие было организовано без осведомлённости властей (как обычно, конечно), про увольнение близняшек наверху бы сразу узнали, а понижать их было некуда — они и так формально занимали самую низкую должность.

Сеченов захлопнул щебетарь, тихо выругался, не спеша включил Г.Р.У.Ш.у и открыл контакт главной типографии Предприятия.

1 октября 1956 года, территория Предприятия, около полудни

Что-то воодушевленно напевая, Алик шёл по направлению к кафе, где для них с Ларисой он забронировал столик. Увидев девушки вдали, он радосто помахал рукой и подбежал, чтобы встретить её.

— Ларис, привет! — поздоровался Алик, на иголках от напряжения.

— Привет, романтик. Ты чего?

— Да ничего. Пойдём?

— Да идём, идём, успокойся!

Увлечённая беседа перешла в просторы кафе, где продолжила своё существование. Усевшись за небольшой элегантный столик, Лариса неторопливо бросила взгляд на меню.

— Ну, чего звал, романтик?

Алик смутился и пожал плечами.

— Не знаю. Так, просто. Ты редко не занята бываешь.

— Вообще-то, я была занята сегодня. Но ты сказал — важно. Ну? — Лариса демонстративно огляделась по сторонам.

— Ладно, я переборщил, забудь. Просто увидеться хотел, посидеть…

— Мы видимся каждый день и целыми днями сидим за столами в поисках свободного времени. И когда время находится, мы решаем что? Правильно! Снова увидиться и посидеть за столом. Я обожаю твою логику.

— Ну… это по-нормальному, по-человечески. Как люди, ёлки-палки!

— Зайцы на Предприятии не работают, — парировала Лариса.

— Ну, кролики зато подопытные есть. Работают же по факту. Даже больше скажу, они этому жизнь посвятили.

— Юморист, а!

— Ага, могу, могу, — смущённо улыбнулся Алик. — Ты кофе будешь? Или чай, там?

— Буду. Не зря же мы по-человечески посидеть хотим. А ты расскажи о себе, не молча же сидеть будем.

— А, ну, что рассказывать-то? Ну, меня на Предприятие направили сразу после того, как Физико-технический в Ленинграде окончил в сорок четвёртом, оно тогда только зарождалось. Знаешь, так здорово наблюдать, как растёт всё маленькое и скромное до такого большого и красивого, как сейчас. Пару лет по лабораториям и складам шастал, пока Лебедев как-то не заметил. А дальше ничего интересного. Ну, в глобальном плане.

— Здорово! То есть, ты был там с самого начала? Это действительно очень мило.

— А ты тоже сначала?

— Не совсем… Но как только выучилась, сразу пошла. Меня профессор Захаров дальше курировал, когда я докторскую писала. А потом я встала на его место. Жалко человека, хоть и не самого простого.

— А я с ним не был лично знаком, но слышал, что с ним нелегко было. Правда, значит?

— Типа того… Привыкнуть можно было, конечно, но своеобразный был. И погиб из-за этого же, — она нахмурилась. — Давно это, конечно, было, но всё равно немного скучаю.

Сделав заказ, Лариса отошла в уборную. Солнце спряталось за облаками. Где-то среди них плавал Челомей и множество других «Икаров», жужжали «Пчёлы» и «Шмели», играя в одной симфонии с ветром и редкими каплями дождя, причём такого, о котором каждый знал, что он никогда не станет ливнем. К столику подошёл известный своей обходительностью «Рафик» с подносом, которых на тот момент осталось очень немного (вероятно, этот тоже отбывал последние месяцы).

— Ваш заказ, товарищ, — обыкновенным ему вкрадчивым голосом произнёс «Раф», расставляя напитки и десерты по столу, — приятного аппетита!

— Ага, спасибо, спасибо, — рассеянно отмахнулся Алик, продолжая наблюдать за событиями по ту сторону окна.

Стоило только «Рафику» отойти, как лицо парня залила широкая, несколько неконтролируемая улыбка.

— О да, да, да! Твою ж… да! — Алик сильно сжал край стола и тихо засмеялся. — Какой же я молодец! Я молодец? Да я просто умница!

— Ты с кем разговариваешь?

Лариса села обратно и глотнула горячий кофе.

— Ой, да так, ни с кем…

Алик ещё раз бросил взгляд на Ларису — она прекрасна во всех смыслах — цвет глаз, ресницы, губы, не говоря уже об изгибах тела, которые находились в самых гармоничных для них местах. Хотелось что-то сказать, но внешность девушки отнимала всякую способность говорить, оставляя лишь возможность наслаждаться видом. Она приковывала взгляд — кроме неё в этот момент не существовало ничего. Вот, она улыбнулась — так нежно и легко, что секундами кажется, что она не улыбается вовсе. И он не сможет заполучить её просто так.

— Ларис, ну, скажи, а что тебе нравится? Чем занимаешься вне работы?

— Ал, я только сплю и ем, последние года два точно! Если конечно хочешь, — её голос стал слаще, — можешь меня ещё куда-нибудь позвать. Я постараюсь найти для тебя пару часиков. А что?

— Ничего. На тебя больше Шток не нападает?

— Ну как не нападает… всё время приходится терпеть его выходки. Сейчас вот уехал ненадолго, весь отдел отдыхает, — она посмеялась, — завтра вернётся.

— Ну ты говори, если что. Я его…

— Ой, Ал, не лезь. Но спасибо.

— Ты хочешь чего-нибудь ещё?

— Нет, спасибо. Я пойду скоро, наверное… И так с тобой тут задержалась.

— Конечно, конечно, — немного расстроенно сказал Алик, — давай тебя провожу тогда.

— Как хочешь.

Достав из сумки широкополый тёмно-синий зонт, парень раскрыл его над Ларисой.

— Под зонтом же всегда приятнее идти, да? Прошу!

— Ой, ой, ну кавалер всей персоной! — наигранно серьёзно сказала Лариса. — Как же мне повезло такого-то встретить! Счастью-то своему не нарадуюсь!

— Ну так я такой! Я могу!

— Я не сомневаюсь, кавалер, — с этими словами Лариса нежно и как бы невзначай поцеловала Алика, — пойдём?

— Ага, да… Давай.

1 октября 1956 года, территория Предприятия, квартира Штокхаузена

Осознание, что он сделал, пришло не сразу. Михаэль сидел за столом и лениво наблюдал за лимоном, кружащимся в кружке чая. Так же лениво крутится этот мир, и его жизнь и… о чём это я? В целом, у Штока сейчас всё просто заебись, можно даже сказать, что лучше не бывает (но лучше, конечно, бывает всегда, поэтому я так говорить не буду). Сезон московских дождей сменился тёплой и приятной осенью географии Предприятия, так что на контрастах настроение значительно повысилось. А ещё он теперь делит квартиру вот с этим кошарой. Почему-то малыша не оставляло желание держать его рядом. Порой это сильно доставало, но в большинстве случаев было крайне забавно, как и половина его действий.

— Bist du wieder da, Sonne?⁽¹⁾ — котёнок уже который раз выбирался из комнаты и приходил к мужчине. — Warum kommst du immer? Bußgeld, dann komm her.⁽²⁾

Михаэль осторожно взял котёнка и посадил к себе на колени. Да, он назвал его Зонне — довольно мило и символично, правда? В общем, оба были довольны стечением обстоятельств. Зонне оказался очаровательным. Штокхаузен… ну, тоже ничего так, на троечку, на твёрдую троечку (по десятибальной системе). Ну, ничего, исправится, воспитаем. Зонне зажмурился и снова открыл глаза, будучи уже на высоте коленок.

— Мяв!

За окнами задребезжал рассвет, но спать не хотелось вообще. С трудом заставив себя встать и потревожить кота (святотатство какое-то), Михаэль снял рубашку, обнажая свою грудь, и небрежно кинул её на спинку стула так, что она через секунду сползла и упала прямо на котёнка. Шток провёл ладонью по волосам, заставляя идеально приглаженную причёску распасться на множество довольно сальных от пота прядей и направился к ванной, где уже, в свою очередь, раздевшись полностью, позволил себе окончательно расслабиться под ледяным душем, чтобы через несколько часов продолжить неустанный цикл Предприятия, который он всегда должен выполнять каждый божий день. Никто не спросит, как он себя чувствует, что нового у него в жизни, есть ли какие-то проблемы. Спустя несколько часов на Предприятии случится приятный и не очень разговор, который, пожалуй, поможет множеству вещей. Как писал дорогой Николай Васильевич Гоголь, пусть лучше сей разговор будет в следующей главе.

