Сказки для Пети (джен)

Вечер на Моховой окрасился в цвета театральных кулис. Тарас Петрович, вернувшийся из «Аквариума», где давали новые ленты братьев Люмьер, выглядел как человек, прикоснувшийся к великой тайне и тут же нашедший в ней лазейку для мошенников. С собой он притащил свёрнутую в трубку афишу, пахнущую свежей типографской краской.

Петя, уже облачённый в ночную рубашку, нетерпеливо колотил ладошкой по колену отца, требуя новой порции «правды в сказочной обёртке».

— Ну, слушай, Пётр Тарасович, про чудо дивное, что в наш город заморские гости завезли, — начал Тарас, и глаза его азартно блеснули. — Прозвали то чудо «Синематографом», а по-нашему — «Ловцом Теней». Смастерили мудрецы ящик чёрный, внутри которого солнце маленькое горит, и научились они жизнь живую на ленту тонкую наматывать.

Настя, только что разлившая чай, замерла с фарфоровым сливочником в руке, прислушиваясь.

— И жил-был в нашем же городе один Лицедей, по фамилии… скажем, Комедиантов. Великий был мастер обличия менять да чужие повадки перенимать. Так искусно он в лицах представлял, что мудрецы заморские ахнули и позвали его в своих картинах эту жизнь изображать. Но была у него страсть пагубная — не к славе, не к аплодисментам, а к эклерам сливочным да трубочкам с помадкой из лавки кондитера Филиппова. О той страсти весь Невский знал: Комедиантов за помадку сахарную мог и честь продать, и роль забыть.

Тарас округлил глаза, изображая невероятный аппетит, и Петя невольно облизнулся.

— И вот, Петенька, в один ясный полдень, когда солнце стояло в самом зените и тени под ногами были короткие, как заячьи хвостики, лавку Филиппова обчистили. Исчезли три подноса лучших эклеров с кремом сливочным да корзинок с малиной — ровно ветром сдуло! Хозяин лавки в слёзы, кричит: «Когда соборные часы двенадцать били, вор в окно выскочил! Лицо знакомое, артистическое!». Приходит Добрый Мо́лодец к Комедиантову, — Тарас грозно нахмурил брови, — а тот сидит в своём номере, крем сливочный с усов слизывает и хохочет: «Не я это! Я в тот час на Каменном острове в кинокартине снимался! Вот вам документ документальный, глазом механическим запечатлённый!».

Тарас взял со стола афишу и развернул её перед Петей, как вещественное доказательство.

— Достал Лицедей ящик чёрный, внутри которого солнце маленькое горит, ленту в него заправил, ручку покрутил — тыр-тыр-тыр! — и на белой простыне на стене сад ожил. И наш артист в том саду прогуливается, тростью машет, а на часах соборных — аккурат полдень! Вроде бы — алиби железное, против техники не попрёшь!

Петя на секунду даже застыл, поражённый мощью механического свидетеля.

— Но Добрый Молодец не зря в училище физику и естествознание изучал, — Тарас подмигнул Насте, а Петя сосредоточенно нахмурился, чувствуя, что Молодца так просто не проведёшь.

— Глядит он на экран, и глаз его за примету зацепился. Комедиантов-то на плёнке стоит, а тени от него — длинные-длинные, как оглобли у извозчика, и ложатся они на восток, как бывает только перед самым закатом, когда солнце к земле клонится.

Тарас пододвинул к себе лампу и показал пальцами на скатерти, как удлиняется тень от чашки под её светом.

— «Помилуй, артист», — говорит ему Молодец. — Тарас вдруг резко ткнул пальцем в сторону стены, указывая на воображаемый экран. — «В полдень-то, когда пирожные из лавки улетели, солнце над самой головой стоит, и тени под ногами должны быть короткие, маленькие, будто человек на чёрный блин наступил. А у тебя на плёнке солнце вечернее, заходящее! Ты это кино вчера снимал, на закате, а сегодня нам за правду выдаёшь! Да и ветер меня надоумил: в полдень у прохожих шляпы с голов срывало, деревья до земли гнулись, а у тебя в кино — ни один листик на кусте не шело́хнется, и фалды фрака висят неподвижно, будто из чугуна отлитые. Жизнь-то на ленте замерла в тишине вчерашнего дня!»

Петя восторженно икнул и во всю силу хлопнул ладошкой по афише, явно празднуя победу логики.

— Тут Лицедей и повалился в ноженьки: «Виноват, — говорит, — эклеры больно вкусные были!». Так Добрый Мо́лодец этого «артиста» и прихлопнул, пока он остатки улик — крем сливочный да малину — с усов не стёр. Попытался хитрец перехитрить время, да не совладал с астрономией и погодой. Помни, Петя: аппарат в плохих руках обмануть может, а солнце и ветер — никогда. Они на службе у правды состоят!

