Правило приюта : Жёлтые глаза (гет)

Глава 13. Чужой среди своих

Февраль в Хогвартсе был холодным.Небо над замком висело низкое, серое, будто налитое свинцом. Снег не таял, а слеживался в грязные сугробы под окнами. По ночам ветер выл в трубах так, что просыпались даже портреты, и тогда в коридорах становилось шумно — старики в рамах начинали ворчать и требовать тишины.

В гостиной Гриффиндора было темно и холодно. Камин прогорел ещё вчера, и от него тянуло только пеплом — горьким, мёртвым, как всё, что случилось. Я сидел в кресле, поджав ноги, обхватив колени руками, и смотрел на серые угли, не в силах отвести взгляд. Вокруг было темно — только луна светила в высокое окно, отбрасывая на пол бледный, дрожащий прямоугольник. Лунный свет ложился на каменные плиты холодными пятнами, а тени от кресел тянулись по стенам, как длинные пальцы.

Я не спал третью ночь.

Глаза слипались. Стоило закрыть их — и передо мной снова вставало лицо Гермионы. Каменное. Холодное. С открытыми глазами, которые смотрели в никуда. Я тряс головой, прогоняя видение, но оно возвращалось — её бледное лицо, её застывшие пальцы, зеркальце, которое покатилось по полу и звякнуло о камень.

В руке я сжимал клочок пергамента — тот самый, который вытащил из её окаменевших пальцев. Я развернул его, расправил на колене, поднёс к свету луны. «ВАСИЛИСК». Чернила плясали перед глазами, сливаясь в одно бессмысленное пятно. Я подносил его к самому носу, вглядывался в каждую чёрточку, но слово не становилось понятнее. Оно висело в голове тяжёлым камнем, мешая думать о чём-то ещё.

Гермиона написала это перед тем, как… Я не мог закончить мысль. Слова застревали в горле, колючие, горькие, бесполезные. Я проглатывал их, но они не проходили — стояли комом, не давая дышать.

Её пальцы были ещё тёплыми. Я чувствовал это тепло до сих пор — или мне только казалось. Всё смешалось: правда и кошмар, воспоминания и сны. Я помнил, как разжимал их, как зеркальце выпало и покатилось по каменному полу, звякнув о камень. Я смотрел, как оно катится, и не пошёл за ним. Побоялся.

Или мне показалось. Теперь я уже ничего был не уверен. Всё путалось — время, лица, звуки. Я не мог отличить, что было на самом деле, а что приснилось в короткие минуты забытья между ударами сердца.

Я провёл рукой по лицу — ладонь была холодной и влажной. Я потёр переносицу. Глаза щипало, голова гудела, как после долгого крика, когда голос садится и остаётся только тишина. Я не помнил, когда ел в последний раз. Желудок сжимался от голода, но я не чувствовал — только пустоту. Не помнил, когда вставал. Ноги затекли, спина заныла, но я не двигался. Только этот клочок бумаги. Только слово, которое я не понимал. Только тишина и холод.

Часы на стене пробили четыре утра. Звук был глухим, далёким, будто из другого мира — из мира, где Гермиона ещё жива и о чём-то спорит с Роном. Я не заметил, как пролетела ночь. Я даже не вздрогнул, когда часы забили — просто сидел и смотрел на угли, которые давно перестали гореть.

Невилл спал на диване, укрывшись мантией. Он не ворочался, не вздыхал во сне — лежал тихо, как камень. Палочка лежала на полу — он выронил её во сне. Я смотрел на неё какое-то время — тонкую, деревянную,бесполезную без хозяина. Потом перевёл взгляд на свои руки. Пустые руки. Без палочки. Без ответов.

Рон ушёл в спальню. Я слышал, как скрипели ступеньки — раз, два, три, четыре, пять, — медленно, тяжело, будто он тащил за собой что-то невидимое. Потом хлопнула дверь. Звук хлопка рассёк тишину. Потом не было ни звука. Только ветер за окном. Только моё дыхание — слишком громкое в этой пустоте.

Я смотрел на тени от лунного света, которые ползли по стенам, как живые, и думал о том, что будет завтра. О том, что мы будем делать. О том, что Гермиона не проснётся, если мы ничего не сделаем.

Глаза закрывались сами. Я не боролся — устал бороться. Устал думать. Устал бояться.