1) Ты опять пришёл, Зонне?

Вернуться к тексту

2) Зачем ты постоянно приходишь? Ну хорошо, иди сюда.

Вернуться к тексту

Итак, маленькое обращение! Автор сам в край запутался во времени происходящего, так что теперь появилась разметка и датировка. Скоро автор добавит её в прошедшие главы) Приятного прочтения, и, если вы хотите оставить какие-то замечания или пожелания, прошу в комментарии❤️

Бабочка, из кокона вылезь

Небо совсем голубое

Мнения разделились

Себе выбирай любое

"Государство", Дмитрий Мозжухин, Дайте танк(!)

24 сентября 1956 года, АПО

— Добгхое утгхо, — ни с того ни с сего, будучи в своих мыслях, поздоровался Шток, встретившись с Октябриной на входе в комплекс.

— И вам добрейшего утра, — немного опешив, ответила девочка. — Как открытие завода прошло?

— Ногхмально, спасибо. Ничего необычного.

— Это замечательно. Хорошего дня! — удивлённая, Октя решила побыстрее уйти, чтобы понять, с чего это он начал здороваться.

Всё шло как по маслу. Нигде не задерживаясь, Шток поднялся (точнее, спустился, получается) в свой кабинет. Он здесь бывает не то, чтобы часто, но получает неподдельное удовольствие от пребывания в нём. Он был немалым ценителем визуальных наслаждений и стиля — весь его внешний вид говорил об этом.

Утреннее спокойствие в этом приятно обставленном кусочке личного пространства посреди неумолимого коллективизма никогда не было длительным, почти сразу же нужно было возобновлять незавершённую вчера работу, подгонять руководителей отделов, носиться с бумагами, координировать задачи, договариваться о встречах, хотя всяко лучше, чем с пробирками возиться и деградирующими слюнявыми первооткрывателями «того света», как Шток называл Лимбо, нянчиться. Ко второй половине дня круговорот административных обязанностей сбавлял свой темп и между делами появлялись приемлемые промежутки. Рассчитывая примерно на полчаса свободного времени после диалога из нескольких вопросов и коротких ёмких ответов, Штокхаузен входил в кабинет Сеченова. Было то время суток, когда у нормальных людей продуктивность резко падает и начинается постоянная беготня на перекур, перекус, попить, поесть, сходить по тем делам, о которых в приличном обществе прямо не говорят и так далее, но личностям на руководящих должностях таким заниматься непристойно, да и есть ли теперь на Предприятии «нормальные» люди?

— Готовы отчёты по последней исследовательской гхаботе в Академии, — сходу начал Шток, получив рассеянное, как будто от человека, не до конца понимающего, что от него хотят, разрешение войти. — Касательно завода, вопгхос исчегхпан. Некотогхую документацию пгхосили пегхедать лично.

Академик, не поднимая взгляд, принял из рук заместителя бумажную папку.

— Сверху точно ничего не поступало? — поинтересовался он, пролистывая и не читая несколько листов.

— Вас интегхесует гхеакция по поводу пгхоекта с добгховольцами? — уточнил Михаэль. — Нет, ничего не было.

Сеченов кивнул и ещё пару секунд молча смотрел в пространство.

— Хорошо, — учёный отложил в сторону папку, — чем меньше их внимания, тем лучше, там преследуются отличные от наших цели. Всем нужно своё…

— Эго, пошло оно ко всем чегхтям, — немного раздражённо продолжил Михаэль, каждый раз выслушивая подобного рода заявления, — Дмитгхий Сегхгеевич, хватит, пгхошу вас. Они меняться не собигхаются, — сказал Шток, скорее всего, только чтобы от него отстали с жалобами, хотя в правдивости утверждения даже не сомневался. Невыносимо выслушивать чьё-то нытьё. Хоть от своего шефа, хоть от друга, хоть от дамы сердца.

После нескольких невыносимо долгих мгновений зрительного контакта он счёл позволительным взять себя в руки и вежливо ретироваться. Его остановил голос Сеченова:

— Печально, учитывая современные реалии. Почему?

— Потому что это — планета Земля, и на ней живут люди. И самый естественный пгхигходный инстинкт — думать о своей шкугхе. И он есть у всех. И даже у вас. И с этим ничего не сделаешь. Пгхосто поймите, — как можно деликатнее попытался объясниться Штокхаузен, у которого уже знатно накипело.

Несмотря на некоторую откровенную грубость, это прозвучало как-то странно, слишком лично, понимающе… Пожалуй, Шток уже давно выучил всё, вплоть до интонации, что нужно говорить Сеченову во время его филосовских размышлений. Самое смешное, что Шеф не замечал (или по краней мере, делал вид, что не замечал) то, что слушал и говорил одно и то же. Его, в принципе, всё устраивает, пока он не придумает что-нибудь новое. Словом, желание удалиться быстрым шагом только увеличилось. На этот раз ничего не помешало, непосредственную задачу Шток выполнил, и совесть была чиста, в отличие от спутавшихся и сбившихся в тугой комок мыслей. Главная из них была о том, что с ним явно происходит что-то странное: неожиданные воспоминания о детстве, потом котёнок, эта ерунда сегодня… Почему сбоит столько времени безотказно работавший железный самоконтроль? Но нельзя же поддаваться панике, моменты слабости — не такая уж большая проблема, просто больше этого допустить нельзя. Взрослый уже, давно не мальчик беспомощный. «Нет, всё-таки я нормальный» — подумал он и пошёл на перекур, как и все нормальные люди.

24 сентября 1956 года, «Челомей», квартира Ларисы

— Ты чего ждать собираешься, скажи мне честно? — Блесна, скрестив ноги, бесцеремонно сидела на столе и медленно поглащала бокал красного полусладкого вина. — Часики-то тикают, время не резиновое.

Лежащая лицом в подушку Лариса проныла:

— Да Ка-ать, что ты заладила? Все вы одно и то же повторяете. Не каждая сразу после школы от какого-то простигосподи залетает! И не каждая сразу после школы может хотя бы какого-нибудь простигосподи привлечь!

— Ну и ты тоже не школьница уже! Подъём, труба зовёт! — Блесна демонстративно пощёлкала в воздухе пальцами.

— Чья?

— У тебя вариантов много? Лар, чего ты стесняешься? Посмотри, какой парень хороший, изо всех сил за тобой ухаживает, защищает, цветочки-конфетки дарит. Не заладится с ним, ну и уйдёшь, как ни в чём ни бывало! Хотя, как по мне, у него тоже часы не резиновые.

— Кать, как у тебя всё просто! Это же не взял и на лопатки уложил, как у тебя, а… а…

— В принципе, так всё и было… Короче, а что ты хочешь? В чём проблема: «Алик, ты прикольный, мне хуева куча лет, тебе хуева куча лет, пойдём в ЗАГС?» В ч-ё-м?

— Во всём. Я не знаю, что мне делать. Это слишком как-то.

— Бля-я-я, — Блесна закрыла лицо руками, — Лар!

Лариса повернулась на бок, прижала колени к груди и ещё больше завернулась в одеяло.

— Он мне Витю напоминает… Я не хочу, чтобы всё так же вышло.

— Милочка, он совершенно другой. Как будто не поехавший, не замечаешь?

— Замечаю, но… страшновато немного.

— Ну и сиди одна до конца дней своих, коли страшновато! Пора, девочка моя. Или хочешь как Волшебник?

— Не хочу. Ты права. Надо. Оставь мне ещё, — Лариса потянулась за бутылкой и стоящим рядом бокалом, — это моё, вообще-то.

— Да ладно тебе!

