ПРИЗРАК (гет)

Саймон вылетел через задний двор за секунды. Взгляд метнулся по сторонам — бортик, два пустых стакана, разбросанные подушки шезлонгов, — пусто. Ни Авроры. Ни Ноя.

— Твою мать, — выдохнул он и нажал на наушник. — Аврора! Ответь!

Тишина. Только помехи и далёкий гул басов из дома. Он прибавил громкость, вслушиваясь в каждую крупицу звука, — и услышал. Обрывки. Голос Ноя — спокойный, почти ласковый: «...лучше... тихо... прохладно... понравится...» И голос Авроры — слабый, смазанный, чужой: «...подожди... ты мне... подмешал?..»

Внутри у Гоуста что-то оборвалось. И в ту же секунду на место обрыва хлынула ярость — чёрная, холодная, ослепляющая. Он опустил объект. Он — он! — потерял её на грёбаной студенческой вечеринке, потому что какая-то пьяная девица вцепилась в его рукав.

Рука сама рванула телефон из кармана. Карта. Маячок. Красная точка — быстро, слишком быстро удалялась от особняка. Парковка. Юго-восточный выезд.

Он побежал. Не оглядываясь, не думая, не чувствуя ничего, кроме холодного, расчётливого бешенства. Ветки хлестали по лицу, под ногами хрустел гравий, музыка из дома становилась всё глуше, пока не превратилась в далёкий, неразличимый шум.

Он вылетел на парковку как раз в тот момент, когда тёмно-синий «Рейндж Ровер» с рёвом сорвался с места. За рулём — Ной. Рядом, на пассажирском, — безвольное тело Авроры. Свет фар мазнул по лицу Райли, и машина ушла в поворот, скрывшись за углом.

Саймон стоял и смотрел вслед. Дыхание — рваное, тяжёлое. Сердце колотилось где-то в горле. Но лицо оставалось каменным. Только желваки ходили на скулах и побелели костяшки пальцев, сжимавшие телефон.

Красная точка на карте удалялась.

Гоуст уже бежал к своему пикапу.

Призрак вдавил педаль газа в пол. Пикап взревел и сорвался с места, вылетая с парковки с визгом шин. Красная точка на планшете удалялась, и он следовал за ней, не разбирая дороги.

— Сука! — прорычал он, ударив ладонью по рулю. — Как я мог? Как я, мать твою, мог её упустить? Из-за какой-то пьяной шлюхи, которая вцепилась в меня!

Внутри закипала ярость. Не та, что приходит горячей волной и заставляет орать. Нет. Эта была другой — холодной, жестокой, звериной. Она поднималась откуда-то из глубины, из тех слоёв сознания, которые он годами давил дисциплиной и выдержкой. Но сейчас дисциплина трещала по швам.

Он представил, как доберётся до этого ублюдка. В деталях — ярко, смачно, до мельчайших подробностей. Как вытащит его из машины за шкирку. Как ударит лицом о капот, чтобы тот почувствовал холод металла. Как разобьёт ему нос первым же ударом — хруст хряща, фонтан крови на асфальт. Как сломает пальцы — по одному, не спеша, слушая, как тот визжит, точно свинья на бойне. Как выбьет ему зубы — передние, чтобы улыбка стала другой навсегда. Как достанет нож и аккуратно, почти нежно, сделает надрез вдоль ребра — просто чтобы посмотреть, как он задёргается. А потом — глубже. Медленно. Чтобы он успел понять, что умирает. Чтобы умолял. Чтобы захлёбывался собственным криком.

Саймон тряхнул головой. Картинки не уходили — они пульсировали где-то на границе сознания, подкармливая ярость. Он поймал себя на том, что почти улыбается, представляя, как хрустят кости этого самоуверенного индюка.

Впереди показался тёмно-синий «Рейндж Ровер». Райли прибавил скорости, обогнал его по встречной полосе — встречных машин не было, а если бы и были, плевать, — и резко вывернул руль, блокируя дорогу. Визг тормозов. Запах горелой резины. Пикап замер поперёк проезжей части.

Он вышел из машины. Медленно. Спокойно. Как хищник, который знает, что жертве некуда бежать. Каждый шаг отдавался эхом в тишине ночной дороги. Подошёл к «Рейндж Роверу», рванул водительскую дверь, схватил Ноя за грудки и одним движением выволок наружу. Хоккеист даже не успел отстегнуть ремень — тот с треском лопнул, и Ной полетел на асфальт, проехавшись лицом по шершавому покрытию.

Саймон наступил ему на грудь. Тяжело. С нажимом.

— Зачем? — голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но в нём было столько льда, что Ной на мгновение замер.

— Эй, эй, полегче! — Ной попытался вырваться, но ботинок давил сильнее. — Я ничего не делал! Мы просто катались!

— Зачем, — повторил Гоуст. Никаких эмоций. Только расчет и тьма.

