Сказки для Пети (джен)

Вечер на Моховой выдался сизым и тихим, из тех петербургских вечеров, когда город за окном затихает, окутанный влажной дымкой, а в доме каждый шорох кажется значительным. В детской, оклеенной обоями с изображениями фрегатов и облаков, горела лишь одна лампа под зелёным абажуром. В глубоком кресле-качалке, которое жалобно поскрипывало под его весом, восседал Тарас Петрович. На груди, затянутой в золотистый шёлковый халат, уютно устроился Пётр Тарасович.

Малыш, уже облачённый в длинную ночную рубашку, сосредоточенно теребил тяжёлую золотую цепь отцовских часов, а Тарас, придерживая сына ладонью, завёл свою ежевечернюю «сказку».

— Ну слушай, брат Пётр, — начал он низким, вибрирующим голосом, от которого у младенца сладко замирало в животе. — В некотором царстве, в Литейном государстве, жил-был один Змей Горыныч о трёх головах. И звали те головы — Сенька Кривой, Ванька Беспалый да Пашка-Архангел, хотя ангельского в нём было меньше, чем в твоём ночном горшке.

Настя, стоявшая в дверях и прислонившаяся к косяку, прикрыла рот ладонью, чтобы не рассмеяться. Она узнала «сказку» — это был подробный отчёт о задержании банды налётчиков на ювелирную лавку «Фаберже» двухлетней давности.

— И вот, значится, решили эти супостаты сокровище из пещеры каменной умыкнуть, — продолжал Тарас, округляя глаза и делая страшное лицо. — Пещера та была не простая, а с витринами зеркальными да замками немецкими. Залезли они туда под покровом ночи, мешки набили самоцветами, да только не знали они, что в той же сказке жил-был Добрый Молодец... Ну, положим, не такой уж молодой и добрый, зато в мундире с погонами и со свистком волшебным.

Петя замер, открыв ротик и глядя на отца с благоговением.

— Выходит, значит, Молодец этот из засады, — Тарас картинно изобразил прыжок, отчего кресло опасно накренилось, — и говорит им голосом громовым: «А ну, ироды, предъявите содержимое ваших мешков, а не то применю силу богатырскую согласно статье сто шестнадцатой!». Сенька Кривой в кусты, Ванька Беспалый — под телегу, а Пашка-Архангел нож достал, булатный, из напильника переточенный...

— Тарас! — не выдержала Настя, делая шаг в комнату. — Ты зачем ребёнку про заточки рассказываешь? Расскажи про колобка или про репку.

Тарас обернулся, и в его глазах вспыхнул тот самый неистребимый озорной огонёк.

— Настенька, помилуй! Какой колобок? Пётр Тарасович — будущий защитник правопорядка. Ему репка в суде не поможет. Ему нужно знать тактику ведения ближнего боя. Так вот, Петя... Вижу я — замахнулся злодей. А я его — хвать за кисть, да приёмом архангельским, дедовским, через бедро-то и перекинул! Грохнулся он об мостовую, аки мешок с овсом, и всё его злодейство враз и кончилось. Прилетели тут гуси-лебеди в серых шинелях, надели на супостатов «браслеты» стальные, неразрывные, и повезли их в терем каменный, где окна в клеточку, а небо в полосочку.

Петя восторженно икнул и попытался схватить отца за нос, явно одобряя финал «сказки».

— А Молодец тот, — Тарас нежно прижал сына к себе, — пошёл домой, к своей Настасье Премудрой, которая в ту пору в Парижах право изучала, да и принёс ей вместо цветов букет из протоколов обыска. И жили они долго и счастливо, пока не появился у них маленький Богатырь, который теперь спать должен, а не за отцовские усы дёргать.

Настя подошла к креслу и опустилась на подлокотник, кладя голову на плечо мужа. Её тонкие пальцы на мгновение зарылись в густую шевелюру Тараса, а затем соскользнули ниже, поправив сбившийся ворот его халата. Наклонившись к самому лицу, Настя чуть заметно коснулась губами щеки, колючей от вечерней щетины, и прошептала, глядя в его смеющиеся глаза:

— Про «архангельский приём» ты загнул, Тасенька. В рапорте, помнится, значилось обычное задержание при сопротивлении... Но за статью сто шестнадцатую — хвалю, знание материального права у Доброго Молодца на высоте.

Она перевела взгляд на сына. Пётр Тарасович уже окончательно сдавался сну: его пухлая ручонка выпустила золотую цепь, а голова уютно вмялась в отцовское плечо. Настя осторожно, стараясь не разбудить, просунула свои ладони под мышки малыша.

— Ну всё, Богатырь, — прошептала она, забирая сонного Петю из рук Тараса. — Пора в люльку. Завтра папа расскажет тебе сказку о том, как Добрый Молодец проводил дознание по делу о контрабандной пушнине.

— А что? — Тарас поднялся, потягиваясь так, что захрустели суставы. — Поучительная история. Между прочим, там был очень тонкий юридический нюанс с таможенными пошлинами, Анастасия Андреевна. Тебе бы понравилось.

На следующий вечер Петербург завалило тяжёлым, мокрым снегом. Ветер бился в окна на Моховой, выл в печных трубах, но в детской было тепло и пахло яблочной пастилой. Тарас Петрович, сменив мундир на тот же уютный шёлковый халат, вновь занял свой пост в кресле-качалке. Петя, предвкушая продолжение вчерашнего триумфа, уже не тянулся к часам, а требовательно хлопал ладошкой по колену отца.

— Терпение, Пётр Тарасович, следствие суеты не терпит, — Тарас Петрович степенно поправил усы и начал. — Так вот… В некотором царстве, в Портовом государстве, у самого синего… вернее, Белого моря, стоял терем каменный — Таможней звался. И служили там люди государевы, что стерегли границы от лихих людей и товаров заветных, налогами не обложенных.

Настя, сидевшая у столика и разбиравшая юридические конспекты, подняла голову и лукаво прищурилась.

— И вот, значится, — продолжал Тарас, понизив голос до заговорщицкого шёпота, — прознал Добрый Молодец, что объявился в тех краях оборотень. Звали его в узких кругах Запечным Сверчком, а по паспорту — купцом второй гильдии Еремеевым. Решил этот Сверчок обвести вокруг пальца саму Матушку-Казну. Взял он три короба соболей сибирских, пушистых да драгоценных, и решил их выдать за шкурки кролика домашнего, обыкновенного, коим цена в базарный день — медный алтын.

Петя сочувственно шмыгнул носом.

— Да, брат, дело серьёзное, — кивнул Тарас. — Ежели соболь за кролика сойдёт, то пошлина в казну потечёт не рекой полноводной, а тонким ручейком, на который даже свисток новому городовому не купишь. Приходит Сверчок к весам, глазки прячет, усиками шевелит и бумагу казённую суёт: «Пиши, мол, человече, — кролик это весенний, линючий, для подбивки мужицких тулупов предназначенный».

— И что же Молодец? — не выдержала Настя, откладывая перо.

— А Молодец наш, — Тарас выпрямился, — хоть и был с виду простоват, но в мехах понимал поболе любого скорняка. Глянул он на «кролика», погладил мех против шерсти — а тот искрится, играет, в руке тает. И говорит он купцу ласково так, по-отечески: «Ты, Еремеев, видать, в зоологии не силён. У твоего кролика лапки отчего-то соболиные, и хвост по международной классификации на три рубля золотом тянет».

Тут Сверчок задрожал, стал на нюансы юридические упирать. Дескать, товар транзитный, описью не предусмотренный, и вообще — это подарок для тёщи из сопредельного государства.

— А Молодец ему: «Никак нет, господин хороший. Согласно циркуляру Департамента таможенных сборов от прошлого года, ежели товар по виду и качествам своим явно к ценным породам относится, а в накладных как бросовый значится — подлежит он немедленному аресту до выяснения истинного своего звания. А за попытку подлога — добро пожаловать в сказку про «Казённый дом и дальнюю дорогу»».

Тарас изобразил, как Молодец достаёт огромную гербовую печать. Петя от восторга попытался повторить жест, едва не свалившись с колен.

— И вот тут, Петя, началось самое интересное — дознание по всей форме. Сверчок-то думал, что Молодец его за бороду таскать будет, а тот его чаем напоил и стал вопросы задавать — скучные, тихие, да всё про накладные из Иркутской губернии. И так он его этими вопросами обложил, как охотник зверя в окладе, что запутался купец в своих показаниях, аки муха в паутине. И признал-таки соболей!

Тарас победно посмотрел на жену.

— Вот видишь, Анастасия Андреевна, — интеллект и знание параграфов! В итоге — конфискация, штраф в тройном размере и похвальный лист в личное дело Доброго Молодца.

— А соболей-то куда? — улыбнулась Настя. — В казну?

— В казну, — подтвердил Тарас, укладывая засыпающего сына на плечо. — Но одну шкурку, говорят, Молодец себе всё же выхлопотал… Хотя нет, это уже из другой сказки, за которую прокурор по головке не погладит.

Он осторожно поднялся, прислушиваясь к мерному сопению сына. Петя окончательно сдался в плен Морфею, убаюканный басовитым рокотом отцовского голоса и сказкой о пушных аферах. Малыш посапывал, едва заметно дергая во сне пальчиками, словно всё ещё пытался ухватить за хвост призрачного соболя из отцовского рассказа. Тарас аккуратно переложил сына в колыбель, подоткнул байковое одеяло и на цыпочках отошёл к окну, где Настя уже гасила лишние свечи.

— «Выхлопотал шкурку», говоришь? — шёпотом переспросила она, поправляя выбившийся золотистый локон. — Смотри, Тарас, дошутишься. Ты же знаешь, что по Уложению о наказаниях за подобные «сказки» полагается лишение чинов и прав состояния. А за недонесение — и жене перепадёт. Помнишь, что гласит статья 374-я за лихоимство? «Яже аще кто из служащих…»

— Помню, Настенька, помню наизусть, — Тарас обнял её за талию и повёл к дверям детской, обдавая ароматом табака и яблочной пастилы. — «…примет дары или иные выгоды…». Полно тебе. Мой Молодец — парень честный. Шкурку он не украл, а купил на наградные, что за поимку того самого Сверчка получил. По всем правилам купил, на честные деньги. Так что соболь у него — самый что ни на есть законный.

Он лукаво взглянул на супругу, и та, не выдержав, тихо рассмеялась, уткнувшись ему в плечо.

— Ладно уж, сказочник. Идём чай пить, пока самовар не остыл.

После недолгой оттепели зима вновь вернулась в Петербург. За окном валил снег. Тарас Петрович задержался в Департаменте — по слухам, на Фонтанке разбирали сложное дело о краденых векселях, и в детской на Моховой сегодня командовала Анастасия Андреевна.

Она сидела в кресле-качалке, грациозно выпрямив спину. В руках у неё не было ни золотых цепей, ни орденов, зато на столике под зелёным абажуром лампы белела стопка аккуратно исписанных листов. Петя, привыкший к тому, что вечернюю сказку обычно рассказывает отец, недоумённо перебирал пальчиками край кружевного подзора. Он то и дело поглядывал на дверь, ожидая появления Тараса, и смотрел на маму со смесью любопытства и лёгкого подозрения: неужели сегодня всё будет иначе?

— Ну что, Пётр Тарасович, — Настя улыбнулась, и её серо-зелёные глаза блеснули в полумраке. — Сегодня папа сражается со злом на службе, а мы с тобой разберём случай деликатный и, я бы сказала, процессуально безупречный. Слушай сказку о «Невинном Отроке и Жар-птице».