24 сентября 1956 года, «Челомей», квартира Нечаевых

Ну а сейчас, мы переместимся к нашим близняшкам. В конце концов, история должна повествовать именно о них, а девочек нет уже полторы главы. Невежливо, в самом деле, по отношению к как бы главным героиням.

На самом деле, Саше порядком надоела постоянная опека сестры с момента её первых реальных воспоминаний. Поначалу, она не обращала внимания, ей даже нравилось, но потом такое отношение начало раздражать, особенно в делах, в которых и поддержки-то особой не нужно, по типу спуститься с «Челомея» и пойти куда-нибудь далеко одной. Постепенно это превратилось в какую-то безосновательную паранойю, которая вдобавок выглядела абсолютно глупо. И вот, в очередной раз в каком-то порыве заботливости Октябрина липла к сестре. После минуты-другой отговорок Саша не выдержала:

— Октя, прекрати немедленно! Что ты тут за вакханалию устроила со мной?! Мне не пять годиков, сама как-нибудь разберусь! Такое ощущение, как будто я действительно инвалидом осталась… Если я чего-то не помню, это не значит, что я тупицой стала, которую нужно во всём опекать. Это немного раздражает!

Октябрина, пожалуй, не ожидала такой реакции. Она попятилась на пару шагов и неуверенно сглотнула.

— Ты чего, сестрёнка? Прости, пожалуйста… Я же ничего такого не делаю, я не понимаю… Не кричи, не кричи! Что случилось?

— Да ты достала! — продолжала наступать Саша, — бегаешь за мной, защищаешь, а мне этого не надо! — она сжала край футболки и всё также зло продолжила. — Не надо, понимаешь! Это выглядит по-идиотски! — часто дыша, Саша продолжала наезжать на сестру. — Ты меня вообще спрашивала, что я думаю по этому поводу?

— Саш, я не думала об этом, правда… Мне казалось, тебе трудно… ну, без воспоминаний. Я, если честно, не совсем понимаю, как это чувствуется. Я же как лучше…

Саша выдохнула.

— Слушай, мне неприятно то, что ты за мной постоянно следишь. Я порой хочу побыть одной и сама. Либо вместе, как напарники, а не как нянька и дитё малое. Дай мне время. Я неплохо справляюсь и без твоей помощи. Мне нравится то, что тебе на меня не всё равно, но давай не перегибать палку, пожалуйста, — девочка немного виновато приблизилась к Октябрине и протянула руку, — м?

— Хорошо, как хочешь, Саш. Прости, — две сестры сцепились в крепких объятиях.

— Ну что, я пойду?

— Только с края не свались. А то точно не соберут, — улыбнулась Октя.

— Не волнуйся, я на зло тебе вниз птицей полечу! — Саша ещё раз посмотрела на Октябрину и захлопнула дверь.

Настоящее наслаждение — закаты на Челомее, особенно осенью. Алый градиент разливался к голубеющему небу, мягко подсвечивая ещё зелёные кроны молодых деревьев с едва заметно пробивающимися желтеющими листьями. Облака гармонично занимали свои места по всему небосводу, стараясь не мешать тёплой картине уходящего солнца. Ладонь девочки опустилась в бассейн фонтана. Холоднее, чем вчера. Саша поспешно вытерла руку о брюки и двинулась дальше. Этой весной орнитологи с «Вавилова» запустили какой-то эксперимент и теперь на «Челомее» живут птицы: воробьи, синички, зяблики и пеночки украсили деревья и подарили жителям «Икара» своё пение. Раньше это казалось мелочью, но теперь, живя на «Челомее» постоянно, птичьих «разговоров» стало заметно не хватать. Само присутствие птичек расслабляло. Жители воздушного острова давно просили как-то поселить или хотя бы заменить пернатых, но только после того, как сам Волшебник дал понять, что «надо, Федя, надо», учёные зашевелились. Хорошая идея, нечего сказать, ещё при том условии, что Сеченов смог такое заметить. Саша посмотрела ввысь и пошла быстрее.

Давай реветь, ведь, кто слабее, тот и прав

Давай бояться вместе, я котёнок по имени Гав

"Спам", Дмитрий Мозжухин, Дайте танк(!)

2 октября 1956 года, территория Предприятия, квартира Алика, 8:39

На полке под зеркалом рядом с ключами и монетками мелочи благородно поблёскивал злосчастный браслет в открытой ювелирной коробочке. Алик до сих пор не решался его подарить, поначалу пару раз решил повременить, а потом стал попросту забывать. "Скоро бы за кольцами, а я всё с этим ношусь", — с улыбкой подумал он, в очередной раз наткнувшись взглядом на эту вещицу перед выходом, только тут же отмахнулся: как бы сильно он ни был влюблён и как бы там ни рвалсь к действию, у них и настоящего свидания-то не было. Не глядя, Алик захлопнул бархатистую крышку и сунул браслет в карман. В следующую секунду Ал понял, что неплохо было бы поторопиться, ведь он уже порядком опаздывал. Парень накинул на себя пальто и захлопнул дверь маленькой квартиры, которую простительнее было бы назвать комнатой. Недолго она пустовала, тоскливо ожидая следующего прихода своего хозяина, а по истечении пары минут в неё снова влетел мокрый Алик, и, выражаясь самыми отборными матами, стал доставать с полки зонт. Посмотрев в зеркало, он открыл зонтик, закрыл, прошёл спиной в дверной проём, через порог дотянулся до ключей и наконец покинул своё жилище.

Дела за рабочим столом тоже шли не слишком продуктивно. Мысли постоянно занимал браслет, а вместе с ним и Лариса вольяжно прогуливалась по его воображению, насмешливо глядя на комки расчётов, расписаний и вычислений, отчаянно пытающихся пробиться сквозь цветочно-розовые мечты. От нечего делать (хотя кто решил, что делать нечего?) парень небрежно начал выводить слова, неумело складывающиеся в рифмы.

— Волков! — прервал романтические фантазии голос коллеги, — Ты чего там?

Алик опустил взгляд на лист с рассчетами и тут же отправился на поиски ластика с намерением немедленно избавиться от всего, порождённого за то время, пока упомянутые фантазии резвились на свободе. К сожалению, напарник сегодня попался неприятно любопытный и воспользовался минутой промедления.

— М-да-а, ты, конечно, не поэт, — протянул он, — Но она... Подожди, Филатова что ли? Ещё чего, губа не дура, молодец! Виделся я с этой дамочкой. Твой тип? А ты сме-елый! — он отвратительно раздражающе тянул каждый слог, и это бесило ещё больше.

— Ну во-первых, она не дамочка, дружок, во-вторых, не твоё дело, отстань, — как от назойливой мухи, Алик пытался отмахнуться от коллеги, — а в-третьих, на тебя она уж точно не посмотрит.

— Ой, да иди ты, ловела-ас! — обиженно и всё также протяжно воскликнул он и вернулся к себе за стол.

Ну и нашёлся ведь такой! Как только его сюда взяли? Честно говоря, Алика сейчас волновало далеко не это. С самого утра у него в голове вертелась только одна мысль (угадайте какая). Ему нужно сегодня увидеть Ларису (никто не знает, почему, но накануне вечером они очень мило переписывались, так что да). Пропитанный секундной мотивацией, Алик начал торопливо заполнять бумаги.

2 октября 1956 года, АПО, 13:25

Полностью довольные расположением дел близняшки, как и половина сотрудников Академии, сидели в столовой и наслаждались невероятной котлетой и восхитительным пюре, пока вторая половина пахала, не ведая земных благ. Но, несмотря на это, всё-таки надо было думать.

— Окть, на сегодня ещё много? Было бы славно пораньше уйти, конечно.

— Ой, да не волнуйся, как обычно. Ну, возможно меньше. Чего ты меня спрашиваешь? Я не знаю.

Саша пожала плечами и посмотрела в потолок, слегка облокотившись на стуле, и обиженно хмыкнула.

— Пойдём, Саш. Ты ж пораньше хочешь, вот и торопись.

Идя по коридору, близняшки не заметили, как их догнал Алик. Сказать, что они удивились — ничего не сказать. Несколько секунд они смотрели друг на друга, пока Алик не обратился к ним.

