Тебе чертовски повезло (гет)

Беги

Воздух в хижине был стылый, но мне было тепло. Просыпаться не хотелось. Я смаковала это полуосознанное чувство покоя и наполненности так же, как наслаждалась ощущением согревающего прикосновения и беглым поцелуем глубокого дыхания.

Сквозь ресницы проник тусклый свет раннего утра. Я приоткрыла глаза. Взгляд мигом устремился к лицу Артура, и мои губы растаяли в улыбке. Он лежал чуть на боку, свободно откинув голову на недо-подушку. Его лицо было почти безмятежным — почти, осталась лёгкая складка у переносицы, и мне пришлось побороть желание стереть её нежным поцелуем. В сером свете из окна его черты казались более острыми и грубыми, но края ресниц словно бы светились, и этот неожиданный контраст заставил моё сердце сжаться. Я водила взглядом по его лицу, представляя, как повторяю эти линии кончиками пальцев, — поверх брови и вниз к скуле, ото лба через мягкий излом переносицы к разомкнутым губам и ниже, к подбородку, и снова вверх вдоль спрятанной в щетине нижней челюсти, к тяжёлым векам…

Но чем больше я на него смотрела, тем сильнее сдавливало грудь; что-то мрачное сочилось из сердца.

Так же как в тот раз… Я так же лежала в утренней тишине, так же нежилась в тёплых объятиях, так же ласкала лишь взглядом, не желая будить, — любовалась, не могла и помыслить, что больше его не увижу.

Под ложечкой засосало тошнотворное предчувствие. А если?..

Я прикусила губу, зажмурилась. По телу прошёл озноб, будто порыв сквозняка. Руки сами собой потянулись к Артуру, в его объятия, как к единственному спасению от этого внутреннего холода, но я вовремя себя остановила: нет, не стоило его будить… Взглянула на него и не смогла сдержать улыбки — он был таким… мирным. «Вот же он. Здесь. Рядом». Губы мелко дрожали… «Пока что». Я мысленно чертыхнулась. Зачем я вообще об этом подумала? Зачем впустила прошлое в наше хрупкое сейчас? Будто сунула себе же под нос ветку горькой полыни…

Я взмолилась богу, только бы кровать не скрипнула, и соскользнула на пол. Артур вздохнул, а затем двинулся, устраиваясь поудобнее. Отчаянно захотелось услышать его голос, увидеть его сонно-ворчливый взгляд, ощутить его ленивое прикосновение… Я сделала глубокий вдох и неровно выдохнула. Не хватало ещё ему испортить и сон, и утро.

Я вслепую сгребла вещи и улизнула из хижины. Одевалась снаружи, чтобы не шуметь лишний раз, и от колючего лесного холода даже притупился гадкий озноб вдоль позвоночника. Зачем-то прихватила и сумку… Чертыхнулась опять, но возвращаться не стала. Я обошла хижину кругом раз, другой; но больная нога не отвлекала, в груди лишь напирало сильнее, взгляд всё рвался то к двери, то к окошку…

Да чтоб его!

В суетной отрешённости я оседлала игреневую, остервенело стискивая зубы до ломоты в челюсти всякий раз, как в грудь ударяла незримая волна и в голове звенело: «Бежать!». Ну нет, бежать я не собиралась, но выветрить ядовитый морок из мыслей было необходимо. Боль в ноге вспыхнула, когда я садилась в седло, даря мне миг ехидной радости.

Снова самовольство лошади пришлось кстати. Я ехала бесцельно, но приходилось всё время быть начеку, чтоб не получить веткой по голове или кустарником по лицу, ведь игреневая не очень заботилась о том, что у неё был всадник. Кажется, и столь ранняя прогулка ей тоже была не по душе… Я о чём-то говорила с ней: то спорила, то обещала угощения по возвращении, то задавалась риторическими вопросами. А затем просто сосредоточилась на том, как мягко ступали копыта по хвойной подстилке, как шумело мощное дыхание лошади, как она фыркала порой, как поскрипывала амуниция, как редкие птицы перекликались в верхушках…

Наконец задышалось спокойнее. Стало зябко, а липкий холод внутри отступил. Я сделала глубокий вдох, смакуя сладкий запах пропитанных туманом сосен.

— Из тебя хороший попутчик, — улыбнулась я, прижимаясь к шее игреневой. — Поехали обратно?