Ной вдруг перестал вырываться. Посмотрел на него снизу вверх — и усмехнулся. Грязно, пошло, с той самой ленивой самоуверенностью, которая бесила Гоуста с первого дня. Кровь из разбитого об асфальт лица заливала ему рот, но он всё равно улыбался.

— Слушай, кузен... или кто ты там ей на самом деле... Ты не находишь, что слишком ревнуешь? — Он сплюнул кровь и добавил, понизив голос, почти интимно: — Не переживай, она ничего. Вялая, правда. Но податливая. Я успел кое-что потрогать, пока вёл. Мягкая. Надеюсь, ты тоже попробуешь, когда она очухается.

Договорить он не успел.

Первый удар — кулаком в челюсть. Хруст кости, брызги крови. Ной заорал, но крик оборвался, не успев начаться, — Саймон схватил его за волосы и швырнул лицом на капот. Металл глухо лязгнул. На синем лаке осталась кровавая клякса.

Второй удар — коленом в рёбра. Треск, словно сломалась сухая ветка. Ной захрипел, сползая по крылу. Саймон не дал ему упасть — поймал, развернул к себе и ударил снова. В живот. В грудь. В лицо.

Он бил молча. Методично. Страшно. Каждый удар был точным, выверенным, как на тренировке по рукопашному бою, — только на тренировках он никогда не вкладывал в удары столько ненависти.

Хруст скулы под костяшками. Кровь хлестала из разбитого носа, заливала майку, асфальт, ботинки лейтенанта. Он схватил Ноя за волосы, приподнял его голову и коротким, резким движением ударил лбом в переносицу. Что-то хрустнуло, и лицо хоккеиста превратилось в кровавое месиво — нос сломан и вмят, один глаз заплыл полностью, из разорванной губы свисал лоскут кожи.

Ной попытался что-то сказать — изо рта вырвался только булькающий хрип и кровавый пузырь. Саймон снова приложил его об капот — затылком, так что голова мотнулась, как у тряпичной куклы.

Он наступил Ною на руку. Медленно надавил. Пальцы хрустнули — один, второй, третий, как попкорн. Ной закричал — высоко, тонко, почти по-женски, — но Гоуст не остановился, пока не почувствовал, как под подошвой ломаются костяшки.

— Ты думал, что можешь ей воспользоваться и тебе сойдет все с рук? — прошептал он, наклоняясь к самому уху. — Думал, можно накачать её и просто увести? Ты хоть понимаешь, что я с тобой сделаю?

Он достал нож — финка, армейская,весьма острая. Приставил к щеке Ноя. Тот задёргался, захрипел, замотал головой. Из глаз потекли слёзы пополам с кровью.

— Я мог бы вырезать тебе язык. Прямо здесь. Без анестезии. — Лезвие чуть надавило на кожу, выступая капелька крови. — Мог бы отрезать твои шаловливые пальчики и отправить их твоему папочке в коробке. Мог бы выпотрошить тебя, как оленя, и оставить здесь подыхать.

Он убрал нож. Выпрямился.

— Но у меня нет времени. Поэтому запомни этот урок. Запомни каждую сломанную кость. Каждый выбитый зуб. — Он наклонился и прошептал почти ласково: — И молись, чтобы я никогда не увидел тебя снова. Потому что в следующий раз я закончу начатое.

Он отпустил его. Ной мешком рухнул на асфальт, не издав ни звука — сознание покинуло его ещё на середине избиения. Лицо превратилось в бесформенную маску из крови, гематом и разорванной плоти. Пальцы на правой руке торчали под неестественными углами. Из-под головы растекалась тёмная лужа.

Райли, тяжело дыша, подошёл к пассажирской дверце «Рейндж Ровера». Открыл. Аврора сидела, откинувшись на подголовник. Волосы спутаны, платье сбилось, лицо бледное, почти белое. Ресницы дрожали, губы что-то беззвучно шептали— Аврора, — позвал он тихо. И сам не узнал своего голоса. В нём не было льда. Только что-то другое. Что-то, что он не испытывал очень, очень давно.

Она не ответила. Он осторожно отстегнул ремень, подхватил её на руки и понёс к пикапу. Она была лёгкой, слишком лёгкой, голова безвольно упала ему на плечо, и он почувствовал её дыхание — слабое, неровное, но живое. От неё пахло ванилью,розой и чем-то химическим. Внутри снова всё сжалось.

«Волнение. Это волнение. Чёрт».

Он уложил её на заднее сиденье, поправил платье, убрал прядь с лица. Пальцы дрогнули. У него — у него! — дрогнули пальцы.

Гоуст захлопнул дверь и огляделся. Пустая дорога. Ни свидетелей, ни камер. На асфальте — тело Ноя в луже собственной крови, брошенный «Рейндж Ровер» и осколки зубов, блестящие в свете фар, как мелкий жемчуг, еле дышит.