Она поправила одеяльце и начала тихим, певучим, но очень чётким голосом:

— В некотором царстве, в Василеостровском государстве, жил-был Отрок. Лицом пригож, помыслами чист, но вот беда — оказался он не в то время и не в том переулке. Пропала из лавки колониальных товаров заморская диковина — музыкальная шкатулка с Жар-птицей. И все стрелы подозрения пали на Отрока. Хозяин лавки заявил, что вещь исчезла с без четверти до полудня, пока он дома обедал. А стражники припомнили: видели Отрока неподалёку примерно в то время, когда лавка стояла пустой. И что-то подозрительно блестящее прятал он под полой кафтана.

Настя замолчала и подалась вперед, чтобы поправить сбившуюся под головой сына подушку.

— Схватили Отрока стражники, — всё так же спокойно продолжила она, возвращаясь в кресло и едва заметным жестом разглаживая край скатерти на столике, — и привели в терем к суровому Воеводе. Тот уже и грамоту приготовил: «Виновен, мол, по всем статьям».

На этом месте папа бы вскочил и закричал: «Ату его!», но мама сидела неподвижно. И Петя тоже притих, прислушиваясь к другому, отличному от отцовского, ритму сказки.

— Но Отрок не оробел. Он знал одно слово волшебное, которое сильнее любого меча — Алиби.

Настя произнесла это с таким почтением, что малыш даже перестал жевать край своего одеяльца.

— Би-би? — подал голос Петя, пробуя на вкус незнакомое слово.

— Именно, сынок. Алиби — это когда ты можешь доказать, что пока птица из лавки улетала, ты в другом месте кашу кушал. Стал Отрок свидетелей призывать. Первый — дворник Тихон. Тот подтвердил, что в час кражи Отрок не у лавки обретался, а у колодца воду брал, и так старательно, что все сапоги промочил. Второй свидетель — старушка-процентщица с третьего этажа. Она хоть и ворчлива, но глаз имеет острый — видела она нашего Отрока, когда тот ей поклонился, аккурат когда на часах собора полдень пробило.

Настя назидательно подняла палец. Петя попытался скопировать её жест, но палец почему-то попал в рот.

— Но Воевода-то хитрый! Говорит: «Мало ли что дворник видел, может, он спал на ходу?». И вот тут наш Добрый Молодец — защитник Отрока — достал главный козырь. Оказалось, что в без восьми полдень — в самый разгар кражи — Отрок в аптеку заглянул и рецепт там оставил. О чём аптекарь сделал запись в журнале с указанием точной даты и времени! И никак за эти восемь минут Отрок не успел бы до лавки добежать, замо́к вскрыть, а в полдень старушке на другом конце острова поклониться. А «блестящее» под кафтаном оказалось простой жестянкой с леденцами, которую он купил в той аптеке на сдачу.

В этот момент дверь детской тихо отворилась и появился Тарас Петрович — уставший, в шинели, припорошенной мокрым снегом, но с неизменной улыбкой под усами. Петя обрадовался, увидев его, и замахал ручками. Тарас замер и прижал палец к губам, подмигнув сыну.

— И что же, — шёпотом продолжил он, включаясь в игру прямо с порога, — оправдали Отрока? Неужто Воевода протокол порвал?

— Оправдали, — серьёзно кивнула Настя, не оборачиваясь. — Ибо против совокупности свидетельских показаний и веского письменного доказательства никакое предубеждение не устоит. Отрока отпустили, а настоящим вором оказался дрессированный енот заезжего циркача… Но это уже по части твоих фантазий, Тасенька.

Тарас подошёл ближе, мягко положил руку на плечо жены и заглянул в колыбель. Петя, окончательно запутавшись в юридических терминах, но удовлетворённый счастливым концом и появлением отца, сладко зевнул, повалился на бок и закрыл глаза.

— Ну, Анастасия Андреевна, — вполголоса проговорил Тарас, — ну и сказочки у тебя. Никакой погони, ни одного выстрела в воздух… Зато какая доказательная база! Думаю, из Петьки выйдет отличный товарищ прокурора.

— Или блестящий адвокат, — парировала Настя, поднимаясь. — Иди мой руки, «Мо́лодец». Самовар уже дважды закипал. Расскажешь мне про свои векселя, только чур — без лихих наездов и сказок о подделке печатей на коленке. По фактам.

Тарас Петрович, задержавшийся в департаменте из-за срочного донесения, вернулся домой позже обычного — уставший, с красными от холода щеками, но с неизменным сиянием в серых глазах. Он ещё не снял мундир, и серебряное шитьё на его воротнике тускло поблескивало в свете лампы. Пока он отогревался в столовой, туда, по-пластунски преодолевая ворс ковра, приполз Петя под присмотром матери.

— Ого! Посмотрите на этого шпиёна! — Тарас Петрович, отставив чашку, подхватил сына и поудобнее устроил его на коленях. — Что, Пётр Тарасович, мама тебе вчера сказывала, будто бумага с печатью — это стена каменная? Будто если в документе написано «был в Москве», то в Петербурге тебя и духом быть не могло?

Анастасия Андреевна присела напротив, поправляя кружевной воротник домашнего платья. Принесённую с собой книгу в дорогом переплёте — недавнее издание по египтологии — она положила на стол, отодвинув вазочку с пастилой, и раскрыла на закладке, надеясь урвать десять минут чтения, пока муж возится с Петей. На белоснежной матовой бумаге была видна искусная литография: шакалоголовый бог Анубис опускал на чашу весов страусиное перо Истины, уравновешивая его с сердцем умершего.

— Положим, Тася, я говорила о незыблемости алиби. Если оно подтверждено свидетелями и письменными доказательствами, то для следствия это — истина в последней инстанции. Весомый, неоспоримый факт. Разве нет?

Тарас, только что делавший Пете «козу», покосился на иллюстрацию. Он прищурился, потянулся за пастилкой и, разломив кусочек, усмехнулся.

— Весомый, говоришь? Ну, слушай тогда, брат Петя, сказку о «Хитром Горине и комочке Правды». Жил-был в нашем граде один пройдоха, по фамилии не то Орлов, не то Соколов… — Тарас щёлкнул ногтем по краю раскрытой страницы. — Назовём его для важности Гориным* * *

Задумал этот Горин у своего компаньона векселя выкрасть, да так, чтобы ни одна ищейка на него и тявкнуть не посмела. А компаньон жил в Гатчине, в доме уединённом.

Придерживая сына одной рукой, Тарас взял со стола чайную ложку и медленно повёл ею по скатерти, изображая движение поезда.

— Купил наш Горин билет на вечерний поезд до самой Варшавы. И не просто купил, а в вагоне первого класса рассыпался в любезностях: проводнику на чай дал, у соседа по вагону табакерку попросил, в ресторане заказ сделал на час вперёд. По всем бумагам выходит — едет человек в Европу, любуется видами, кофе пьёт. Проводник готов под присягой подтвердить: «Господин Горин из купе №4 не выходил, дверь на засов заперта была».

Петя, заворожённый блеском ложки, замер, не сводя глаз с отцовской руки. Настя же смотрела не на ложку, а в лицо мужа, ожидая подвоха.

— Но вот тут, сынок, и кроется дьявольское лукавство, — голос Тараса стал вкрадчивым. — Поезд-то наш в Гатчине делает техническую остановку на две минуты — воду в котёл залить. Горин, как акробат цирковой, из окна купе выпорхнул, по путям проскользнул, а там его уже ждал лихач на быстроногом рысаке. Пока поезд паром пыхтел да колёса в обход Гатчинских болот крутил, Горин на извозчике долетел до дома компаньона, дело своё чёрное сделал, векселя прибрал и — внимание, Анастасия Андреевна! — на следующей станции, где поезду до́лжно будет полчаса под парами стоять, он уже тут как тут и этого «Железного Коня» дожидается.* * *

Тарас резко стукнул ладонью по столу, изображая финал манёвра. Петя от неожиданности подпрыгнул на его колене, а затем серьёзно выпятил нижнюю губу и изо всей силы хлопнул ладошкой по скатерти в ответ, подражая отцу. Блестящая ложка, лежавшая на блюдце, тонко звякнула.

— Ого! Ишь ты, как развоевался! — хохотнул Тарас, подхватывая сына удобнее. — Ну и вот. Горин наш в свой вагон с другой стороны забрался, в купе своё прокрался, дверь изнутри опять запер и в колокольчик звонит: «Где мой кофе, любезный? Что-то долго не несут!». Проводник влетает, кланяется, кофе ставит и думает: «Весь путь барин на месте сидел, никуда не отлучался». И в билете его — дырочка прокомпостирована, и свидетелей — целый вагон. Идеальное алиби! Чистая юридическая правда!

— И как же ты его раскусил, Добрый Молодец? — улыбнулась Настя. — Ведь по твоему рассказу — он всё предусмотрел.

— А сгубила его его же хитрость, Петенька. Чтобы успеть обернуться, пока поезд воду пьёт, Горин нанял самого дорогого лихача на рессорном экипаже. Но тот за двойную плату так торопился, так разогнался, что не вписался в поворот, да и застрял в придорожной канаве. Горину пришлось самому из пролётки выпрыгивать и оттуда её выталкивать, — Тарас рассмеялся. — Когда мы его в Варшаве-то встретили, он всё на свой пробитый билет указывал: «Я, мол, в поезде был, вот и дырочка, и проводник подтвердит». А я гляжу под стол — на сапогах его лакированных, дорогих, прямо между каблуком и подошвой, кусок красной глины застрял. А глина такая — жирная, багровая — только в одном месте в округе встречается: аккурат по дороге к тому дому в Гатчине, где кража случилась. Там потом и отпечаток его каблука обнаружили. Приметный такой, с рисунком львиной лапы. Вильгельм Карлович всё сфотографировал и в протокол занёс.

Тарас перевёл взгляд на раскрытую книгу и ткнул пальцем в изображение весов на картинке, а затем назидательно поднял его, почти касаясь носа сына.

— Видишь, Пётр Тарасович? У древних египтян на одну чашу клали сердце, а на другую — пёрышко Истины**. Если сердце было полно грехов, то оно перевешивало. Так и у Горина: всё его «чистое» алиби — с поездом, кучей свидетелей, пробитым билетом — оказалось лишь огромным куском лжи, который потянул его вниз.

А ещё запомни, брат: преступник может обмануть и часы, и кондуктора, но он никогда не сможет обмануть саму землю, по которой ходил.

Петя, словно поняв мораль истории, решительно схватил отца за палец и радостно взвизгнул.

— Ну всё, Тарас-следопыт, — Настя поднялась, забирая сына. — Твоя «гатчинская глина» сегодня победила мой «аптекарский рецепт». Но это — случайность. Улика, которую ты нашёл, — это подарок судьбы, а не торжество метода. Так что учти — в следующий раз я подберу дело с более тщательной экспертизой.

Но тут Настя вдруг остановилась, качнула притихшего Петю и спросила:

— Погоди, погоди, Тася. А почему именно на Горина подозрение пало?

Тарас, уже успевший расстегнуть две верхние пуговицы мундира и с наслаждением вытянуть ноги, замер. Он посмотрел на жену — та стояла вполоборота, прижимая к себе Петю, и глядела на него с тем самым прищуром, который в юридических кругах называли «аналитическим сомнением».