И тут я саркастично хохотнула. И где теперь это «обратно»? Лес кругом был незнакомый, наполовину сокрытый туманом; на застеленной иголками земле на оставалось следов. «Ты в лесу ориентируешься, как новорождённый олень в городе», — вновь прозвучал в голове голос Артура. И живо представилось его лицо: нарочито-грозный взгляд и насмешливое «Я же говорил», с которым он встретит меня по возвращении. Потянуло на весёлый смех.

— Ладно, подруга, не всё так плохо. Нас всё-таки двое, да?

Я позволила лошади самой выбрать дорогу. Солнце едва поднялось, значит, мы не забрались так уж далеко от хижины. Игреневая, конечно, была своенравной и капризной, но не глупой, и я решила довериться её животному чутью: она бы вышла к дороге или к хижине. Игреневая поначалу брела нехотя, останавливаясь и будто раздумывая над следующим шагом, затем пошла увереннее, словно отыскав невидимый, но знакомый след. Я не пыталась понять её мысли, а просто внимательно смотрела по сторонам.

Вскоре впереди мелькнуло поваленное дерево у оврага. За ним, я помнила, должен был быть куст кизила, а за ним — тропа. Я благодарно потрепала игреневую по холке, и лошадь снисходительно тряхнула головой. Перед оврагом я спешилась и остановилась, выбирая обходной путь. Игреневой не терпелось добраться к кустарнику, и она снова дёрнула поводья. Я строго шикнула на неё.

И тогда заметила — тени за оврагом, на тропе чуть в стороне. Я тут же съехала в низину, грубо потянув лошадь следом. Игреневая недовольно и громко фыркнула. Я обняла её за голову, успокаивающе почёсывая по щекам; всем существом сосредоточилась на звуках с тропы. Ничего не было слышно. Затем — тихое ржание. Следом — моё сердце ушло в печёнки: игреневая заржала в ответ. Я обхватила её морду плотнее, зашептала на ухо испуганным шёпотом какие-то добрые слова. Снова тишина. Но потом громко фыркнула лошадь со стороны тропы, совсем рядом, будто за тем самым кустарником.

— Да нет тут ни черта! — рявкнул раздражённый мужской голос.

Ему ответили издалека: глухо и слов не разобрать.

— Тебе надо, ты и лезь! — снова огрызнулся тот же голос. — Мне осточертело лазать по грёбаным зарослям изо дня в день! Ещё и под дождём! Я тебе не грёбаный лесничий! — Издалека что-то крикнули. — Сам заткнись, — тише отозвался голос.

На несколько секунд воцарилось молчание; я всё держала игреневую и молила её не издавать ни звука.

— Может, грёбаному Айку стоило тогда оторвать свою задницу от стула и пойти самому искать эту чёртову богом забытую хижину, а? — вновь затрещал злобный голос. Игреневая резко дёрнулась, и я почти вцепилась в неё. Ему что-то ответили, и голос смягчился: — Клянусь богом, если эта тварь ещё не сдохла, я её и сам разделаю. — Лошадь наверху снова зафыркала. Голос зазвучал тише, уходя по тропе в сторону: — Охотник сказал, слева от тропы, вот и смотрите влево, идиоты!

Нет, нет, нет, нет, нет…

Я зажмурилась до боли. Вместо темноты увидела Артура — спящего и мирного.

Нет, чтоб вас!

Я потянула игреневую за собой вдоль по оврагу так быстро, как позволяли скрытные шаги. Выбралась из низины и вышла на тропу. Впереди, у куста кизила, дорога как раз изгибалась; из-за поворота не было видно чужаков.

В груди горело. Я стиснула зубы. Забралась в седло. Глубоко вдохнула.

Игреневая, тряхнув гривой, покорно двинулась шагом в том же направлении, что и всадники. Мы миновали поворот, и я увидела их в сотне ярдов впереди — четыре спины с ружьями на плечах. Пятки впились в бока игреневой, поводья натянулись, и лошадь заржала. Всадники тут же встали. Обернулись.

Мгновение ока. Мимолётный взгляд, которого хватило, чтобы мы, посмотрев друг на друга, всё поняли.

Ещё до того, как самый сообразительный из них распахнул рот для яростного: «Она!», я резко развернула игреневую и хлестнула поводьями. Лошадь сорвалась с места, быстро переходя на галоп, и весь мир сузился до одной-единственной лесной тропы. Гулкий стук сердца в ушах смешался с дробью копыт за спиной.

Артур…

Мой милый Артур…

Я могу лишь бежать, а ты…

А ты будь счастлив. Пожалуйста.