Я закрыл глаза и провалился в темноту. Не в сон — в провал, в пустоту, в чёрную яму без дна. Без снов. Только холодная, тяжёлая тьма, которая давила на грудь, не давая дышать. Я не знал, сколько это продолжалось — минуту или час. Я просто плыл в этой тьме, и она держала меня, не отпуская.

А где-то наверху, за толщей камня и снега, ветер всё выл и выл, заметая следы, будто никого здесь и не было.

-

— Гарри? — голос Невилла был хриплым, наверно он только что проснулся.

Я поднял голову. Шея затекла — я слишком долго сидел в одной позе, сжавшись в кресле, будто готовился к удару. Невилл сидел на диване, накинув мантию на плечи. Он не выглядел отдохнувшим — лицо бледное, под глазами залегли тени, волосы спутаны.

— Ты не спал? — спросил он.

— Не мог. Я сжал пергамент в кулаке, потом заставил себя разжать. Не сейчас. Не при нём.

Он встал, подошёл к камину. Двигался медленно, будто каждое движение давалось с трудом. Присел на корточки, взял кочергу. Металл глухо звякнул о камни. Красные искры взлетели вверх, на секунду осветили его лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами. Искры погасли, и снова стало темно.

— Она бы не хотела, чтобы ты так себя изводил, — сказал он тихо. Он не смотрел на меня — смотрел на угли, ворошил их, будто искал там ответы.

— Я знаю. — Я провёл рукой по лицу, потёр переносицу. Голова гудела, мысли путались, но одна цеплялась за другие, не давая покоя. — Оборотное зелье готово. Гермиона успела доварить. Оно в туалете Миртл.

Невилл замер. Кочерга застыла в воздухе. Он сел на пол у камина, положив палочку на колени. Пальцы его поглаживали дерево — нервно, но сдержанно.

— Значит, остались только волосы, — сказал он.

— Да.

— У неё были? — Он поднял голову, посмотрел на меня. В его глазах — никакой надежды, только холодный, трезвый расчёт.

— Она говорила, что достанем, когда все вернутся. Не знаю, успела ли. Я пожал плечами, но плечи были тяжёлыми, будто на них лежала каменная плита.

— Если нет, придётся добывать самим. — Он сказал это спокойно, без колебаний, будто уже всё решил.

Я посмотрел на него. Он не отводил взгляда.

— Ты не боишься? — спросил я.

— Боюсь, — сказал он. Не сразу. Подумал. — Но Гермиона бы не хотела, чтобы мы просто сидели. Он положил кочергу на место, и металл снова звякнул — на этот раз тише, будто прощаясь.

Мы проговорили почти час. За окном начало светать — не розовым, не золотым, а серым, безнадёжным, как и всё вокруг. Свечи в гостиной догорали, оплывая воском, и воздух пахло гарью.

— Крэбб и Гойл, — сказал я. Я говорил тихо, чтобы не разбудить тех, кого уже не было в комнате. — Они всегда вместе. В гостиной их никто не хватится. Они даже друг на друга не смотрят — просто сидят и жуют.

— А если настоящие появятся? — В голосе Невилла не было страха — только вопрос. Он хотел знать, есть ли у нас запасной план.

— Не появятся. Мы подгадаем время.

— Где будем добывать волосы? — спросил он.

— Они часто бывают на отработках. Филч их постоянно загружает. Я сам видел, как они таскали вёдра с водой, когда шёл из библиотеки. Потные, злые, но безмолвные, как тени.

— Под мантией? — Невилл наклонил голову, уточняя.

— Да.

— А если заметят? — Он сжал палочку — не угрожающе, а скорее для уверенности, будто она могла защитить от ошибок.

— Не заметят. Если действовать быстро. Я сам не был до конца уверен, но голос прозвучал твёрдо.

Он медленно кивнул. Взял кочергу, снова пошевелил угли. Искры взлетели — последние, перед тем как камин погаснет совсем. В его глазах не было страха. Только спокойная, холодная решимость. Совсем не тот Невилл, которого я встретил в поезде полтора года назад.

— Тогда будем ждать, — сказал он. Отложил кочергу, вытер руки о мантию. — Следить. Искать удобный момент.

Он не спросил, когда. Он знал — раньше чем через несколько дней ничего не выйдет. Нужно было выследить, подкараулить, не ошибиться.

Я кивнул. Другого выхода не было.