— Привет, девочки, а вы Ларису сегодня не видели?

— П-погоди, нет, а что ты вообще тут забыл? Ты ж вроде у Лебедева это самое… А Лариса… Лариса вообще в командировке. В Чехословакии, если я правильно помню, — немного заикаясь от неожиданности, попыталась объяснить Саша, — ты чего хотел-то?

— Где? Да твою мать!

— Ну соболезную, что я могу сказать. Мы пойдём, да?

— Подождите, подождите, а когда она вернётся? Скоро?

— То ли завтра, то ли послезавтра. Скоро, ты точно завять не успеешь, — ответила Октя.

— Спасибо. Ну, спасибо, короче, — расстроенный и обломанный, Алик вышел на улицу, обдуваемый промозглым осенним ветром, с каждым днём всё больше дающим о себе знать.

Боже, как глупо! Надо же было заранее проверить, спросить… Ну, он, конечно, немногое теряет. Алик посмотрел на небо, затянутое грозовыми тучами и случайно почувствовал каплю дождя у себя на щеке, всегда выбритой более, чем гладко. Это всё не по-настоящему. Почему у него никогда ничего не получается? Даже встретиться с кем-то, и то, всегда выходит не так. Никогда не получалось завести отношения, да что там! Среди друзей у него ноль без палочки и ещё пара отрицательных чисел. О родителях даже вспоминать не хочется. О матери вспомнить банально нечего. О отце ничего хорошего. За что всё это? Учащающиеся дождевые капли слились воедино со слезами. За что, за что? Жизнь всегда булет такой жесткой? «Ну и ладно, справлюсь как-нибудь. Всегда же получалось. Всегда справлялся и даже до сих пор жив», — сквозь слёзы подумал Ал, — «Всё сложнее, чем было. Как только я сюда вообще попал». Почему он вообще плачет? Что он толком потерял прямо сейчас?

Мысли о конце (конце чего? Пусть будет просто о конце) были прерваны торопливыми шагами за спиной. Алик вздрогнул, машинально утёр слёзы и повернулся. Позади него стоял Сеченов с широкополым чёрным зонтом в одной руке и предерживал сигарету другой. Вид главы Предприятия мнгновенно привёл парня в чувство.

— Вы чего здесь стоите? — неуверенно спросил Сеченов, — замёрзните же.

— Да, да, не обращайте внимания, — пытаясь улыбнуться (что вышло довольно криво), отшагнул назад Алик, — простите.

Академик подошёл ближе, делясь местом под зонтом.

— Идёмте под крышу. Вы откуда? Я вас здесь никогда не видел. Или я так редко по сторонам смотрю?

— Нет, я не… я не отсюда. Всё верно.

Около минуты оба мужчины стояли в тишине, слушая как дождь барабанит по тонкой металлической крыше. Академик молча протянул парню сигарету. Не показав своей радости, Алик торопливо достал зажигалку из кармана брюк и закрыв глаза, втянул в себя порцию отравляющего дыма (да, стоило бы уточнить про сигареты. Как мы прекрасно знаем, ещё давно комплекс «Вавилов» вырастил чудо-табак, не вызывающий зависимости.⁽¹⁾ В 1954 году выпуск сигерет с таким табаком прекратили⁽²⁾).

— Позволите, как вас зовут?

— Алик Денисович, — отвлекаясь от своих мыслей. Пробормотал Алик.

— Я слышал о вас от профессора Лебедева. Приятно познакомиться лично! Почему вы тут стояли?

— Не знаю… Наверное, просто не обращал внимания, куда иду.

— Точно? — Сеченову наконец удалось посмотреть в его раскрасневшиеся и мокрые глаза, которые он так старательно пытался отвести. — Очень непохоже. Что-то случилось?

Данный вопрос вызвал у Алика такую же реакцию, которую такой вопрос вызывает всегда, не став исключением. Ещё две капли покатились из глаз, стекая вниз по щекам и шее. Он сжал сигарету пальцами так, будто она могла удержать его от того, чтобы окончательно рассыпаться. Он хотел сказать «ничего», привычно отмахнуться, как делал всегда, когда кто-то вдруг замечал, что с ним не всё в порядке. Но слова застряли в горле, а вместо них вырвался тихий, надтреснутый выдох.

— Да… — голос дрогнул, и Алик поспешно кашлянул, будто это могло скрыть слабость. — Просто… не сложилось. Хотел кое с кем увидеться, а её нет. В командировке.

Сеченов чуть склонил голову, не сводя с парня внимательного, но не давящего взгляда.

— В Чехословакии, да? — тихо уточнил он, по тому, что он знал, постепенно догадываясь, о ком идёт речь.

Алик кивнул, не поднимая глаз, и стряхнул пепел, который тут же унесло порывом ветра. Дождь уже не барабанил, а шумел ровно, монотонно, будто пытался заглушить любые лишние звуки, оставив только этот разговор.

— И что теперь? — спросил Сеченов спокойно, без жалости, но с той самой интонацией, с какой говорят, когда готовы услышать правду. — Пойдёте куда-то ещё? Или просто… будете стоять тут, пока дождь не кончится?

Алик наконец поднял глаза. В лице академика не было ни насмешки, ни снисхождения — только спокойная собранность человека, который видел многое и потому не торопился судить. И от этого на душе вдруг стало чуть легче, будто тяжесть, которую он нёс, на мгновение стала не такой невыносимой.

— Не знаю, — честно признался Алик, впервые за долгое время не пытаясь казаться сильнее, чем он есть. — Я бы сказал вам, что всё нормально, что я сам со всем справлюсь. Но сейчас… Я не хочу.

Сеченов едва заметно кивнул, смотря куда-то вдаль, туда, где серые силуэты зданий комплексов растворялись в пелене дождя.

— Знаете, — произнёс он после недолгой паузы, — иногда гораздо труднее не справиться с чем-то, а просто позволить себе признать, что сейчас тяжело. И в этом нет слабости.

Алик снова кивнул, на этот раз не из вежливости, а потому что слова академика неожиданно попали точно в цель. Он глубоко затянулся, чувствуя, как терпкий дым на мгновение отвлекает от тяжести внутри, и вдруг понял, что плакать больше не хочется, осталась только усталость.

— Спасибо, — тихо сказал он, глядя не на учёного, а куда-то в сторону, будто стесняясь смотреть прямо. — Не думал, что… что кому-то вообще есть дело.

— Дело есть, — спокойно ответил академик. — Просто не все умеют это показывать. А некоторые и сами не хотят замечать. — Пойдёмте внутрь, — предложил он. — Там хотя бы сухо. Или, если хотите, можем просто ещё постоять здесь.

— Если не торопитесь… — всё также тихо ответил парень, массируя виски, — спасибо вам большое.

Академик загадочно и немного насмешливо улыбнулся, продолжая смотреть вдаль на затихающий дождь.

1) https://atomic-heart.fandom.com/ru/wiki/%D0%A0%D0%B5%D1%88%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D0%B5_%D0%BF%D1%80%D0%BE%D0%B1%D0%BB%D0%B5%D0%BC_%D1%81_%D0%BA%D1%83%D1%80%D0%B8%D0%BB%D1%8C%D1%89%D0%B8%D0%BA%D0%B0%D0%BC%D0%B8_(%D1%89%D0%B5%D0%B1%D0%B5%D1%82%D0%B0%D1%80%D1%8C)

Вернуться к тексту

2) https://atomic-heart.fandom.com/ru/wiki/%D0%9A%D1%83%D1%80%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D1%8E_%D0%BE%D0%B1%D1%8A%D1%8F%D0%B2%D0%BB%D0%B5%D0%BD_%D0%BF%D0%B5%D1%80%D0%B5%D0%BA%D1%83%D1%80_(%D0%BF%D0%B8%D1%81%D1%8C%D0%BC%D0%BE)

Вернуться к тексту

Итак... Автор решил наконец попробовать что-то новое, так что... Автору немного стыдно. У Автора не было подобного опыта, и он надеется, что Вам зайдёт❤️

Я оглашаю приговор

И наказания, увы

Не избежать. Любовь — топор

Я — человек без головы

"Искры", Дмитрий Мозжухин, Дайте танк(!)