— Действительно, Тарас, — Настя чуть качнула головой. — Если алиби было столь безупречно, а Горин — столь любезен и щедр на чаевые, с чего бы следствию вообще пришло в голову проверять его сапоги? Это ведь не логично. Должна быть зацепка. Что-то, что вывело тебя на след раньше, чем ты увидел грязь.

— О! Зришь в корень, Анастасия Андреевна! Вот сразу видно — юридический ум. Ведь и правда: в поезде несколько сотен пассажиров, в Гатчине — тысячи жителей, а я, стало быть, сразу к господину Горину с его сапогами прицепился?

Тарас весело взглянул на жену. В его глазах, подёрнутых усталостью, снова заплясали искорки того самого охотничьего азарта, за который Настя так его любила. Притянув к себе чашку с чаем, он подмигнул Пете, который, почувствовав заминку в финале, немедленно передумал засыпать. Сделав глоток, Тарас обвёл ложкой в воздухе таинственный круг и продолжил:

— Видишь ли, Петя, в нашем деле есть такая штука — мотив.

Векселя-то в сейфе лежали бланковые. Это, брат, почти как ассигнации: в них имя получателя не вписано. Кто бумагу в банк принесёт, тому и золото в руки. Любой воришка мог позариться! Потому-то следствие и буксовало — кражу легко было свалить на случайного налётчика.

Тарас снова пригубил чай, не сводя глаз с жены.

— Но я-то узнал, что Горин наш в таких долгах, что эти бланковые листы для него — последний шанс не пойти по миру. Чужому вору ещё найти тот сейф надо, взломать его, не подняв шума… А Горин в том доме был своим человеком. Он точно знал, где компаньон прячет ключ. Это был шаг отчаянья: украсть всё и одним махом с долгами покончить.

Тарас отставил чашку и протянул руку к сыну. Настя подошла ближе. Тарас осторожно загнул один палец на пухлой ручонке Пети, который внимательно следил за каждым его движением, и понизил голос до заговорщицкого полушёпота:

— Но не это главное. Главное то, что Горин наш был из породы «слишком старательных» сказочников. Прихожу я к потерпевшему в Гатчину — тот в слезах, волосы всклокочены, сейф разворочен. Спрашиваю: «Кого подозреваете, сударь?». А тот отвечает: «Кого угодно, только не Горина! Он мне вчера из самого поезда, с первой же станции телеграмму прислал: «Лечу, мол, в Европу, скорблю о наших бедах, скоро буду».

— И что же в этом дурного? Телеграмма — это ведь просто знак внимания?

— Вот именно, Настенька! Слишком много внимания. Представь: человек едет за границу, у него чемоданы, проверки, билеты, суета… Станет ли он на первой же кочке выпрыгивать, чтобы телеграмму слать о том, как он «скорбит»? Это, Петя, называется — «закрепление алиби». Горин так боялся, что про него подумают, что заранее начал кричать: «Меня здесь нет! Я уехал! Посмотрите на штемпель!».

Но окончательно он «погорел» на чистой психологии. Когда мы приехали к нему в Варшаву, в гостиницу «де Брюль» — знаешь, что он сделал первым делом, когда я только порог переступил? Он не спросил: «Что случилось?». Он не спросил: «Почему полиция?». Он, не дожидаясь ни единого слова, выложил на стол билет и крикнул: «Меня там не было, я всю ночь в поезде ехал, вот доказательство!».

Анастасия Андреевна понимающе кивнула.

— Excusatio non petita, accusatio manifesta… Оправдание, которого не просили, есть признание вины.

— Именно! — Тарас победно хлопнул по столу. — В юридической науке, для судов наших это, может, и косвенная улика, а для меня — чистая явка с повинной. Если человек, завидев городового, кричит «я не крал булок», значит, булки у него за пазухой ещё тёплые. Так что, Настенька, подозрение пало на него по законам логики, а прихлопнули мы его уже по факту — гатчинской глиной.

Он поднялся, чувствуя, как усталость берет своё.

— Ну, теперь-то следствие окончено? Или у защиты остались вопросы к Доброму Молодцу?

Настя улыбнулась, и, окончательно направляясь к дверям с притихшим сыном, мягко коснулась плеча мужа, стирая невидимую пылинку с серебряных нитей воротника.

— Психолог ты мой доморощенный… Иди уже, снимай мундир да есть садись. И не вздумай говорить, что и я подозрительно добрая, раз тебе ужин согрела.

— Ну, в твоём случае, Анастасия Андреевна, мотив ясен, — Тарас поцеловал жену в лоб, провожая её взглядом. — Хочешь поскорее спровадить мужа, чтобы в тишине свои латинские дигесты штудировать!

* * *

трасология — наука о следах.

** да, Тарас Петрович знаком не только с Клеопатрой, но и с древнеегипетскими богами).

* * *

если вам кажется, что вы уже встречали сюжет о создании алиби с помощью поезда, то вам не кажется).

* * *

Гор — в древнеегипетской мифологии бог с головой сокола, сын Осириса.

Вечер на Моховой опустился синий, густой, расшитый серебром первых звезд. В детской, освещенной лишь мягким светом зелёного абажура, Пётр Тарасович, серьёзный и крепко сбитый, как боровичок, сидел в кровати, вцепившись пухлыми ручонками в прутья, и во все глаза глядел на отца.

Тарас Петрович, избавившись от тесного мундира и оставшись в одной белоснежной рубахе с расстёгнутым воротом, примостился на низком табурете рядом. Его тень плясала на стенах, превращая обычную комнату в пространство древней легенды.

— Ну, слушай, Пётр Тарасович, навостри уши, — начал Тарас своим низким, рокочущим голосом, от которого в камине испуганно треснуло полено. — Жил-был в нашем каменном лесу, среди гранитных берегов и туманных болот, один лютый зверь. Звали его Серый Волк, а по паспорту да всем бумагам казённым — Дмитрий Алексеевич Коневский. Ох, и хитер был зверюга! Шкура на нём лоснилась, зубы жемчугом сверкали, а голос был сладкий, будто патока.

Тарас прищурился, и в его глазах блеснул опасный огонёк воспоминаний.

— Не ходил этот Волк с кистенём по большой дороге, нет. Он прокрадывался в светлицы к печальным вдовушкам, пел им песни про вечную луну, а сам, едва хозяйка отвернётся, лапой — цап! — и вытаскивал из шкатулок жемчуга заветные да письма слёзные. А в тёмном своём логове, под покровом ночи, зажигал он свечи бесовские и начинал на станке чудодейственном бумажки печатать. С виду — золото государственное, а на деле — труха волчья, фальшь да обман.

Маленький Петя замер, приоткрыв рот. Настя, стоявшая в дверях, прислонясь к косяку, слушала мужа с лёгкой, грустной улыбкой, качая головой на его вольную интерпретацию их общего прошлого.

— И задумал тот Серый Волк, — продолжал Тарас, понизив голос до шёпота, — заполучить себе самое дорогое сокровище во всём Петербурге. Решил он окрутить Настасью Премудрую, что из-за моря синего, из самой Сорбонны парижской привезла мудрость книжную да красоту невиданную. Вился он вокруг неё вьюгой, цветы заморские дарил, зубы скалил в улыбке фальшивой — всё хотел в своё волчье логово заманить, под венец обманом завести, чтоб разум её светлый туманом окутать, чтоб дел его чёрных не замечала да за другими злодеями охоту не вела. И быть бы этой беде, если бы не угодила Настасья в ту пору в беду ещё большую.

Тарас потянулся и взял Настю за руку, притягивая её ближе к кроватке.

— Забрела Настасья по делам своим учёным в лес дремучий, в логово смрадное Бабы Яги, Злой Травницы. Захотела Яга опоить Настасью зельем ядовитым, усыпляющим, от которого должна была бы упокоиться Настасья на веки вечные. Но прознал про то Добрый Молодец из лесов архангельских. Прискакал он не на коне белом, а на дрожках казённых, вышиб двери дубовые плечом богатырским, так что щепки дождём посыпались. Вступил Молодец со злодейкой в поединок лютый: замахнулась на него Яга клюкой, но он удар отвёл, схватил ведьму за стан костлявый да и швырнул оземь со всей силы — так, что дух из неё — вон! а зелье ядовитое по полу расплескалось. Прижал Молодец Настасью к груди своей могучей и вынес её на руках своих сильных из логова мрачного к свету ясному.

Настя тихо засмеялась, погладив мужа по плечу.

— Оглушил ты её в самом деле знатно, Тарас Петрович, но едва ли этот поединок был настолько... жарким.

— Это было задержание с преодолением сопротивления, — невозмутимо отозвался Тарас и снова повернулся к сыну.

— И когда увидела Анастасия, что за буйным нравом Молодца сердце доброе бьётся, а за голосом громким — правда стоит, выбрала она его, а не Серого Волка. Взревел тогда Волк от ярости, клацнул зубами, да и сгинул в тумане, бумаги свои фальшивые по ветру пустив. С тех пор мы его больше не видели.

Петя восторженно пискнул и замахал руками, явно одобряя финал. Тарас бережно поднял его, вызволяя его из-за прутьев кроватки, и крепко прижал к себе.

— Вот и сказочке конец, — проговорил он глубоким, мягким голосом, покачивая засыпающего ребёнка. — А кто слушал — тот будущий следователь первого разряда. Спи, Пётр Тарасович. Волки нынче в лесу тихие, папа их всех пересчитал и по протоколу оформил.

Он осторожно уложил Петю обратно, накрыл его одеялом и, убедившись, что наследник спит, наконец выпрямился и бесшумно отступил в тень. Обернувшись к Насте, он увидел её протянутые руки.

— Ну что, господин сказочник, — прошептала она, обнимая его за шею. — Всех врагов победил, все дела раскрыл?

— Все, — выдохнул Тарас, подхватывая её за талию и притягивая к себе. — Только одно дело мне не под силу до конца довести. Тебя, Анастасия Андреевна, мне всю жизнь разгадывать придётся. И знаешь… это самое приятное моё расследование.

Вечер на Моховой дышал тишиной, лишь изредка прерываемой далёким перезвоном трамвая да уютным потрескиванием поленьев. В детской, уютно освещённой зелёной лампой, Тарас Петрович поудобнее перехватил руку Анастасии Андреевны, ощущая её тонкие пальцы на своём плече, и вновь обратился к замершему в ожидании сыну. Пётр Тарасович не спешил смыкать глаз, готовый слушать дальше, и отец решил поведать о деле, которое в столичных газетах сухо именовали «Речной тайной», а для маленького Пети оно превратилось в легенду о Подводном Царе.

— Ну, слушай дальше, наследник, — начал Тарас, и голос его загудел низко, как далёкий пароходный гудок, затерявшийся в невском тумане. — Был у нашего города хозяин тайный, в глубинах Невы обитающий. Прозвали его Подводным Царём, а по паспорту — Кривомир Меченый, контрабандист лютый да на выдумки богатый. Соорудил он себе чудо-юдо железное, лодку потаённую, что под водой ходит, рыб пугает да грузы заморские — шелка тонкие да табаки пахучие — мимо таможни проносит.

Тарас изобразил руками, как огромная рыба скользит под волнами. Петя замер, вцепившись в одеяло.