Саймон подошёл к телу. Поднял его за шкирку — голова Ноя безвольно мотнулась, — и перетащил к машине. Усадил за руль. Тот не шевелился, дышал тяжело, с хрипом. Призрак отправился к краю дороги, где начинался пологий склон, и несколькими ударами ботинка обрушил ограждение. Вернулся к «Рейндж Роверу», завёл двигатель, отпустил ручной тормоз и направил машину вниз по склону. Она медленно скатилась, с глухим ударом врезалась в дерево и замерла. Капот смялся гармошкой. Лобовое стекло пошло трещинами. Сработала подушка безопасности, ударив Ноя в уже разбитое лицо.

Пьяный студент на вечеринке. Сел за руль. Не справился с управлением. Съехал в кювет. Был в хлам. Ничего не помнит.

Прризрак достал телефон, сделал пару снимков — для отчёта, — и быстро зашагал к пикапу. Сел за руль, завёл двигатель и бросил взгляд в зеркало заднего вида. Аврора лежала на сиденье, еле дыша.

— Ублюдок. Что он тебе дал... — прорычал Саймон, бросая быстрый взгляд в зеркало заднего вида. — Потерпи немного, мы скоро доберёмся до дома. Всё будет хорошо.

Он сам не заметил, как сказал это. Слова вырвались сами — не по протоколу, не по уставу. Просто вырвались. Аврора не ответила. Она лежала на заднем сиденье, свернувшись калачиком, и тихо, неровно дышала. Пикап летел по ночным улицам. Гоуст больше не нарушал правил — теперь он ехал ровно, спокойно, собранно. Ярость никуда не ушла, но он загнал её глубоко внутрь, под ледяной панцирь дисциплины. Сейчас не время для эмоций. Сейчас — работа.

Он припарковался у дома, вышел и осторожно поднял Аврору на руки. Она была почти без сознания, и от этого внутри снова что-то сжалось. Он пронёс её через холл, через коридор и зашёл в свою комнату — туда, где всё было под рукой. Аккуратно уложил на кровать, подложил под голову подушку, снял туфли, поправил платье.

Затем открыл шкаф и вытащил медицинский чемодан — тот самый, армейский, с красным крестом на боку. Внутри — ряды ампул, упаковки с препаратами, стерильные перчатки, жгуты, шприцы, спиртовые салфетки. Всё разложено по ячейкам, всё подписано, всё на своих местах. Порядок. Порядок помогал ему думать.

Райли надел перчатки — щёлкнула резина по запястьям, — и быстрым, отработанным движением закрепил жгут на её предплечье. Вена проступила сразу — тонкая, синеватая, но достаточно чёткая. Спиртовая салфетка холодом прошлась по коже. Игла вошла мягко, почти беззвучно. Капельница закрепилась на штативе, который он придвинул к кровати. Физраствор с детоксикационной добавкой — стандартный протокол при неизвестных веществах. Капли застучали по трубке — мерно, успокаивающе.

Саймон достал портативный пульсоксиметр и надел ей на указательный палец. На маленьком экране загорелись цифры: пульс — 58, сатурация — 94. Низковато, но не критично.

Затем — фонарик. Он приподнял её веко и посветил в зрачок. Реакция есть, но вялая — зрачок сужался медленно, неохотно. То же самое со вторым глазом.

— Так, — пробормотал он. — Посмотрим.

Гоуст вытащил из чемодана маленький флакон с налоксоном — стандартный антидот при опиоидных интоксикациях, а если вещество другое, то хотя бы временный стимулятор. Один впрыск в левую ноздрю, пауза в три секунды, второй — в правую. Жидкость попала на слизистую. Аврора дёрнулась, слабо закашлялась, и он машинально положил ладонь ей на плечо, удерживая.

— Тихо, тихо. Лежи.

Прошла минута. Две. Ресницы дрогнули. Пальцы на руке слабо сжались, смяв край одеяла. Она медленно, словно выбираясь из-под толщи воды, приоткрыла глаза. Взгляд был мутным, расфокусированным, но живым.

— Сай... мон... — голос прозвучал хрипло, едва слышно.

— Я здесь, — ответил он. — Ты дома. Ты в безопасности.

Он снял перчатки и небрежно, почти машинально, провёл ладонью по её спутанным волосам — раз, другой. Жест был чужим, неловким, совершенно не его. Но она, кажется, не заметила. Только вздохнула, закрыла глаза снова — но теперь это был не наркотический сон, а обычный, глубокий, восстанавливающий.

— Спи.И отошёл к креслу.

Сел. Откинулся на спинку. Уставился в стену. Взгляд стал тяжёлым, неподвижным. В комнате стояла абсолютная тишина — только мерный стук капель в трубке капельницы да её тихое дыхание. Призрак сидел и смотрел в одну точку, и внутри у него, под ледяным панцирем, медленно, глухо ворочалась звериная ярость. Он не давал ей выхода. Просто сидел, просто смотрел в стену. И ждал рассвета.