4 октября 1956 года, АПО

Летние мутно‑жёлтые рассветы здесь давно уступили небосвод насыщенному багровому и рыжему цвету, ещё ярче красящему осенний пейзаж. В этот день такая красота показалась отовсюду спешившим на работу сотрудникам Предприятия ненадолго, поторопившись смущённо укрыться за тучи, далеко распластавшиеся, набухшие дождём и скучные, как надоевшие стены.

Известно, что душе нашего соотечественника угодно возненавидеть всё вокруг именно осенью, когда кончается нега нагретых летних дней, рассеиваются все мечтательные заблуждения, а время до сверкающей белоснежными равнинами и цветными гирляндами зимы представляется нескончаемым туманно‑мрачным тоннелем. В той же мере известно, что всё ещё далеко не каждому дано увидеть рассвет, разливающийся разными красками, как-никак поднимающий настроение и настраивающий на гармоничное расположение духа, который пока что начинался довольно рано, значит, те, кто не спешил на смену к семи утра, а культурно просил Вовчика сделать чашечку эспрессо с долькой лимона ближе к девяти, не имели возможности получить эстетическое удовольствие, и мрачные осенние часы брали своё, несмотря на здешнее торжество науки и относительную независимость от природных факторов. И, пытаясь преодолеть осеннюю хандру и головную боль, хоть и не являясь нашим соотечественником, но уже почти два десятка лет являясь жителем Союза, достаточно пропитавшись соответствующим духом, Шток бесцельно и немного педантично наводил порядок на столе, ожидая пока холодный кабинет прогреется после неестественно прохладной ночи.

Сюда никто просто так не войдёт — дверь под кодом, который знает только он и товарищ Сеченов, а ему на Штока и тем более на его кабинет глубочайше плевать. Если ему что-то надо, Сеченов позовёт Штокхаузена непосредственно к нему. Чисто теоретически, он может делать здесь всё, что угодно. И это не может не расслаблять. Однако, сидеть и не выходить тоже не весело — делать тут, кроме работы, особо нечего. Михаэль глотнул горячий кофе и с облегчением почувствовал, как мозг возвращается к реальности, а тепло к телу. Ненароком в мыслях всплыла фраза Петрова, которая веселила его до сих пор: «Хорошо, чай с лимоном — это понятно, но кофе?! Боже мой, кто такую гадость пить будет? Хотя я и чай не понимаю. У тебя горло болит, что ли?» Снисходнительная улыбка, выражающая отношение к недоразвитому до пристойно-лимонного уровня существу озарила привычно хмурую мину немца.

Хрунагулнож, наконец найдя место для отдыха, с кайфом развалился на диване, думая какой частью тела достать арбуз, также кайфово развалившийся на столе. На самом деле, на этой неделе он много чего успел: довёл до микроинфаркта уборщицу, несколько раз чуть не попал на глаза Сеченову, спиздил буханку хлеба из столовой и вышел на улицу на разведку. Находясь в таком благостном состоянии покоя, где-то вдалеке он увидел прекрасное создание. С этой избушкой надо будет познакомиться, но потом. Только более занимательных дел не предвиделось, так что «потом» пришлось несколько приблизить. Скорость бегущей коробки-голубя невелика, поэтому Петя поспешил подняться и засеменил в сторону ближайшего выхода, стараясь не попадаться никому на глаза. От избушки исходило некое приятное чувство чего-то близкого и родного, ощущаемого издалека, так что вдохнув свежего воздуха (собственно, кислород ему был не так чтобы и жизненно необходим), Хрунагулнож сразу почувствовал эту тёплую волну, и построечка быстрым голубиным шагом пошла прямо через лысеющий осенний газон.

Раскинув лапки, избушка грелась в лучах последних солнечных дней. Свет в её окошках почти не горел, солнечной батареей впитывая всё на вечер. Курица почувствовала, как трава рядом с ней зашевелилась, и что-то, такое же построичное и тёплое прижалось к её боку. Избушка лениво повернула домную часть, с радостью, смешанной с удивлением, обнаружив собрата. Последствующий диалог, дорогие читатели, проводился, предполагаемо, окошечной морзянкой, которой, автор, к сожалению, не знает. Нам, простым смертным, остаётся только догадываться, о каких тайнах мироздания и миропостроения шла речь. Собственно, догадаться намного легче, если брать в контекст то, что в процессе разговора Ряба полностью потушила свет и практически вплотную прижалась к Пете, просовывая свои балясы⁽¹⁾ на лестнице сквозь балки балконов хрущёвки.

4 октября 1956 года, территория Предприятия

Алик шёл по узкой дорожке в сквере, изредка оглядываясь по сторонам. Некогда пыльный воздух радовал чистотой, из грязи оставляя только хрустящие листья под ногами. Быстрое прикосновение женской руки на удивление резко выдернуло его из задумчивости и заставило обернуться. Поспешно убирая с лица растрепавшиеся при этом белокурые волосы, Алик проводил в голове вычисления того, как невероятно произошедшее. И это можно понять, сложно представить себе ситуацию, где человек, за которым ты безрезультатно гонялся не один день, просто так взял и подошёл к тебе по дороге домой.

— Девочки, ну, близняшки, говорили, ты меня искал, — после немного неловких приветствий и минутного молчания пояснила Лариса.

— Да? Правда? Вроде того… Прости, не знал, что ты уехала. Расскажешь?

А после нескольких вопросов и ответов про Чехословакию она почувствовала как ладонь, по-прежнему касавшаяся рукава пальто, скользнула вниз, оказавшись заключённой в чужих, на удивление тёплых пальцах, и пришлось пояснять то, что дозваться через гул улицы ей никак не удавалось, но так она бы никогда...

— Слушай, я тебе давно хотел отдать кое-что… Оно дома. Зайдём на минутку? Ты ж не спешишь?

После секундной паузы Лариса кивнула. Промозглый влажный ветер вредно, но игриво залезал во все щёлки, оставленные между одеждой и телом.

— Какая неприятная в этом году осень! — попытался начать диалог парень.

Лариса робко посмотрела на Алика и снова кивнула, застёгивая верхнюю пуговицу на тёплом элегантном кардигане нежно-кофейного оттенка. Оставшуюся часть дороги они прошли молча, лишь изредка поглядывая друг на друга.

Алик с силой захлопнул дверь, отчаянно борясь со сквозняком, который по-хозяйски гулял на лестничном пролёте. Торопливо скинув кожаные дезерты, он перехватил кардиган девушки, вешая его на край шкафа.

— Сейчас найду. Может, чаю? — предложил он, продолжая суетливо копаться в полке.

— Да, конечно, я не против, — Лариса наугад прошла глубже в квартиру, надеясь выйти в кухню. Взгляд случайно упал на приоткрытую дверь в конце коридора. Хмыкнув, она смелее пошла в ту сторону. Лариса медленно потянула ручку.

Перед ней раскинулся не слишком роскошный интерьер: металлическая кровать, массивный письменный стол с невероятным бардаком, на честном слове тянущийся кактус в горшке, и куча свободного пространства, заваленная всяким хламом. Она посмотрела на стул, ломящийся от горы маек, штанов, носков и рубашек.

— Ой, Ларис, извини, не прибрался, — Алик поспешно зашёл в комнату.

— А так бы убрался? Что-то не верится.

— Ну… Я бы очень постарался. Очень.

— Ал, ты зачем меня звал? Что ты хотел отдать? Или это был просто предлог?

— Ой, да! — Алик протянул ей коробочку с давно вышеупомянутым браслетом. — Вот, это тебе. Никак не получалось отдать, так что я надеюсь, что тебе понравится.

— Не стоило! — Лариса улыбнулась и взяла коробочку. В полумраке комнаты тускло блеснул тонкий серебряный браслет, хоть простой, но такой гармоничный, будто созданный специально для её запястья. Она поднесла его ближе, всматриваясь в едва заметную гравировку, и тихо рассмеялась.