— Ни один патруль его не видел, ни один быстроходный катер догнать не мог. Вынырнет Царь в глухом затоне у Галерной гавани, сбросит тюки драгоценные на берег — и поминай как звали! Снова под воду, в ил да тину, где только раки старые усами шевелят. Задумал он тогда и вовсе дерзость небывалую: выкрасть из казны мешок камней самоцветных, что для короны заморской предназначались, и уйти с ними в самое синее море.

— Но прознал про то Добрый Молодец с острова Васильевского, что на службе государевой глаз не смыкал. Понял он, что за рыбой такой не на лодке гнаться надо, а хитростью брать. Собрал он артель мастеров, велел сковать Сеть Серебряную — из проволоки стальной, калёной, да с крючьями острыми, чтоб ни одна чешуйка железная не сорвалась. Раскинули они ту сеть поперёк течения, под самым мостом Николаевским, и затаились.

Тарас понизил голос до таинственного шёпота:

— Идёт лодка потаённая в темноте речной, мотором ворчит, пузыри масляные пускает. Думает Царь Подводный: «Уйду! Обману стражу!». Да не тут-то было. Запутался винт железный в Сети Серебряной, заскрежетало чудо-юдо, встало намертво посреди Невы. Выскочил тогда Молодец на плот, багром зацепил люк дубовый, рванул на себя — и вытащил Царя Подводного за шиворот на свет ясный, прямо в руки околоточным.

Петя восторженно выдохнул, представляя мокрую и злую «рыбу» в руках Молодца.

— Обернулся тогда Кривомир угрём скользким, хотел в щель ушмыгнуть, да Молодец его — цап! — и в кандалы заковал. И поныне тот Царь в темнице сухой сидит, на воду невскую только через решётку глядит. А самоцветы государственные на месте остались, блестят на солнце, людей радуют.

Тарас поцеловал сына в макушку и осторожно начал поправлять сбившуюся подушку.

— Спи, Пётр Тарасович. Река нынче спокойная, лёд крепкий. Папа лично все проруби проверил, везде караулы расставил. Ни одна рыбина мимо нас не проскочит, ни один краб не проползёт.

Для 1900 года, в котором живут герои, подводная лодка — это не фантазия Жюля Верна, а самая что ни на есть реальность, настоящий «писк» военно-технической моды и повод для жарких споров в Адмиралтействе.

Если маленький Пётр Тарасович, когда подрастёт, спросит отца: «Папа, а правда ли лодки под водой плавают?», Тарас Петрович, отложив свежий номер газеты «Новое время», ответит ему уже не как сказочник, а как чиновник, следящий за прогрессом.

1. Подводный флот Российской Империи

В 1900 году Россия уже активно экспериментирует с «потаёнными судами».

* Лодки Степана Джевецкого: Еще в начале 1880-х годов по заказу Военного министерства было построено целых 50 малых подводных лодок III серии. Они приводились в движение… ногами!

Экипаж состоял из четырёх человек —

одного командира (который находился в центральной части у перископа, управлял рулями и следил за курсом) и трёх матросов-гальванеров (гребцов)(которые располагались в ряд). Собственно, они и крутили, как на велосипеде, педали ножного привода, который вращал гребной винт, развивая скорость 2,5 — 3 узла. Правда, к 1900 году эти лодки уже считались морально устаревшими.

* Защита крепостей и прибрежных вод: Эти лодки стояли на вооружении в Кронштадте и Севастополе. Считалось, что они могут незаметно подплыть к вражескому кораблю и прикрепить мину к его днищу.

2. Мировая сенсация: Джон Голланд

Как раз в то время, когда Тарас рассказывает Пете сказки, в Америке и Европе гремит имя инженера Джона Голланда.

* В 1897-1898 годах он спустил на воду лодку «Голланд №6», которая использовала бензиновый двигатель для хода по поверхности и электромотор для движения под водой. Она стала прототипом для первого класса подлодок ВМС США (USS Holland, принята на вооружение в апреле 1900 г.).

* Это была настоящая революция. Все крупные державы (включая Россию) начали внимательно присматриваться к этим «стальным дельфинам». В 1900 году многие верили, что подводные лодки сделают морские сражения честными, так как огромные броненосцы станут уязвимы перед маленьким «невидимым» противником.

Всего через год, в 1901 году будет заложена российская боевая подводная лодка (под названием «Миноносец № 113»), в 1902 году она будет зачислена в списки боевых судов Балтийского флота под названием «Дельфин», вступит в строй в 1903 году.

Так что Кривомир вполне мог вдохновиться чертежами, украденными с какого-нибудь петербургского завода.

* * *

В 1900 году Петербург жил предчувствием великого и немного пугающего двадцатого века. В кофейнях на Невском, за чашкой кофе или рюмкой ликера, господа инженеры и мечтательные студенты обсуждали проекты, которые сегодня кажутся нам пророчествами.

Если бы Тарас Петрович заглянул в иллюстрированный листок того времени, он бы увидел там не просто мечты, а чертежи «грядущего электрического рая». Эти сюжеты были настолько популярны, что существовали даже знаменитые серии открыток (например, французская «В 2000 году», немецкая «Германия в 2000 году», выпущенная как раз около 1900 г., и более поздняя российская серия фабрики «Эйнем»), изображавшие фантастическое будущее.

1. Подводные города и стеклянные купола

Тогда всерьёз верили, что к середине XX века человечество освоит дно океана.

* Прогулки по дну: Художники рисовали футуристические открытки, где нарядные дамы в корсетах и кавалеры в цилиндрах гуляют по морскому дну внутри прозрачных стеклянных туннелей.

* Подводные отели: Представляли огромные железные залы с панорамными иллюминаторами, где можно пить чай, пока мимо неспешно проплывают киты.

2. «Воздушный извозчик» и небесные пробки

Авиация в 1900 году — это еще огромные, неповоротливые дирижабли и хрупкие планеры, но фантазия уже летела вперёд.

* Личные крылья: Одна из самых популярных идей того времени — индивидуальные летательные ранцы с крыльями, как у летучих мышей. Представляли, как почтальон влетает прямо в окно третьего этажа, а пожарные тушат пламя, зависнув в воздухе.

* Небесная полиция: В журналах рисовали бравых «воздушных патрульных» на маленьких юрких дирижаблях, которые выписывают штрафы за превышение скорости полета.

3. Электрическая кухня и «умный дом»

Женская часть Петербурга, включая Анастасию Андреевну, наверняка обсуждала бытовую магию.

* Самодвижущиеся щётки: Мечтали о пылесосах, которые сами бегают по коврам, и о кухонных машинах, которые чистят картошку и месят тесто нажатием одной кнопки.

* Видеофон: В 1890-х уже грезили о «телефоте» — аппарате, который позволит не только слышать собеседника из Москвы, но и видеть его мутное, мерцающее изображение на матовом стекле.

4. Движущиеся тротуары (trottoir roulant).

Вместо того чтобы бить ноги по булыжной мостовой, инженеры предлагали превратить центральные улицы в бесконечные конвейерные ленты. Вы встаёте на медленную полосу, переходите на быструю и катитесь от Адмиралтейства до Знаменской площади, читая газету.

Эти тротуары были сенсацией Всемирной выставки в Париже в 1900 году, так что в Петербурге их активно обсуждали.

* * *

Нам сегодня трудно в это поверить, но в последний год девятнадцатого столетия Петербург уже вовсю грезил тем будущим, которое ныне стало нашей привычной реальностью.

В эту ночь метель за окнами на Моховой сменилась колючим петербургским морозом. Стёкла заиндевели, превратившись в сказочные витражи, а в детской воцарилась тишина, нарушаемая лишь уютным гулом печи-голландки. Тарас Петрович, пришедший со службы непривычно поздно и совершенно вымотанный дознанием по делу о краже из интендантских складов, прикорнул прямо в кресле, прикрыв лицо свежим выпуском газеты «Новое время».

Петя, вопреки обыкновению, спать не желал. Он сидел в своей колыбели, серьёзно глядя на неподвижную фигуру отца, и периодически издавал требовательный звук, напоминающий скрип несмазанного колеса служебной кареты.

— Тсс, Богатырь, — Анастасия Андреевна бесшумно возникла из полумрака. Она уже сменила стесняющее дневное платье на мягкий домашний халат, а её золотистые волосы были заплетены в свободную вечернюю косу. — Папа сегодня воевал с бумажным драконом в Департаменте, он очень устал. Давай-ка в этот раз сказку скажет мама.

Она присела на край кроватки и взяла пухлую ручку сына в свои ладони. Петя удивлённо затих: сказки от мамы были редкостью, обычно её роль сводилась к строгому надзору за фактической точностью отцовских фантазий.

— Слушай, сынок, сказку о Призраке и Волшебных отпечатках. В некотором царстве, в Двухэтажном государстве, жил-был Боярин. И стал он по ночам кричать дурным голосом, потому что начал к нему Призрак являться — то ли по душу его грешную, то ли за лошадкой его любимой.

Петя насупился, притягивая к себе игрушечную коняшку, а газета на лице Тараса Петровича едва заметно дрогнула — он явно прислушивался.

— А была в те поры в гостях у Боярина одна девица...

— Настасья Премудрая, — раздался хриплый, сонный голос из-под газеты. Петенька раскрыл ротик и покосился на «говорящую» прессу.

— Именно, — Настя едва заметно улыбнулась. — И заметила девица, что Призрак на оконном стекле следы оставил удивительные. Поняла она, что не такой уж он и бесплотный.

Тут Настя наклонилась к самому уху сына, интригуя его тайной:

— Догадалась Настасья, что Призрак этот — вовсе не выходец с того света, а хитроумный лакей Григорий. Он надел белую простыню, встал на ходули и пугал старого Боярина, чтобы тот от страха глаза зажмурил. А Григорий в это время из шкатулок золотые червонцы выуживал. Но на беду свою, лакей в тот вечер варенье вишнёвое на кухне воровал, да пальцы-то и испачкал. Когда он в окно стучал, чтобы Боярина до икоты довести, то прижал пятерню к стеклу и оставил там невидимый поначалу след — кожный узор, какой у каждого человека свой, единственный в мире.

Петя восторженно пустил пузырь, осознав масштаб научных достижений в криминалистике.

— Настасья Премудрая, — продолжала Настя, лукаво поглядывая на замершую газету, — взяла порошок из растёртого угля, посыпала стекло, пёрышком смахнула — и явился ей рисунок пальца, точь-в-точь как сложная карта лесных дорог. Позвала она всех слуг, дворовых да домашних, да и велела пальцы в чернила макать и на бумаге печати ставить. У всех дороги в одну сторону ведут, а у Григория — в другую, аккурат как на окне Боярина!

— Дактилоско́пия! — торжественно провозгласил Тарас Петрович, окончательно сбрасывая газету и являя миру сияющие азартом глаза. — Научный прогресс, Пётр Тарасович! Против него даже самый прыткий Призрак — что муха в сиропе.

— Вот именно, — кивнула Настя. — Григорий-то в крик: «Не виноват я, это нечистая сила подстроила!». Но наш Добрый Мо́лодец — тот самый, что сейчас из-под газеты воскрес — всё везде проверил и нашёл под половицей и ходули, и простыню, и ту самую шкатулку с червонцами.

Тарас поднялся из кресла, потирая затёкшую шею, подошёл к колыбели и осторожно поцеловал сына.

— И жили они после этого долго и в безопасности, — закончил он, поправляя Пете одеяльце. — Потому что Боярин понял: лучше один раз Настасью Премудрую к следствию привлечь, чем год от привидений под подушкой прятаться.