Настя рассмеялась, отставляя сливочник, искренне восхищённая такой стихийной экспертизой мужа.

— Ну, Тарас, ты и синематограф в пособники злодеев записал! — воскликнула она. — Но ведь технология эта — великое будущее! Скоро мы сможем лекции лучших юристов мира смотреть, не выезжая из Петербурга.

— Будущее-то великое, — согласился Тарас, поднимая засыпающего Петю и прижимая его к колючей щеке. — Только смотря в чьи руки попадёт.

Петя, удовлетворённый торжеством знания над обманом, окончательно закрыл глаза, уносясь в сон, где маленькие поезда увозили коробки с эклерами в закат с длинными-длинными тенями.

* * *

В детской наконец всё окончательно стихло. На кухне, под уютное ворчание остывающего самовара, Тарас и Настя сидели друг против друга. Лампа бросала неровный свет на их лица, и в этом полумраке старые раны и вечная нежность переплетались в один причудливый узор. Сегодняшняя сказка невольно напомнила им о прошлом.

— А помнишь, Настенька, Тимченко с его кинетоскопом? — негромко спросил Тарас, помешивая ложечкой в чашке, словно пытаясь выловить из чая образы прошлого. — Как он нас тогда запечатлел? Ты, я, Ухов с Перетрухиным...

Настя чуть улыбнулась, глядя в тёмное окно, где в оконном стекле отражался их тихий мир. Тарас замер, любуясь ею — в неверном свете она казалась точь-в-точь той девушкой с плёнки.

— Девяносто шестой год… Лето, наш участок, урядницкая… Тимченко тогда не просто движение заснял, — сказал он, и голос его чуть дрогнул. — Он момент поймал, когда Добрый Молодец свою судьбу нашёл. Моё предложение, твоё согласие… Я тогда думал, что теперь-то всё — впереди только счастье…

Настя медленно перевела на него взгляд, и улыбка её стала почти прозрачной.

— Да, счастье… А потом ты уехал в свой Архангельск и пропал на два года. Совсем… Ни слова, ни строчки. А я всё равно ту ленту хранила в коробочке из-под пудры. Смотреть её было не на чем... Я просто разматывала её перед лампой и по кадрам разглядывала. На третьем ты ещё хмуришься, на пятом — улыбаешься, а на восьмом… на восьмом я тебя в щёку целую.

Она замолчала, прикусив губу, и на мгновение стала той самой брошенной невестой, у которой от всей любви остался только метр целлулоида.

— Это было моё единственное доказательство, что всё это я себе не выдумала, — добавила она почти шёпотом. — Что ты и вправду…

Тарас тяжело вздохнул. В этом вздохе было всё: и старая вина, и горечь от собственной глупости, и радость от того, что он наконец здесь. Что они снова вместе.

— Дураком я был, Настя. Гордецом и дураком. До конца поверить не мог, что ты меня любишь, а не мой мундир.

Настя вскинула голову. В её глазах на миг промелькнула та давняя, острая обида — гнев на его решение уехать без неё, лишив её права быть рядом, горькая память о годах, прожитых в разлуке.

— Сказала бы я тебе, Добрый Молодец, кем ты тогда на самом деле был… — она на мгновение поджала губы, сдерживая едкое слово. — Да слишком хорошо воспитана для этого.

Тарас виновато потупился, разглядывая трещинку на блюдце. Весь его азарт, с которым он разоблачал театрального вора, испарился без следа.

— Прости, Настя. Опять я что-то не то сказал, да? Опять меня куда-то не туда понесло с этими воспоминаниями… снова разбередил всё…

Настя долго молчала, глядя на его по-детски виноватое лицо. Она видела, как он неловко пытается её успокоить, унять эту старую боль, пододвигая ей поближе сахарницу, словно это могло подсластить два года разлуки. Она глубоко вздохнула и мягко положила ладонь на его тяжёлую руку.

— Оправдание принято, — её голос снова обрел привычную теплоту, хотя нотка горечи в нём осталась. — Но имей в виду… по законам сердца срок давности за такое не истекает. Защита настаивает на возмещении морального ущерба. Придётся тебе теперь до скончания веков мне сказки рассказывать. И обязательно — с хорошим концом. Никаких больше «уехал и исчез».

— Слушаюсь, Анастасия Андреевна, — серьёзно ответил Тарас, накрывая её ладонь своей и сжимая пальцы. — По всем пунктам обвинения вину признаю полностью. К пожизненному счастью приговорён. Без права на обжалование, помилование и любое другое досрочное освобождение.

* * *