— Он… такой красивый, — прошептала она, поднимая глаза на Алика. — Ты правда всё это время его хранил?

Алик неловко пожал плечами, кажется, стесняясь собственной искренности:

— Да я… то забывал, то момент не тот был. А потом ты уехала, и я вообще не знал, когда ещё увижусь. Думал, что уже и не получится.

Лариса провела пальцем по гравировке, а потом вдруг подняла руку, словно хотела что-то сказать, но вместо слов протянула браслет парню:

— Помоги застегнуть? У меня вечно не выходит…

Он шагнул ближе, осторожно взял её за руку. Пальцы его чуть дрогнули, когда он коснулся тонкой кожи, и на секунду всё вокруг будто замерло: больше ничего не существовало. Он медленно застегнул браслет, задержав пальцы на её запястье чуть дольше. Лариса не отняла руку.

— Спасибо, — тихо сказала она.

Алик наконец поднял на неё глаза, и в этом взгляде было столько невысказанного, что слова показались лишними. Он не отвёл взгляда, стоял и смотрел, боялся спугнуть этот момент.

Лариса чуть подалась вперёд, и Алик, не раздумывая, обнял её. Сначала осторожно, проверяя, грань дозволенного, а потом крепче.

В комнате пахло пылью, старым деревом и чем-то неуловимо домашним, и этот запах вдруг стал самым родным из всех, что она знала. Ветер по-прежнему стучался в окна мокрыми ветками, но здесь, в этом маленьком, захламлённом пространстве, было тихо и спокойно, и весь мир на мгновение остановился, чтобы дать им эту минуту.

Алик прижал тонкую талию девушки, словно боясь по неосторожности причинить ей боль. Кудрявые волосы спали на её лицо, а губы слились в нежном поцелуе.

— Спасибо, — прошептала Лариса, уткнувшись ему в плечо, — наверное, мне это было очень нужно.

— Не отпускай меня…

Холодные руки девушки вцепились в спину Алика, судорожно ища тепло. Он не сопротивлялся и не отпрянул. Её ноги подкосились, сил стоять больше не было. Поняв намёк, он подхватил Ларису под ягодицы и осторожно присел на край кровати, всё ещё не веря, что это происходит по-настоящему. Они снова приблизились друг к другу и Алик почувствовал сладкий привкус на её губах — блеск. Торопиться нет смысла, они всё успеют, не стоит даже сомневаться. Алик упал на холодную подушку, продолжая прижимать Ларису к себе.

— Спасибо, — ещё раз прошептала Лариса и закрыла глаза, полностью отдаваясь в объятия парня.

1) фигурные точёные столбики, которые используют в ограждении лестниц, террас, балконов или в балюстраде

Вернуться к тексту

Итак... Автор дико извиняется за долгое отсутствие главы. Он надеется, что артики загладят эту вину👉🏻👈🏻

Мучиться от тоски — это не по-мужски

До гробовой доски встречи и расставания

Вроде бы пустяки, вроде бы пустяки, вроде бы пустяки

"М", Дмитрий Мозжухин, Дайте танк(!)

4 октября 1956 года, территория Предприятия, квартира Алика

Алик молча смотрел в потолок, машинально поглаживая спящую девушку по волосам. Из груди вырвался сдавленный вздох, больше похожий на стон. Капли пота медленно стекали со лба и впитывались в подушку. Внутри было непривычно тепло и смешно. Это ощущение вводило в ступор, не позволяя двинуться с места. Алик посмотрел на свою возлюбленную — та дышала ровно и спокойно, прижавшись к нему и обнимая за пояс. Алик осторожно убрал со лба девушки прядь, будто боялся спугнуть её сон. За окном была непроглядная темнота, и было невозможно определить время даже приблизительно.

Парень ловко выскользнул из-под рук Ларисы. Стояло то время, когда было слишком тепло для включения отопления, но без него было ещё довольно зябко. Алик кинул взгляд на кактус — тот всем своим желтеющим телом умолял: «Убейте меня..!». Вынув из-под ног девушки одеяло, Алик укрыл её и вышел из комнаты. Тишина — она была не только снаружи, но и внутри.

— Спасибо, браслетик, — усмехнулся он.

Карие глаза... Я и сама влюблена в одну-единственную их пару, цветом похожую на тёплую древесную кору, с янтарным в солнечных лучах отливом, с тёмной тенью от плотных ресниц. Да простит меня их обладатель за такое банальное описание, искренняя любовь во мне плохо уживается с высокой поэзией. Словом, как бы посредственна ни была эта речь, чувства за ней стоят самые глубинные. В нашей же история по странному стечению обстоятельств оказалось относительно много разнообразных их оттенков и выражений: у близняшек почти идентичные, с едва уловимыми, отчего не менее весомыми, различиями, что часто бывает с идентичными по большей части внешних параметров людьми: у Окти глаза выражают отчётливо читаемую с обеих крайностей смесь неизъяснимой тихой грусти и искристой неординарной смышлёности, оттенков в промежутке между ними существует, похоже, чуть не бесконечное множество, все они непонятным образом помещаются в двух цветных кружочках и сменяются, точно узоры калейдоскопа, Сашины глаза намного быльше искрятся, чем топят, парадоксальность их не в многогранности, а в невозможности найти там определённое и привычное, тем более назвать хоть что-нибудь по имени; у Сеченова, Дмитрия Сергеевича, Димы, Волшебника (перед ним тоже вынуждена извиниться, в последнее время роль этой разносторонней и значительной личности отводиться не совсем достойная), неважно, как вам угодно его называть, в корично-зеленоватых прожилках радужки одновременно может умещаться столько противоречий, столько слоёв правды и лжи, искренних желаний и вынужденных шагов, что вглядываться в них попросту опасно, есть риск потеряться в лабиринте навек, быть размазанным по стенкам водоворота и мало ли что ещё; у Штокхаузена же глаза подозрительно холодные для карих, и пускаться в их подробные описания вряд ли необходимо, вдруг кто-нибудь из уважаемых читателей и так прямо сейчас мёрзнет. Что ж, это лирическое оступление вежливо уступает место сути этой главы.

9 декабря 1956 года, "Челомей", квартира Нечаевых

Октябрина сидела у заиндевевшего окна и наблюдала за нежным невесомым снежком, падающим на землю. Белые звёздочки снежинок укрывали всё вокруг, сглаживая неровности, покрывая серо-бурый асфальт и создавая ощущение чистоты. Зима на «Челомее» ощущалась по-особенному, волшебно и мило, именно поэтому все, кто знал, каково это, ждали первый снег с нетерпением. И не зря — как всегда, явление было несравненно красиво. За окном город будто затаил дыхание. Редкие прохожие спешили по своим делам, оставляя на свежем снегу чёткие цепочки следов, которые тут же начинали расплываться под новыми хлопьями. Октябрина сползла со стула и подошла к массивному, но не лишённому некоторой красоты и тем более калорита шкафу. Часы на столе показывали половину восьмого. Солнце за окном только начинало всходить, озаряя своим светом кристаллики льда. Она набросила полосатую красно-жёлтую шапку и серое пальто и, натянув сапожки, захлопнула за собой дверь.

Хруст под ногами придавал окружающему ту самую неповторимую атмосферу спокойствия и радости. Девочка непроизвольно улыбнулась и посмотрела на небо, высунув язык. Снежинки таяли на языке одна за другой. Любой такой момент как всегда кончился одной хитрой снежинкой, решившей, что целесообразней будет упасть прямо в глаз.

Октябрина отдавала одежду Вовчику-гардеробщику, когда сзади на неё налетела сестра.

— Приве-ет! Ты где была? Поможешь? Давай быстрее, я тут зашиваюсь! — речь близняшки и правда была сбивчивой и сумбурной (хотя в зашиваемости ли дело? Она всегда была такой).

— Помогу, не бесись, блин, — Октябрина перекинула сумку через плечо и пошла за сестрой, — Что у вас тут?

— Я не знаю-ю… Я просто тебя ждала. Ты видела, что на улице?

— Хороший вопрос.

— Ой, да ладно тебе!

Девочки снова брызнули так, что проходящие мимо сотрудники начали оглядываться.