Петя, удовлетворённый тем, что папа «ожил», а вор пойман научным методом, наконец сладко зевнул. Его глазки начали закрываться под мерный шёпот голландки. Настя поднялась и погасила лампу. В комнате светилась лишь едва заметная оранжевая щель поддувала, напоминавшая глаз спящего дракона.

— Пойдём спать, Добрый Мо́лодец, — прошептала она Тарасу, — а то засыпаешь на ходу, а завтра опять на службу.

Она поцеловала мужа в колючую щёку, прижалась к нему лбом. Тарас обнял её за талию, и они тихо, стараясь не скрипеть паркетом, вышли из детской, притворив за собой дверь.

В кухне на Моховой царила вечерняя тишина, прерывавшаяся лишь уютным потрескиванием дров в плите. Петя сидел у отца на коленях, привалившись к его груди. Одной рукой он сосредоточенно теребил мягкий пояс шёлкового халата, то и дело пытаясь засунуть его в рот, а пальцами другой крепко держал отца за руку — словно боялся, что тот исчезнет в вихре очередного расследования.

Тарас Петрович, допив чай, поудобнее перехватил сына. Ручки у Пети освободились, и он тут же принялся рассматривать свои ладошки так, будто пытался разглядеть на них те самые запутанные тропинки, по которым Настасья Премудрая выследила Призрака. Тарас заметил этот жест, улыбнулся и, перехватив взгляд жены, продолжил вчерашний спор:

— Наука — это, конечно, дело почтенное, Анастасия Андреевна, — начал Тарас, понизив голос до своего фирменного «сказочного» регистра. — Против «пальцевых знаков» не попрёшь. Но вчерашний твой Григорий-лакей был простофилей: сам в варенье влез, сам на стекле отметился. А что делать, если вор хитёр, руки моет с мылом и следов, которые твоим порошком выманить можно, вовсе не оставляет? Пока ты будешь со своей дактилоскопией за злодеем бегать, он успеет и на ходулях ускакать, и след запутать. Послушайте-ка лучше сказку о том, как Добрый Мо́лодец одного хитреца безо всяких порошков заставил покаяться. Ловкость рук… кхм… то есть психология и никакого мошенства…

Жил-был в одном петербургском особняке Важный Вельможа. Человек он был добрый, но забывчивый — хранил в ящике письменного стола золотую табакерку, усыпанную яхонтами, подарок самого государя. И вот однажды — ах! — табакерка исчезла. Ни взлома, ни битых окон, ни чужих следов на паркете. Только три человека в те покои вхожи были: повар Елисей, лакей Еремей да камердинер господин Проханов.

Тарас выразительно посмотрел на Петю, который приоткрыл один глаз.

— Пришёл Добрый Мо́лодец в особняк, глядит — все трое стоят, глаза долу, клянутся-божатся, что и пальцем табакерку не трогали. Обыскали их — пусто. Порошка твоего, Настенька, под рукой не оказалось, зато была у Мо́лодца память на человеческие слабости. Знал он, что камердинер Проханов человек набожный и суеверный, как старая нянька. Но уж слишком тот нынче часто крестился да ещё и платочком лоб вытирал, хотя в покоях было и не жарко вовсе.

Тарас встал, подошёл к буфету и снял с полки пустой медный ковшик. Вернувшись к столу, он перевернул его вверх дном и выразительно постучал пальцем по медному боку.

— Собрал Добрый Мо́лодец всех троих в тёмной комнате, поставил на стол вот такой ковшик, — Тарас прищурился. — Только чтоб всё выглядело солидно, он его заранее к делу подготовил: обмотал ручку медной проволокой (которую в комнате с вещдоками позаимствовал), а концы проводов пустил под скатерть к батарее со стеклянными банками. На самом деле банки те были пустые, но в темноте, когда на них падал луч от единственной свечи, они поблёскивали так зловеще, что у настоящего похитителя сразу бы поджилки затряслись. И говорит: «Привёз я из самой Академии наук чудо-машину — «Правдоруб». Работает она на чистом электричестве. Видите провода? Вот по ним оно и бежит. А кто виноватый руку на медь положит, через того ток и пройдёт, и будет звон на весь дом. А кто честен — про того машина промолчит. Заходите по одному в темноту, руку на прибор кладите и ждите знака».

Петя испуганно посмотрел на ковшик, потом на свои ладошки, а Настя лишь понимающе улыбнулась, глядя, как Тарас артистично поводит бровями.

— А на самом деле Добрый Мо‌лодец взял обычную сажу из печи и густо вымазал ею дно ковшика. Зашли они в темноту по очереди, вышли на свет. И что ты думаешь, Петя? У повара Елисея обе руки в саже черны, у лакея Еремея — тоже. А у камердинера Проханова ладони чистые, как белый лист! Стоит, ухмыляется, про себя: «Видите, господин следователь, сломалась ваша машина, не зазвенела под моей рукой!».

Тут Тарас резко выпрямился.

— А Молодец ему и говорит: «Вот тут-то, ты, голубчик, и попался! Нет в этом ковше никакого электричества, это обычная посудина. Честные люди правды не боялись, металла смело касались. А ты, вор, так испугался, что машина тебя выдаст, что побоялся даже кончиком пальца к меди притронуться! Твоя чистая кожа — это и есть твой самый чёрный след».

Петя приложил ладошки к раскрытому ротику и тихонечко пискнул.

— Не бойся, брат Пётр, — Тарас нежно подхватил сына на руки, прижимая к себе. — Честному человеку никакая машина не страшна. У него руки могут быть в саже, а совесть всегда чище снега.

Он встал и начал мерно покачиваться, убаюкивая мальчика. Петя, окончательно запутавшийся в дорогах, «правдорубах» и таинственной саже, обмяк, положив голову отцу на плечо. Его дыхание стало глубоким и ровным. Тарас осторожно перенёс его в детскую, уложил в колыбель и, подоткнув одеяльце, долго стоял в тени, любуясь сыном.

* * *

Когда он вернулся в спальню, Настя уже ждала его, сидя перед зеркалом. Она расчёсывала волосы, и гребень с тихим шорохом скользил по золотистым прядям.

— Электрик ты мой… — негромко проговорила она, поймав его взгляд в отражении. — Опять ты за своё. Всё-таки ты больше веришь в человеческие слабости, чем в научные приборы.

— Я не верю. Я просто знаю, как это работает, — Тарас подошёл сзади и положил ладони ей на плечи. — Приборы можно обхитрить, а вот нечистая совесть — штука предательская, она сама себя выдаст. Надо только уметь вовремя задать правильный вопрос. Ну, или, на худой конец, ковшик на стол поставить…

Он выдохнул и повёл плечами, чувствуя, как затекли мышцы. Скинул халат, стянул через голову рубашку и бросил её на кресло. Настя отложила гребень, повернулась к нему и, потянув к себе, прижалась лицом к его животу.

— Устал? — тихо спросила она.

— Есть немного, — Тарас положил ладонь ей на затылок. — Весь день на ногах. Завтра к восьми на службу, опять отчёты по интендантству…

— Давай-ка спать.

Вечер в детской на Моховой дышал умиротворением. Тарас Петрович, расположившись в кресле-качалке, бережно прижимал к себе Петю. Малыш, воодушевлённый присутствием обоих родителей, никак не желал смыкать глаз, и Тарас, подмигнув стоящей в дверях Насте, заговорил своим особенным «сказочным» баритоном.

— Ну, слушай, Пётр Тарасович, быль про преступление дерзкое и кару неминучую, — начал он, мерно покачиваясь. — Жили-были в одной волости старик со старухою. И решили они из остатков казённого довольствия, по сусекам скребённых да по амбарам метённых, состряпать себе помощника. И вышел у них круглый, румяный, но насквозь криминальный элемент — Колобок.

Тарас сделал таинственное лицо и продолжил:

Едва этот крендель на подоконнике остыл, как проснулся в нём дух вольницы и бродяжничества: прыг с окна — и в бега! Ушёл в самоволку, не предъявив опекунам ни подорожной, ни объяснительной… Катится он по тракту, пыль поднимает, законы империи игнорирует…

Настя, прислонившись к косяку, слушала это вступление с нарастающим изумлением. Она-то ждала привычного «по сусекам поскребла», а услышала чуть ли не завязку уголовного дела. Она иронично покачала головой, и Тарас, заметив это движение краем глаза, вдруг прервал «сказку» для сына и повернулся к жене, явно приглашая её в игру.

— Знаешь, Настенька, — проговорил он, потирая подбородок и переходя на свой «профессиональный» тон, — а ведь если по совести, то сказка про Колобка — это же чистой воды уголовная хроника из жизни бродяг и беспаспортных. Ты только вдумайся в состав преступления.

Настя с интересом взглянула на мужа и скрестила руки на груди, принимая вызов.

— Ну и какой же там состав, господин следователь? Покушение на кражу государственного имущества в виде муки из закромов?

— Бери выше, душа моя! — Тарас воздел палец к потолку, отчего Петя радостно засучил ножками. — Это типичный случай «Ивана, родства не помнящего». Смотри сама: субъект без роду и племени, состряпан кустарным способом из подозрительных остатков сырья. Паспорта нет, регистрации нет, вида на жительство — тем более. Самовольно покинул место постоянного проживания, совершив побег из-под надзора престарелых опекунов. Это же, Настя, чистой воды 950-я статья Уложения о наказаниях — бродяжничество!

Настя прыснула в кулак, представляя Колобка в кандалах и под конвоем.

— И ведь каков злоумышленник! — продолжал Тарас, всё больше распаляясь и активно жестикулируя свободной рукой. — Идёт по лесу, занимается бродяжничеством и бесцельным шатанием. Встречает официальных лиц — Зайца, Волка, Медведя. И что он им заявляет? Вместо того чтобы предъявить документы и объясниться, он им зубы заговаривает, да ещё и в песенной форме, что само по себе — издевательство над следствием! «Я от дедушки ушёл, я от бабушки ушёл…». Это же прямое уклонение от дознания и дерзкое бахвальство своими преступными навыками!

Да и встречные — ничем не лучше!

Вот взять Зайца. По виду — простой обыватель, уши длинные, глаза косые. А на поверку? Соучастник! Видел, как совершался побег, и не доложил в околоток. А Волк? Это же типичный представитель лесного криминалитета, вымогатель и разбойник. Хотел совершить акт насильственного поглощения без санкции прокурора.

Вот Медведь — это уже серьёзный чин, этакий жандармский полковник в спячке. Вышел на дорогу, порядок навести хотел, массовое скопление хлеба пресечь. А этот круглый негодяй и его вокруг пальца обвёл. Ушёл по касательной!

— А Лиса? — спросила Настя, едва сдерживая смех и любуясь тем, как вдохновенно муж «разваливает» народный фольклор. — Она в твоей версии кто? Агент охранки под прикрытием?

— Лиса, Настенька, это классическая «подсадная утка» или, если хочешь, воровка на доверии, — Тарас довольно хмыкнул, изображая лицом и изящными движениями кистей “лисьи” повадки. — Она применила метод психологического давления, лесть и симуляцию потери слуха. Классический приём при производстве дознания по делам о скрывающихся преступниках! И заметь — задержание провела жёстко, при попытке к бегству, с полной ликвидацией фигуранта. Без протокола, без суда и следствия. Просто «ам» — и дело закрыто за отсутствием состава… самого Колобка.

Настя смеялась уже в голос, прижимая ладони к раскрасневшимся щекам.