В гостиной снова стало тихо. Только огонь потрескивал. Только ветер за окном. Только наши сердца — два потерянных мальчика в пустой комнате, которые делали вид, что всё под контролем.

-

Мы пошли в больничное крыло, когда уже рассвело.

Коридоры были пустыми и холодными. Факелы горели тускло, пламя вздрагивало от сквозняков, тени прыгали по стенам, как живые существа, которые следили за нами из темноты. Невилл шёл чуть впереди, оглядываясь на поворотах. Я слышал, как его ботинки поскрипывают на каменных плитах — каждый шаг отдавался эхом, будто кто-то шёл следом. Но мы были одни.

Мадам Помфри стояла у своего стола, перебирая склянки. Увидев нас, она поджала губы — не зло, скорее устало. Не спросила, который час. Только кивнула на дальнюю койку, не проронив ни слова.

Мы прошли мимо пустых кроватей. Белые простыни, белые стены, тишина. Звон в ушах казался громче шагов. Я чувствовал, как колотится сердце — глухо, тяжело, будто оно пыталось вырваться из груди и убежать.

А потом я увидел Драко.

Он сидел на табурете у койки Гермионы. Сгорбившись. Локти на коленях, голова опущена так низко, что я почти не видел его лица. Пальцы сцеплены в замок — костяшки побелели. Он не шевелился. Я подумал — может, он уснул. Но плечи его были напряжены, и я понял: не спит. Просто не может поднять голову.

Он не слышал, как мы вошли. Или сделал вид. Я замер у входа, не зная, что делать. Невилл остановился рядом — я чувствовал его дыхание у себя за спиной.

— Поттер, — Драко поднял голову, и я увидел его лицо. Тени под глазами — такие глубокие, что казалось, их нарисовали углём. Волосы спутаны. Обычно он следил за собой — идеальный пробор, ни одного лишнего волоска. Сейчас ему было всё равно. Губы сжаты, на скулах играют желваки. Он злился. Не на меня — на себя. — Ты всегда здесь торчишь?

— Не сплю. Пришёл проведать. Я старался говорить ровно, но голос прозвучал глуше, чем я хотел.

Я сел на край кровати — с другой стороны. Драко не отодвинулся, не встал. Просто смотрел на Гермиону, на её неподвижное лицо, на открытые глаза, которые не видели никого из нас.

— Помфри говорит, ничего не изменится, пока не созреют мандрагоры, — сказал он глухо. Он говорил медленно, будто каждое слово стоило ему сил. — Это может занять ещё несколько недель.

Я сжал край простыни. Пальцы вцепились в белую ткань так, что побелели костяшки. Несколько недель. Она будет лежать здесь каменная, неподвижная, безмолвная — а мы будем сидеть и ждать.

— Она не заслужила, — сказал он. Голос его дрогнул — чуть-чуть, на одном слоге, но я услышал. — Умная. Ничего плохого не сделала.

Он хотел добавить что-то ещё, но промолчал. Только дёрнул плечом, будто стряхивал что-то невидимое.

— Я уйду, — Драко встал, поправил мантию — машинально, не глядя, просто чтобы занять руки. Пальцы дрожали. Он быстро сунул их в карманы, чтобы я не заметил. Но я заметил. — Вы здесь.

Он шагнул к выходу. Но у двери замер. Спина его напряглась — я видел, как под мантией закаменели плечи.

— Поттер.

— Что? — Голос прозвучал хрипло. Я сглотнул.

— Если найдёшь того, кто это сделал… — он замолчал. Я слышал, как он дышит — тяжело, прерывисто, будто только что бежал. Голос сел на последнем слове. — Я могу помочь.

И вышел. Дверь закрылась тихо — не хлопнула, а скорее вздохнула, будто ей тоже было тяжело.

Невилл перевёл взгляд с двери на меня.

— Он переживает, — сказал он. В его голосе не было удивления. Только констатация факта.

— Знаю, — ответил я. Я смотрел на дверь, за которой скрылся Драко, и чувствовал, как внутри отпускает что-то — не страх, не злость. Что-то другое. Может, понимание.

-

Я долго сидел, глядя на Гермиону. Невилл не торопил. Он стоял у двери и ждал, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди.

Я смотрел на её лицо — бледное, неподвижное, с открытыми глазами, которые смотрели в потолок. В белый, пустой, бесконечный потолок. Ресницы не дрожали. Зрачки не двигались. Она была как статуя — красивая, страшная, чужая.