9 декабря 1956 года, АПО, кабинет Сеченова

Ровное журчание батарии создавало идеальную среду для того, чтобы попребывать в прострации и в течение долгого времени смотреть в одну точку. Хотя для кого как — журчание радиатора только способствовало интенсивной работе, коли таковая имелась. Ну, а за отсутствием такой работы некоторым в карман лезть не приходилось. Сеченов обожал, когда каждый уголок его пространства был удобен и продуман до мелочей. Предприятие проживало свой апогей — сотни и даже тысячи сотрудников работают на благо будущего и своей страны — этим невозможно не гордиться и не наслаждаться. Ах да, это всё благодаря ему самому. Как иронично потешить этим своё самолюбие. В этой радости учёный не мог себе отказать. От точных наук до гуманитарных и абстрактных понятий — мир владел всем, а главное — самим собой. У академика последнее время оказалось его как раз таки многовато. С непривычки это казалось странно, но… почему бы не порадоваться этому? Хоть банальное «ложиться спать вовремя, питаться не святым духом и с людьми общаться по-нормальному» можно в порядок привести. Не тот возраст пошёл уже. Кстати про возраст — вот сейчас будет как он себе никогда не говорил и не собирался — куда года летят? И как так случилось? Сеченов хотел было усмехнуться, но только сейчас заметил, что давно дремлет, запрокинув голову на спинку кресла. Он резко встал и зажмурил глаза — сука! было больно! Он снова сел на кресло — позорище, если кто-то узнает. Вот теперь-то он смог посмеяться над самим собой — давно так не делал. Ну и чёрт с ним. Сам виноват, что так вышло. Ему почему-то вспомнился тот момент, когда одна из близняшек (сложилось таким образом, что он даже не знает, кто это был (он их в принципе старается не называть по именам, чтобы не показать, что не видит между ними разницы, а девочек это обижало)) выстрелила в альфа-коннектор. А потом Алик — молодой человек почему-то застрял в его мыслях — он был чем-то похож на него самого. Чем? Непоянтно. Сеченов закрыл лицо рукой. Глухая боль пульсировала на затылке и в шее. Бегущая в батарее вода смеялась и шептала: «Спи! Тебя никто не видит!», но он не поддался. К нему уже около двух часов никто не приходил. Изобретателя накрывает тоска, когда его творение так удачно и идеально, что уже не требует вмешательства хозяина, хоть и отрицает это. Эта мысль кольнула не гордостью, а странной пустотой. Раньше он радовался, когда система начинала функционировать сама, как идеальный механизм, где каждая шестерёнка знала своё место. Теперь же эта автономность казалась предательством: будто его собственное творение потихоньку отвоёвывало независимость, шаг за шагом освобождаясь от создателя.

На секунду ему показалось, что за дверью кто то остановился, будто прислушивается. Он замер, вглядываясь в тёмный проём коридора, но там никого не было. Только тень дрогнула и растворилась в полумраке. Сеченов снова улыбнулся — на этот раз без горечи. Он подвинул к себе блокнот и начал писать, сначала медленно, потом всё быстрее, словно боялся, что мысли ускользнут, растворятся в наступающей темноте. «Система не может быть идеальной, — выводил он, слегка нажимая на карандаш. — Идеальность — это просто отсутствие конфликта, а конфликт — это движение». «Глупые строчки», -подумал он, — «Для кого они?». Сеченов вырвал листок и кинул его в мусорное ведро под столом. Он много думал о Лимбо — что оно тогда означало? Он понимал суть этого пространства лучше, чем кто либо — оно как книга, как наука — излагает все мысли и констатирует факты во что-то реальное, осязаемое. Оно есть факт. И что означает его собственное?

Слух снова уловил чьи-то шаги. На этот раз они были не фантомными, а как раз таки реальными. Звоночек над дверью тоскливо прожужжал незамысловатую мелодию. Сеченов вздрогнул, будто его застали за чем то личным.

— Войдите! — академик резко поднял взгляд.

Как вовремя! На пороге стоял Алик — с папкой бумаг и файлов в руках, одетый в идеально выстиранный накрахмаленный халат. Алик сел, положил папку на стол и, будто боясь её помять, расправил уголки. Потом открыл, быстро пробежал глазами по верхним строчкам, будто проверяя, всё ли на месте, и поднял взгляд.

— Это отчёт по работе систем за последний месяц. Всё… очень хорошо, даже прекрасно, никаких сбоев. Вообще. Простите, вы меня слушаете? — Алик с любопытством разглядывал лицо учёного.

— Ах, да, да, кончено. Я просто сегодня устал, — он взял папку и положил в один из ящиков. — Этим я займусь попозже. Особенно если нет сбоев.

Алик покачал головой, подтверждая его слова.

— Как у вас с Ларисой? — как будто шутя спросил он.

Сеченов немного удивился, когда увидел, как Алик сначала покраснел, а потом улыбнулся.

-Всё… так же великолепно. Мы очень сблизились последнее время.

-Хотите чаю или кофе? — спросил академик, как бы приглашая его на продолжительный диалог.

— Ну… может быть, чай. Спасибо, — Алик снова смутился.

— Расскажешь поподробнее? — раздался голос откуда-то издалека кабинета.

Одному оставаться больше не хотелось. По крайней мере, сегодня.

Прежде всего Автор поздравляет всех с выходом новой книженции "Миссия ХРАЗ", которой Автор просто услушивается (аудиоверсия есть на Яндекс.Музыке), потому его немного вштырило. Автор рекомендует к прочтению или прослушиванию чисто ради вайба и крайне полезной информации (с точки зрения тафтологии и оборотов не очень, как и "Предыстория", но информация всё же бесценна). И да, Парфирий зайка. Автор не будет больше спойлерить, приятного чтения!

Потом я крикнул: "Ура!" — и сам себе объявил войну

Но силы, увы, не равны, и вот, я сам у себя в плену

"Вставать", Дмитрий Мозжухин, Дайте танк(!)

Снег усилился. К концу вечера он покрывал всё белой, девственно чистой простынью. Конечно, каждый понимал, что утром всё растает, и у каждого будет ещё неделя такого переменного снежного успеха. Наблюдать со своей высотки на такую красоту было… как бы это сказать… удовольствием привелигированным. Тем, кто никогда такого не видел — чудо невероятное. Алик, например. Внизу башни очень любезно поставили небольшую вешалку, где одиноко болтался сеченовский тулуп, радостно поприветствовавший пальто парня. Ёжась от холода в неотаплиевом лифте, Алик нервно поправлял халат. Неестественное тепло, раздавшееся из кабинета, когда он вошёл, разрешило выдохнуть.

Сказать, что Алик был удивлён — ничего не сказать. Последний лёгкий холодок побежал по телу, привыкающему к жаркому сухому воздуху. Воспользовавшись шансом, он с любопытством огляделся по сторонам — нечасто приходится тут находиться.

Взгляд на некоторое время ожидаемо зацепился за обтекаемые контуры самолётов. Небо за стеклянными вставками, снаружи и издалека заметными минимум половине "Челомея", уже густо темнело, как разлитыми на бумаге чернилами, но вялое зимнее солнце ещё бросало последний, каким-то чудом пробившийся через снеговые тучи, розоватый свет, контрастно на фоне холодных теней очерчивающий эмалево-белые крылья и турбины. Затем короткий зимний день весьма стремительно угас, и в приятном искуственном освещении капля внимания досталась всей обыденной по назначению и до причудливости гармоничной по форме мебели. Не ускользнули и предметы на рабочем столе учёного, и прочие мелочи, призванные, как показалось Алику, убавить формальность обстановки, но, не привыкнув ещё к окружению, он счёл то ли невежливым, то ли неразумным приглядываться к ним и вновь обратился к призванному быть колоссальным, засмотревшись на рисунок мозаики, движение дворницов-роботов в сумерках за окнами, наконец общие устремлённые вверх линии, заставлявшие и так просторный кабинет казаться ещё больше... Всё создавало ощущение непрерывного роста, будто само пространство отказывалось стоять на месте, как и наука, им олицетворённая, оно выражало: мы не остановимся, мы достигнем, мы докажем. И человек, смотревший на кабинет с восхищением, чувствовал не отчуждение, а причастность к чему‑то великому, ему хотелось стать частью этого неукротимого движения, впитать эту энергию и идти вперёд, не оглядываясь. Однако, возвышенно. К тому же, чай довно готов и также возвышенно и величественно прокладывает путь через громадную залу в своих белоснежных высоких кружках.