— Бедный, бедный Колобок… Оказывается, он не просто хлебобулочное изделие, а злостный нарушитель паспортного режима Российской Империи!

Петя, хоть и не понимал ни слова про «ликвидацию фигуранта», видя, как папа размахивает рукой и улыбается, а мама заливается звонким смехом, тоже расплылся в широкой улыбке, засучил ручонками и выдал серию восторженных взвизгов, искренне считая, что история про паспортный режим — лучшая комедия в его жизни.

* * *

— Вот видишь, Настенька! — Тарас победно глянул на жену, подхватил смеющегося сына под мышки и невысоко подбросил его в воздух. — Наследник-то понимает! Гляди, как радуется поимке преступного элемента. У парня врождённое чувство справедливости.

— Скорее уж он радуется тому, какой у него папа — великий актёр погорелого театра, — отсмеявшись, заметила Настя, вытирая слезинку в уголке глаза. — Ох, Тасенька, — протянула она, подходя ближе и поправляя воротник его халата. — Слушать тебя — одно удовольствие, но зачёт по уголовному процессу я бы тебе сегодня не поставила.

Тарас удивлённо приподнял красивую бровь:

— Это ещё почему, Анастасия Андреевна? Изложение верное, диспозиция ясна…

— Изложение-то верное, да только терминология у тебя хромает, — Настя нежно коснулась пальцем его носа. — Ты сказал: «при производстве дознания по делам о скрывающихся преступниках». А ведь в Сорбонне нас учили, что пока вина не доказана и приговор не вступил в силу, субъект именуется «подследственным» или «беглым подозреваемым». Называть Колобка «преступником» до решения суда — это, милый мой, пристрастное ведение дела и нарушение презумпции невиновности.

Тарас на мгновение лишился дара речи, а затем гулко расхохотался, отчего кресло-качалка снова пришло в движение.

— Слышал, Пётр Тарасович? — подмигнул он сыну. — Мама-то у нас — настоящий защитник! Даже для хлебного мякиша адвоката нашла. «Подозреваемый Колобок»... Это ж надо так завернуть!

— Не «подозреваемый», — строго поправила Настя, хотя губы её уже дрожали от улыбки, — а «лицо, находящееся в розыске за нарушение правил паспортного контроля». И Лиса твоя, с её «жёсткой ликвидацией», пойдёт под трибунал за превышение должностных полномочий и сокрытие вещественных доказательств путём их... поедания.

Петя, почувствовав, что родители снова на одной волне, заагукал ещё громче.

— Хорошо, хорошо, сдаюсь, — Тарас театрально приподнял свободную руку в жесте капитуляции. — Признаю поражение перед силой юриспруденции.

— Ну всё, — Настя мягко забрала у отца развеселившегося малыша. — Пора «следственной группе» прекращать прения и расходиться. Богатырь совсем разгулялся, теперь его полчаса укачивать придётся.

Она прижала сына к себе, и Петя, всё ещё вздрагивая от остатков смеха, уткнулся ей в плечо, поглядывая на отца из-за маминой спины. Тарас встал, затянул пояс халата и с довольным видом оглядел свою маленькую «камеру хранения» семейного счастья.

— Ладно, — проговорил он, гася лампу под зелёным абажуром. — Спи, Пётр. А про Лису-провокаторшу мы с мамой в столовой ещё подискутируем. Там у нас как раз «допрос с пристрастием» намечался по поводу десерта к вечернему чаю.

После того как Пётр Тарасович был окончательно убаюкан юридическими перипетиями «дела Колобка», следственная группа в составе Тараса и Анастасии переместилась в столовую. Здесь, под уютным светом лампы, среди запахов ромашки и свежей пастилы, настала очередь Анастасии Андреевны вести следствие. Она неторопливо разливала чай, а Тарас, окончательно расслабившись в своём золотистом халате, предвкушал новую интеллектуальную дуэль.

— Ну что, Добрый Молодец, — начала Настя, ставя перед мужем чашку. — Раз уж ты сегодня разоблачил хлебобулочный криминалитет, позволь и мне предложить тебе сказочное дело, только посерьёзнее. Давай разберём историю господина Жиля де Ре, более известного как Синяя Борода. Но не как страшную сказку для запугивания девиц — моральную сторону и эмоции мы пока оставим за скобками, а как прецедент о нарушении границ частной собственности и превышении пределов необходимой самообороны.

Тарас Петрович отставил пастилку и принял официальный вид, хотя смешинки в серых глазах всё ещё плясали.

— Ну и что ты скажешь в защиту этого «невинно пострадавшего» домовладельца? Какова фабула дела?

— А фабула проста, — Настя присела напротив, обхватив ладонями свою чашку. — Перед нами особняк, являющийся частной собственностью. Владелец, уезжая, передаёт супруге законные права владения и пользования всеми помещениями, за исключением одного. Он выдаёт ей связку ключей — фактически, даёт доступ к секретной информации, но устанавливает жёсткий запрет на вход в конкретную комнату. И вот тут, Тася, начинается самое интересное с точки зрения права. Договор на ограничение права пользования был? Был, пусть и устный. А супруга его нарушила и, наплевав на право собственника на тайну, проникла в запретное помещение. С юридической точки зрения — это незаконное вторжение, совершённое путём злоупотребления доверием.

Она сделала паузу, глядя на мужа.

— Теперь рассмотрим вещественное доказательство — Золотой ключ. Та самая несмываемая кровь на ключе — это же идеальный индикатор! Как лакмусовая бумажка в моей лаборатории. Она доказывает факт контакта с местом преступления. Но заметь: ключ окровавлен не потому, что Борода — злодей, а потому, что комната была залита кровью. Ключ лишь зафиксировал присутствие крови там, где ей быть не положено.

Тарас не выдержал и подался вперёд:

— Позвольте, Анастасия Андреевна! Вы сейчас всерьёз оправдываете серийного душегуба? У него в подсобке целый склад «без вести пропавших» жён, а вы говорите о «злоупотреблении доверием»? Это же чистой воды 1451-я статья — умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах!

— Ни в коем случае не оправдываю, — Настя спокойно отпила чай. — Я лишь указываю на то, что следствие в лице братьев героини сработало с грубейшими нарушениями. Во-первых, они произвели обыск без ордера. Ворвались в замок, не имея на то законных оснований, просто на крик сестры, которая сама совершила правонарушение. Если бы ты, Тарас, без ордера вскрыл сейф Коневского, твои улики суд бы не принял.

Тарас поперхнулся чаем.

— То есть, по-твоему, мёртвые жёны в шкафу — это «недопустимые доказательства», потому что ключ был использован с нарушением договора?!

— Именно! С точки зрения чистой юриспруденции, первая нарушительница здесь — жена.

— Ай да Настасья Премудрая! Ты бы в суде и чёрта оправдала, сославшись на неправильно оформленный протокол изгнания из рая!

— Ну чёрта не чёрта, а вот если бы тебя дело коснулось, то я каждую запятую бы проверила. Ну а во-вторых, — продолжала Настя, — они осуществили самосуд. Ликвидировали владельца замка на месте, не дав ему возможности выступить в суде. А ведь защита могла бы настаивать на состоянии аффекта! Представь: бедный барон возвращается домой, а его супруга, которой он доверил всё своё состояние, стоит посреди комнаты с его самыми сокровенными… эмм… тайнами. У человека мог случиться нервный срыв на почве тотального разочарования в женской верности!

Тарас расхохотался, едва не расплескав чай.

— «Сокровенные тайны» в виде коллекции голов? Настенька, ты превзошла сама себя! Вижу, куда клонишь, но подвести это под аффект никак не выйдет. Какой там «срыв»? Он же специально сунул ей этот ключ, чтобы спровоцировать на нарушение! Это же чистой воды провокатор, подлец! Устроил засаду на собственную жену! Сначала намеренно ввёл в соблазн, чтобы потом казнить за обычное любопытство. Это не всплеск чувств, это охота!

Настя улыбнулась, подвигая мужу вазочку с пастилой.

— О том и речь. Если смотреть на мир глазами юриста, то в этой сказке нет ни одного положительного героя. Есть неосторожный собственник с маниакальными наклонностями, любопытная нарушительница договора (теперь богатая вдова, что для полиции всегда подозрительно!) и двое кавалеристов, совершивших вооружённый налёт на частное владение.

— И которым теперь светит трибунал за превышение мер при задержании по статье 1455, — добавил Тарас.

Он замолчал, глядя на свет фонарей за окном.

— Но ты права: самосуд — это всегда плохо. Про твоего Чезаре Беккариа я помню. Эх, вот если бы братья доставили его в наш Департамент! Уж мы бы вытрясли из господина де Ре признания и безо всяких смертоубийств. Вильгельм Карлович бы составил опись всех составов крови в той комнате, а ты бы написала такое экспертное заключение, от которого у этого Жиля вся борода бы позеленела!

Настя рассмеялась его внезапно вспыхнувшему азарту.

— А вообще, — он стал серьёзнее, — я тебе так скажу. Твой Борода был хорошим психологом… прекрасно знал, что любопытство зачастую сильнее страха. На том и ловил. Просто… просто немного просчитался. Недооценил силу привязанности.

— Твоя правда, Тася. Вот я, например, точно знаю, что могу положиться на того, кто всегда приходит вовремя. — Она ласково погладила его по щеке, заглянув в глаза. — Спаситель мой.

И добавила, поднимаясь из-за стола:

— Пойдём-ка спать.

Тарас встал, поправил халат и, гася свечи, буркнул:

— Спаситель… Это ты у меня — попадатель…

Вечер на Моховой дышал густым ароматом свежезаваренного чая. Тарас Петрович, отложив в сторону рапорт о краже секретных чертежей, поудобнее перехватил Петю. Сын сегодня был на редкость бодрым: он уже успел проверить на прочность все пуговицы на папиной рубахе и теперь сосредоточенно пускал пузыри, предвкушая сказку.

— Ну, слушай, Пётр Тарасович, быль-небылицу о Чёрном Коршуне и небесной тоске, — начал Тарас, и голос его загудел низко, точно шмель в саду.

В некотором царстве жил-был Филимон Перетрухин — добрый друг нашего Добра Молодца. Человек он был земной, основательный, при жене-красавице да при малых детках. Но однажды увидел Филимон, как в небесах Коршун Злой, Чёрный, кружит. Крылья у того Коршуна — ровно тучи грозовые, а в когтях он зажал добычу малую, безащитную — белку ли лесную, аль ягнёнка пастушьего.

— Глянул Филя — и сердце его не выдержало! — Тарас вскочил с кресла, прижимая Петю к груди. — Кинулся он наперерез тени чёрной, закричал, руками замахал, хотел добычу из когтей вырвать. Коршун от такой дерзости добычу-то выронил, да только сам осерчал люто. Сложил крылья, камнем вниз пал, вцепился в Филю стальными когтями — и взмыл высоко-высоко, под самые облака!

Настя, наблюдавшая за представлением, тихо ахнула, подыгрывая мужу:

— Ой, полетел Филя выше леса стоячего, ниже облака ходячего! Земля внизу — как лоскутное одеяло, люди — как муравьишки. Страшно Филе, аж дух захватывает!

— Но друзья-то не дремали! — подхватил Тарас, чеканя шаг по комнате. — Увидел Добрый Мо́лодец, что друга беда настигла, кликнул соседа Василия. Схватили они луки тугие, натянули тетиву шёлковую и стали стрелочки калёные в самое небо пускать. Одна мимо свистнула, вторая облако задела, а третья — в самое крыло Коршуну угодила!