Я перевёл взгляд на её руку — тонкие пальцы, чуть согнутые, как у куклы, которую бросили и забыли. Под ногтями — чёрная полоса. Чернила. Она писала что-то перед тем, как… Я не стал додумывать.

Я взял Гермиону за руку. Холодную. Твёрдую. Чужую. Не ту, которую я помнил живой. Другую. Каменную.

— Я найду того, кто это сделал. Обещаю. Голос прозвучал чужим, даже для меня самого.

Она не ответила. Не шевельнулась. Только глаза смотрели в никуда, и я поймал себя на мысли, что завидую ей. Она ничего не видела. Не слышала. Не чувствовала. А я — всё.

Я подождал минуту. Считал про себя. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять.

Ничего не изменилось.

Я осторожно разжал пальцы — её рука осталась лежать на простыне, такая же холодная, каменная, чужая. Я поправил край мантии, прикрыл её запястье. Зачем? Она не чувствовала холода. Не чувствовала ничего. Но мне казалось правильным.

— Идём, — сказал я, даже не глядя на Невилла. Я знал, что он рядом. Знал, что не уйдёт без меня. Знал, что ждёт.

Я встал. Колени затекли — я не заметил, как долго сидел. Сделал шаг, потом другой. Не оглядывался. Не мог. Если бы я посмотрел на неё ещё раз — я бы не ушёл.

Невилл шагнул вперёд, открыл дверь. Я вышел. Дверь закрылась — так же тихо, как и в прошлый раз.

-

В коридоре Драко уже не было.

— Ты видел его лицо? — спросил Невилл, когда мы завернули за угол. В его голосе не было любопытства — только усталая констатация.

— Видел.

— Он боялся, что мы его застанем.

— Знаю.

Я провёл рукой по лицу, хотелось спать.Глаза слипались. Я чувствовал тяжесть в ногах, будто прошёл сотни миль.

— Ты как? — спросил Невилл. Он смотрел на меня, но не давил.

— Дойду.

Он кивнул и пошёл вперёд, не оглядываясь. Я двинулся следом.

-

Весь день прошёл как в тумане. Я смотрел на часы, но стрелки не двигались — или мне казалось. На зельях Снейп не смотрел в мою сторону. Я перепутал ингредиенты, котёл зашипел, но он даже не обернулся. Гермионина парта была пуста — я смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Это было хуже, чем любой взгляд.

Невилл всё время был рядом. Шёл чуть впереди, будто прикрывая меня от чужих глаз. Не говорил лишнего. Иногда клал руку на плечо — на секунду, потом убирал. Я не знал, благодарить его или просить оставить меня в покое. Но не говорил ничего.

-

Вечером мы снова сидели в гостиной. Камин трещал, угли осыпались, за окнами было темно.

Рон ушёл в спальню раньше обычного. Он был бледным, молчаливым, почти не смотрел на нас. Гермиона не была его подругой, но он не остался равнодушным. Видеть её каменной было страшно даже ему.

Невилл сидел на диване, перебирая травы, но я видел — он не сосредоточен. Пальцы двигались медленно, будто сами по себе.

— Значит, так, — сказал я.— Следим за Крэббом и Гойлом. Ждём удобного момента. Добываем волосы.

— А если не получится? — спросил Невилл. Он не испугался — просто спросил.

— Получится.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах не было сомнений — только спокойная уверенность, которой я завидовал.

— Получится, — повторил он. И снова взялся за травы.

-

Он лёг спать через час. Я остался один.

Сидел в кресле, сжимал в кармане смятый клочок пергамента. «ВАСИЛИСК». Буквы не стали понятнее.

Сколько дней прошло? Я не помнил. Время потеряло смысл. Было только утро, день, ночь — и снова утро. И каждый раз, когда я просыпался, я надеялся, что это был кошмар.

Но это не было кошмаром. Это была реальность. И в этой реальности Гермиона лежала каменная в больничном крыле, а я сидел здесь и ничего не мог сделать.

Я смотрел на огонь и думал.

О Гермионе. О Драко, который сидел у её койки и не находил себе места . О слове, которое она написала и не успела объяснить.

О завтрашнем дне. О том, что мы будем делать.

Следить. Ждать. Надеяться.

Часы пробили полночь.

Другого выхода не было.