Алик смешно и неловко сидел, провалившись в мягком бархатном кресле. Завидев на горизонте Сеченова он попытался собраться и привстать, но кресло (вид которых, наверное, знаком каждому) этого не позволило, кутая теплом и проминаясь под прозябшего парня.

— Спасибо, — тихо сказал он, глядя, как за окном окончательно сгущаются сумерки, и взял горячую кружку с горячим напитком. На секунду он почувствовал себя одновременно уютно и даже немного жалко. Хотя кому какое дело! Вообще-то, очень хорошо. — Лариса сейчас сильно устаёт, хоть мы и видимся часто, — медленно начал Алик, осторожно сдувая пар с поверхности чая. — Михаэль Генрихович даёт ей слишком много поручений. Если бы вы могли дать ей небольшой отгул, ей бы сейчас это не помешало. Извините пожалуйста, если нет.

— Конечно, я поговорю с ней. Лариса Андреевна мне никогда не жаловалась, — академик кивнул и снова перевёл взгляд на Алика. — А как вы вместе?

Глаза Алика загорелись. М-да, в целом, очень неплохо. После того вечера она была вся как на иголках, первым делом побежала по врачам и аптекам, но, как выяснилось, без особой нужды. Алику тоже досталось. Кто ж знал, что такую красивую женщину как она, лишить невинности перепадёт именно ему?

— Блядь ты поганая! Тебе только этого и надо?! — вот на этом моменте Лариса поняла, что погорячилась.

Впрочем, он даже этого не понял. Конечно, вскоре богиня целомудрия успокоилась и после упрёков в его сторону полетели шутки (Алик не знал, что причиной того стала Катя, как всегда отхуячившая Ларису на путь истинный). Собственно, ему так было и лучше. Лариса хотя бы начала с ним общаться, так что последнее время всё было просто превосходно. Всё это (правда, в более мягкой форме и как мужчина мужчине) и то, что мы уже узнали ранее, и было высказано Сеченову.

Откровенно… Академик слушал, одновременно наслаждаясь и не понимая, как на это реагировать.

— Я не знаю, что мне об этом думать. С одной стороны, я вроде бы ничего не делал, но с другой… мне очень стыдно. Я не знаю, что она чувствует. Я не знаю, зачем так поступил, — Алик виновато взглянул на Сеченова, нервно водя пальцами по кружке. — И… Вот так… я говорю кому-то впервые. Простите, если… слишком лично.

— Ничего страшного, — Сеченов запнулся и посмотрел на парня, — ничего.

— У вас тут очень красиво. Это долго делали?

— Одновременно с этим «Икаром». Так что порядка пары лет. Не без помощи наших роботов, которые имелись тогда, конечно.

— Дмитрий Сергеевич, можно нескромный вопрос?

— Смотря на степень его нескомности, — с лёгкой заинтересованностью ответил академик. — Или наглости.

— Да, скорее именно наглости… Я много и долго изучал суть и принцип работы экосистемы второго «Коллектива», и… конечный вариант, ну, то есть, то, что мы имеем сейчас… это ведь не «Коллектив». Это что-то другое. И для него не нужны «Мысли». Я знаю, что «Мысли» никогда не предоставляли уж слишком большой ценности, но тут они абсолютно бесполезны. Я, например, свою не ношу. Она меня раздражает, без обид. Тот Псевдоколлектив чем-то похоже по сути. Скажите, я что-то недопонял и переоценил наши возможности, а если нет, что случилось с настоящим «Коллективом 2.0»?

Сеченов нахмурился. Было видно, что он старался любой ценой избежать этой темы.

— Вы всё правильно поняли, — выдохнул он. — Тринадцатого июня вы были отправлены в отпуск по моему распоряжению, как и многие ваши коллеги, где и пробыли до запуска Ко… системы, назову это так, если вам угодно. Скажите, что вам известно о дальнейшем, а я расскажу всё, что вам нужно.

— Я думаю, не очень много. Я сознательно не хочу вдаваться в подробности, однако товарищ Лебедев рассказал мне, что в это вмешан агент П-3, также известный как Плутоний. Я работал с его делом раньше, ничего нового я о нём уже не узнаю. Он — отец наших близняшек, о чём тогда заново и узнал, как и о своей жене, Блесне. Больше я ничего не хочу знать, потому что смутно догадываюсь, что произошло, — голос Алика звучал удивительно твёрдо, как у военного, делающего доклад выше стоящему по рангу. — В настоящее время Харитон Радеонович, также известный как ХРАЗ, находится под личным контролем П-3, и, собственно, не принимает никаких попыток сопротивления. Они оба замешаны в этом, это безусловно. Вероятно, Саша и Октябрина тоже, особенно зная их характер. Всё верно?

— Да, абсолютно, — голос учёного сильно дрожал, хоть он и пытался не выдавать волнения, — вы правы. Я был намерен услышать меньшее количество информации. Я расскажу вам только о «Коллективе» и массиве, и о том, что произошло, если вы больше не хотите знать. Учтите, за утечку информации, несмотря ни на что, наказание понесёте соответствующее, — академик сделал глоток из своей чашки, пытаясь успокоться. — Вам знакомы слова «Коннектор», «Массив»? Товарищ Лебедев вам объяснял?

— О, да, это была одна из моих любимых тем. Я досконально изучил всё, что с этим связано, — Алик поставил на стол кружку от выпитого чая. — Я хорошо с этим знаком.

— Тогда мне не придётся вам объяснять. Вас не затруднит подождать минутку? — Сеченов привстал со своего кресла.

Парень убедительно кивнул и снова утонул в кресле, глядя в тёмное панорамное окно.

Кто бы знал, каких трудов Сеченову стоило пройти к выходу из кабинета. Как только он скрылся за дверью, Сеченов закрылся в уборной и навис над раковиной, тяжело дыша. Те события проезжались так же больно, как и в тот день. Зрачки расширились и уставились в одну точку, а потом судорожно заметались по сторонам.

— Где же твоя уверенность, дружок? — Сеченов нездорово улыбнулся и уставился в зеркало.

Руки потянулись к шее, неуверенными движениями развязывая галстук. Весь воздух исчез, и дышать стало нечем. Отдаваясь в висках, ему твердил собственный голос: «Ты не смог, не смог, не смог! Они всё разрушили по твоей неосторожности! Харитон был прав! Он был прав как никто другой! А ты опять ошибся, и все об этом знают! Вон сколько этот рассказал! Все молчат, потому что ты — это ты! Ты позволил умереть стольким людям, так ещё и не позаботился, чтобы об этом никто не знал! Что ж ты за учёный такой с самыми гуманистическими идеями?» Горло свело, и Сеченов с хрипом попытался вдохнуть, но не смог. Тело академика с грохотом упало вниз. Голова больно ударилась о плитку, и в глазах потемнело.

9 декабря 1956 года, около восьми, территория Предприятия, избушка Бабы Зины

Петя с восторгом наблюдал за снежком, падающим за окном. Он спрыгнул с подоконника и направился к Рябе, ласково курлыкая в её адрес. Избушка прокукарекала в ответ и подвинулась, освобождая место на пледе.

— Ну что, голубки? — Баба Зина с насмешкой посмотрела на новоиспечённую парочку, долепливая последний пирожок. — Где ж ты такого жениха-то основательного подхватила? — Ряба снова довольно кукарекнула, мигая окошками. — Ну, совет вам да любовь. Что ж тут за цирк!

Домики ещё больше прижались друг к другу, провалившись внутрь дивана. Баба Зина поставила пирожки в печь и обернулась к домикам.

— Кто вас всех печатает? Рябоньки мало было? Всё-таки Сеченов такой гадёныш непонятный!