Захлопал злодей крыльями, закричал дурным голосом и выпустил Филимона. Добрый Мо́лодец с Василием едва успели растянуть плащи свои червлёные, чтобы друга поймать. Шлёпнулся Филя — живой, невредимый! Прибежала жена, прибежали детки, обнимают, плачут от радости. Василий по плечу хлопает: «Ну, брат, с возвращением на твёрдую землю!».

Тарас вдруг остановился и заговорил тише да печальнее:

— Вернули Филимона к друзьям да к семье... Только сделался Филя с той поры грустным. Сидит на завалинке, в небо глядит, где облака ватные плывут. Жена ему пироги подносит — не ест. Друзья на охоту зовут — не идёт. Всё о полётах грезит, всё ему кажется, что там, под самым солнцем, жизнь была настоящая, а здесь — так, суета одна.

Петя, заворожённый тихим голосом отца, перестал теребить воротник. Он глубоко вздохнул, выпустил последний за вечер пузырь и, прижавшись к тёплому отцовскому плечу, закрыл глаза. Ему, верно, уже снились те самые облака.

— Вот и сказке конец, — прошептала Настя, вставая, чтобы забрать спящего сына. — Видишь, Тася, каково оно — небо-то один раз увидеть. Потом вся жизнь кувырком.

Тарас аккуратно передал ей Петю и ворчливо ответил:

— Да уж, Настенька. Хорошо, что я человек приземлённый, по департаментским коридорам хожу. А то бы тоже сидел целыми днями дома, в потолок плевал да о крыльях мечтал.

Вечер на Моховой окрасился в цвета театральных кулис. Тарас Петрович, вернувшийся из «Аквариума», где давали новые ленты братьев Люмьер, выглядел как человек, прикоснувшийся к великой тайне и тут же нашедший в ней лазейку для мошенников. С собой он притащил свёрнутую в трубку афишу, пахнущую свежей типографской краской.

Петя, уже облачённый в ночную рубашку, нетерпеливо колотил ладошкой по колену отца, требуя новой порции «правды в сказочной обёртке».

— Ну, слушай, Пётр Тарасович, про чудо дивное, что в наш город заморские гости завезли, — начал Тарас, и глаза его азартно блеснули. — Прозвали то чудо «Синематографом», а по-нашему — «Ловцом Теней». Смастерили мудрецы ящик чёрный, внутри которого солнце маленькое горит, и научились они жизнь живую на ленту тонкую наматывать.

Настя, только что разлившая чай, замерла с фарфоровым сливочником в руке, прислушиваясь.

— И жил-был в нашем же городе один Лицедей, по фамилии… скажем, Комедиантов. Великий был мастер обличия менять да чужие повадки перенимать. Так искусно он в лицах представлял, что мудрецы заморские ахнули и позвали его в своих картинах эту жизнь изображать. Но была у него страсть пагубная — не к славе, не к аплодисментам, а к эклерам сливочным да трубочкам с помадкой из лавки кондитера Филиппова. О той страсти весь Невский знал: Комедиантов за помадку сахарную мог и честь продать, и роль забыть.

Тарас округлил глаза, изображая невероятный аппетит, и Петя невольно облизнулся.

— И вот, Петенька, в один ясный полдень, когда солнце стояло в самом зените и тени под ногами были короткие, как заячьи хвостики, лавку Филиппова обчистили. Исчезли три подноса лучших эклеров с кремом сливочным да корзинок с малиной — ровно ветром сдуло! Хозяин лавки в слёзы, кричит: «Когда соборные часы двенадцать били, вор в окно выскочил! Лицо знакомое, артистическое!». Приходит Добрый Мо́лодец к Комедиантову, — Тарас грозно нахмурил брови, — а тот сидит в своём номере, крем сливочный с усов слизывает и хохочет: «Не я это! Я в тот час на Каменном острове в кинокартине снимался! Вот вам документ документальный, глазом механическим запечатлённый!».

Тарас взял со стола афишу и развернул её перед Петей, как вещественное доказательство.

— Достал Лицедей ящик чёрный, внутри которого солнце маленькое горит, ленту в него заправил, ручку покрутил — тыр-тыр-тыр! — и на белой простыне на стене сад ожил. И наш артист в том саду прогуливается, тростью машет, а на часах соборных — аккурат полдень! Вроде бы — алиби железное, против техники не попрёшь!

Петя на секунду даже застыл, поражённый мощью механического свидетеля.

— Но Добрый Молодец не зря в училище физику и естествознание изучал, — Тарас подмигнул Насте, а Петя сосредоточенно нахмурился, чувствуя, что Молодца так просто не проведёшь.

— Глядит он на экран, и глаз его за примету зацепился. Комедиантов-то на плёнке стоит, а тени от него — длинные-длинные, как оглобли у извозчика, и ложатся они на восток, как бывает только перед самым закатом, когда солнце к земле клонится.

Тарас пододвинул к себе лампу и показал пальцами на скатерти, как удлиняется тень от чашки под её светом.

— «Помилуй, артист», — говорит ему Молодец. — Тарас вдруг резко ткнул пальцем в сторону стены, указывая на воображаемый экран. — «В полдень-то, когда пирожные из лавки улетели, солнце над самой головой стоит, и тени под ногами должны быть короткие, маленькие, будто человек на чёрный блин наступил. А у тебя на плёнке солнце вечернее, заходящее! Ты это кино вчера снимал, на закате, а сегодня нам за правду выдаёшь! Да и ветер меня надоумил: в полдень у прохожих шляпы с голов срывало, деревья до земли гнулись, а у тебя в кино — ни один листик на кусте не шело́хнется, и фалды фрака висят неподвижно, будто из чугуна отлитые. Жизнь-то на ленте замерла в тишине вчерашнего дня!»

Петя восторженно икнул и во всю силу хлопнул ладошкой по афише, явно празднуя победу логики.

— Тут Лицедей и повалился в ноженьки: «Виноват, — говорит, — эклеры больно вкусные были!». Так Добрый Мо́лодец этого «артиста» и прихлопнул, пока он остатки улик — крем сливочный да малину — с усов не стёр. Попытался хитрец перехитрить время, да не совладал с астрономией и погодой. Помни, Петя: аппарат в плохих руках обмануть может, а солнце и ветер — никогда. Они на службе у правды состоят!

Настя рассмеялась, отставляя сливочник, искренне восхищённая такой стихийной экспертизой мужа.

— Ну, Тарас, ты и синематограф в пособники злодеев записал! — воскликнула она. — Но ведь технология эта — великое будущее! Скоро мы сможем лекции лучших юристов мира смотреть, не выезжая из Петербурга.

— Будущее-то великое, — согласился Тарас, поднимая засыпающего Петю и прижимая его к колючей щеке. — Только смотря в чьи руки попадёт.

Петя, удовлетворённый торжеством знания над обманом, окончательно закрыл глаза, уносясь в сон, где маленькие поезда увозили коробки с эклерами в закат с длинными-длинными тенями.

* * *

В детской наконец всё окончательно стихло. На кухне, под уютное ворчание остывающего самовара, Тарас и Настя сидели друг против друга. Лампа бросала неровный свет на их лица, и в этом полумраке старые раны и вечная нежность переплетались в один причудливый узор. Сегодняшняя сказка невольно напомнила им о прошлом.

— А помнишь, Настенька, Тимченко с его кинетоскопом? — негромко спросил Тарас, помешивая ложечкой в чашке, словно пытаясь выловить из чая образы прошлого. — Как он нас тогда запечатлел? Ты, я, Ухов с Перетрухиным...

Настя чуть улыбнулась, глядя в тёмное окно, где в оконном стекле отражался их тихий мир. Тарас замер, любуясь ею — в неверном свете она казалась точь-в-точь той девушкой с плёнки.

— Девяносто шестой год… Лето, наш участок, урядницкая… Тимченко тогда не просто движение заснял, — сказал он, и голос его чуть дрогнул. — Он момент поймал, когда Добрый Молодец свою судьбу нашёл. Моё предложение, твоё согласие… Я тогда думал, что теперь-то всё — впереди только счастье…

Настя медленно перевела на него взгляд, и улыбка её стала почти прозрачной.

— Да, счастье… А потом ты уехал в свой Архангельск и пропал на два года. Совсем… Ни слова, ни строчки. А я всё равно ту ленту хранила в коробочке из-под пудры. Смотреть её было не на чем... Я просто разматывала её перед лампой и по кадрам разглядывала. На третьем ты ещё хмуришься, на пятом — улыбаешься, а на восьмом… на восьмом я тебя в щёку целую.

Она замолчала, прикусив губу, и на мгновение стала той самой брошенной невестой, у которой от всей любви остался только метр целлулоида.

— Это было моё единственное доказательство, что всё это я себе не выдумала, — добавила она почти шёпотом. — Что ты и вправду…

Тарас тяжело вздохнул. В этом вздохе было всё: и старая вина, и горечь от собственной глупости, и радость от того, что он наконец здесь. Что они снова вместе.

— Дураком я был, Настя. Гордецом и дураком. До конца поверить не мог, что ты меня любишь, а не мой мундир.

Настя вскинула голову. В её глазах на миг промелькнула та давняя, острая обида — гнев на его решение уехать без неё, лишив её права быть рядом, горькая память о годах, прожитых в разлуке.

— Сказала бы я тебе, Добрый Молодец, кем ты тогда на самом деле был… — она на мгновение поджала губы, сдерживая едкое слово. — Да слишком хорошо воспитана для этого.

Тарас виновато потупился, разглядывая трещинку на блюдце. Весь его азарт, с которым он разоблачал театрального вора, испарился без следа.

— Прости, Настя. Опять я что-то не то сказал, да? Опять меня куда-то не туда понесло с этими воспоминаниями… снова разбередил всё…

Настя долго молчала, глядя на его по-детски виноватое лицо. Она видела, как он неловко пытается её успокоить, унять эту старую боль, пододвигая ей поближе сахарницу, словно это могло подсластить два года разлуки. Она глубоко вздохнула и мягко положила ладонь на его тяжёлую руку.

— Оправдание принято, — её голос снова обрел привычную теплоту, хотя нотка горечи в нём осталась. — Но имей в виду… по законам сердца срок давности за такое не истекает. Защита настаивает на возмещении морального ущерба. Придётся тебе теперь до скончания веков мне сказки рассказывать. И обязательно — с хорошим концом. Никаких больше «уехал и исчез».

— Слушаюсь, Анастасия Андреевна, — серьёзно ответил Тарас, накрывая её ладонь своей и сжимая пальцы. — По всем пунктам обвинения вину признаю полностью. К пожизненному счастью приговорён. Без права на обжалование, помилование и любое другое досрочное освобождение.

* * *

Тарас смотрел на её руку под своей ладонью и чувствовал, как внутри всё сжимается от тихой, тягучей вины. Он видел: за её спокойным голосом и юридическими терминами перед ним всё ещё та девушка, которая стояла у лампы с куском целлулоида, пытаясь удержать его ускользающий образ.

Тарас медленно переплёл свои пальцы с её, чувствуя её тонкие суставы и то, какая она на самом деле хрупкая под этой своей напускной невозмутимостью.

— Настя, — тихо позвал он.

Он осторожно потянул её к себе — не рывком, а мягко, давая ей возможность отстраниться, если она не хочет. Но она не отстранилась. Когда она прислонилась лбом к его плечу, Тарас просто обнял её — крепко, но очень бережно, как самое дорогое, что ему когда-либо доверяли охранять.

Он молчал, понимая, что оправдываться сейчас — только соль на рану сыпать. Он просто гладил её по спине, чувствуя, как она понемногу расслабляется, как уходит напряжениеиз плеч.

— Я здесь, — выдохнул он ей куда-то в волосы. — Теперь правда здесь. И никуда больше не денусь, хоть ты меня сама в Архангельск выставляй.

Настя глубоко вздохнула, уткнувшись носом в его домашний халат. Запах мыла и родного тепла действовал лучше всяких лекарств. Она просто слушала, как ровно и тяжело бьётся его сердце прямо под её ухом, и постепенно успокаивалась.

Тарас чуть отстранился, взял её лицо в свои ладони и очень нежно, почти невесомо, поцеловал её в лоб, а потом — в кончики пальцев, которыми она когда-то пересчитывала кадры на ленте.

— Пойдём отдыхать, Настенька, — негромко сказал он. — Хватит на сегодня воспоминаний.

* * *

Когда они легли, тишина не принесла успокоения. Напротив, она только подчеркнула всё то, о чём они молчали весь вечер.

Настя держалась до последнего: выдержала и сказку, и юридические пикировки, и даже горький привкус воспоминаний у самовара. Но здесь, в постели, где нет нужды держать спину прямой, она сорвалась. Первый всхлип был коротким, почти задушенным, но за ним последовал другой, и вот уже она плакала навзрыд, уткнувшись лицом в его плечо. Это были те самые слёзы, которые она не выплакала, когда каждый вечер засыпала в пустой комнате, понимая, что письма снова нет.

Тарас вздрогнул. Для него, перевидавшего на службе всякого, плач Насти всё равно оставался самым тяжёлым звуком в мире. Но хуже всего было понимание того, что это он был его причиной.

— Настя… Настенька, ну что ты, родная… — шептал он, и голос его, обычно уверенный и громкий, сейчас звучал совсем тихо и глухо.

Он начал гладить её — ласково, бережно, как гладят раненую птицу. Его ладонь осторожно касалась её волос, шеи, вздрагивающих лопаток. Он шептал ласковые слова — те самые простые нежности, которые рождаются, когда внутри всё переворачивается от осознания той беды, что он натворил тогда в своей гордыне. И от каждого этого слова, от этого «Настенька», она прижималась к нему ещё сильнее, почти врастая в него, и рыдания становились только горше. В этих слезах выходила старая боль, которую она так долго носила в себе. Она словно смывала ими и тот Архангельск, и ту его «другую» жизнь, в которой ей не было места.

Тарас продолжал её баюкать, успокаивая. Он понимал: ей нужно просто выплакаться. А ему — просто быть сейчас её опорой и живым доказательством того, что он больше никуда не исчезнет и больше не совершит этой ошибки — не решит за неё. И в какой-то момент, когда её плач начал понемногу затихать, сменяясь глубокими, рваными вдохами, характер его движений неуловимо изменился.

Его пальцы, запутавшиеся в её волосах, замерли на мгновение дольше. Ладонь, скользившая по спине, почувствовала жар её кожи сквозь тонкую ткань сорочки. В этом тесном, мокром от слёз объятии зародилось иное напряжение —настойчивая потребность не просто утешить, а доказать делом, что она его, а он её. Это было желание примириться самым древним и надёжным способом.

Он чуть отстранился, чтобы заглянуть ей в лицо, готовый тут же остановиться, если она того потребует. Но Настя, почувствовав, как изменилось его дыхание, не отвернулась. Её глаза, блестящие от слёз в слабом свете уличного фонаря, смотрели на него с тем же встречным порывом. Ей сейчас было нужно не просто быть утешенной — ей нужно было почувствовать себя желанной. Она захотела его в ответ с той же силой, с какой минуту назад рыдала. Ей нужно было это физическое подтверждение того, что они живы, что они здесь, на Моховой, а не в призрачном прошлом.

Их губы встретились — сначала робко, а затем всё более требовательно. Всё, что не влезло в их шутки и юридические приговоры, теперь выплёскивалось в движениях. Это был их настоящий разговор, попытка ещё раз досказать то, на что у них не хватило слов в девяносто шестом. И когда в спальне наступила окончательная тишина, Архангельск сделался ещё на один шаг дальше от них.

Новый вечер — новая сказка. Пётр Тарасович, хоть и не понимал ещё толком сказочных сюжетов, зато интонации ловил отменно: когда папа рычал медведем, а мама пела ласточкой, это было веселее любой погремушки. Тарас Петрович, отложив кипу рапортов и сменив тесный мундир на любимый, видавший виды халат, заговорщически подмигнул жене.

— Ну что, Анастасия Андреевна, — проговорил он, поудобнее устраиваясь в кресле и подтягивая к себе Петю. — Про подводных царей да про небесные полёты мы Петру Тарасовичу сказывали. Не пора ли про земные чудеса поведать? Про то, как сталь оживала?

Настя, сидевшая напротив с новым журналом, лишь улыбнулась, откладывая его. Петя, почуяв неладное (в смысле, интересное), замер, сосредоточенно пуская пузырь и вцепившись пальчиками в шёлковый отцовский воротник.

— Ну, слушай, Пётр Тарасович, сказ о том, как человек железо приручил да в жилы ему огонь вдохнул.

В некотором царстве, в нашем питерском государстве, жил-был Иванушка, но совсем не дурак — назовём его Иваном-Умельцем. Руки у него были золотые, а голова — светлее ясного солнышка. Насмотрелся Иван на ямщицких коней: устают они, кормить их надо досыта, поить на каждом верстовом столбе, да и характер у них капризный — то испугаются тени, то в овраг понесут.

Задумал Иван сотворить такого Коня, который бы скакал быстрее ветра, не знал усталости и не просил ни овса, ни сена.

— Долго Иван мучился! Ковал он сталь звонкую, отливал медь красную, собирал шестерёнки хитрые. И сотворил-таки чудо-юдо! Тулово стальное, блестящее, как зеркало, с трубой высокой, что дым пускала, как Змей Горыныч. Вместо ног приладил четыре круга железных, в кожу чёрную обутых. Вместо брюха — котёл медный, хитрый, с поршнями да рычагами. Назвал он его — Автомобилем. Собрался народ, глядит: стоит зверь диковинный, не ржёт, копытом не бьёт, хвостом не машет, из ноздрей стальных гарью попахивает.

Вышел тут коннозаводчик местный, барин Спесивцев, бороду распушил:

— Смех один, Ванька! Ну какой же это конь? Ему ж овса надо мешок, воды ведро, да конюха толкового! Мои кони — орловские, рысаки, они твоего Железного на первом же верстовом столбе обгонят!». А Иван-Умелец лишь улыбнулся в усы: «Моему Коню овёс не нужен, Савва. Ему нужна лишь капля чёрного масла, что из недр земли добывают, да искра молнии, что в тучах рождается!».

Удивился народ: «Какая такая капля? Какая молния?». А Иван лишь ухмыльнулся в усы, достал фляжку с маслицем чёрным, густым, пахучим, ту, что из глубоких колодцев земных добывали — Нефтью звалась. Капнул в самое сердце Железному Коню — смазал суставы стальные. Потом достал ящичек хитрый, со стеклянными банками да проводами медными — Аккумулятором кликали. Крутанул ручку заветную… — Тарас тут же изобразил, как он ручку крутит, натужно кряхтя. — Бух! Бах! Тыр-тыр-тыр! — Настя, наблюдавшая за представлением, тихо рассмеялась. — Да как вызовет искру — яркую, синюю, ровно молния в грозовую полночь!

— Гляди, барин, как Искра с Маслом в спор вступают! — Тарас пригнулся, изображая, как мотор заводится. — Р-раз! Вспыхнуло внутри Железного Коня пламя потаённое. — Тарас замахал полами халата, изображая дым и пламя. — Задрожал зверь всем стальным туловом, зарычал басом, из трубы дым сизый пустил. Прыгнул Иван в седло… то есть, в кресло кожаное, за кольцо железное ухватился — и как припустит! Колёса закрутились, только пыль столбом да дым коромыслом! Помчался Железный Конь быстрее ветра, быстрее орловских рысаков. Барин Спесивцев только рот разинул: его лучшие рысаки ещё и сообразить не успели, а Железный Конь уже за околицей скрылся, только гарью на прощание чихнул.

Петя, слушая про «рычание» мотора, округлил глаза, замер с открытым ртом, а потом в восторге засучил ножками, будто сам на педали нажимал.

— Летит конь, в горку не пыхтит, под горку не несётся — всё Ивану повинуется. И не нужно ему ни луга зелёного, ни стойла тёплого — дай капельку чёрного сока земного да огня небесного малую толику, и он тебя хоть на край света доставит.

— Вот так-то, — прошептал Тарас, прижимая к себе сына. — Бывает конь с гривой, а теперь — будет и с искрой. Вырастешь, Петя, и не такое сможешь. Главное, спать вовремя лечь, чтоб сил набраться.

* * *

Тарас осторожно переложил уснувшего Петю в колыбель и вернулся к Насте. Она стояла у окна, глядя на пустую ночную улицу.

— Знаешь, — тихо сказала она, когда он обнял её сзади, — иногда мне кажется, что мы сами как эти машины. Всё летим куда-то, спешим...

Тарас уткнулся носом в её тёплую шею.

— Главное — вовремя на тормоз нажать, Настенька. Чтобы мимо дома не проскочить.

Вечер в столовой на Моховой выдался тихим. Тарас Петрович, сменив тесный мундир на просторный шёлковый халат, полулежал в кресле, погрузившись в чтение. Над страницами книги то и дело раздавалось его добродушное хмыканье.

— Нет, ты только послушай, Настенька, какой пассаж! — Тарас поднял палец, призывая к вниманию. — Этот хитрец Тристан подсовывает старому графу Лудовико обыкновенного секретаря Теодоро, выдавая его за пропавшего сына. И что же граф? Сразу в слёзы, в объятия! «О, кровь моя! О, черты родные!» А ведь у Теодоро за душой ни одной бумаги, одни только речи складные да камзол чистый. Стоило приврать про родинку на плече — и всё, наследник готов.

Анастасия Андреевна, сидевшая напротив в низком кресле-качалке с Петей на руках, лишь тихо улыбнулась. До рождения сына она числилась в полицейской лаборатории, внедряя «цифирную магию» Альфонса Бертильона.

— Лопе де Вега, конечно, мастер, но в нашем Департаменте этот фокус не продержался бы и до обеда. Это в комедиях всё на чувствах держится, Тася, — отозвалась она, поправляя сбившуюся рубашонку сына. — А в жизни чувства — плохой свидетель. Скоро настанут времена, когда ни один Теодоро не сможет прикинуться графом, будь он хоть трижды краснобай. Сделаем четырнадцать замеров, запишем в таблицу — и привет, финита ля комедия.

Заметив, что Петя, услышав про «фокусы», снова открыл глаза, Настя качнула его и заговорила певучим, сказочным голосом, в котором, впрочем, то и дело проскакивали ироничные нотки эксперта-криминалиста.

— Ну, слушай, Пётр Тарасович, сказку о Волшебной Линейке.

В некотором царстве, в нашем питерском государстве, жил-был один пройдоха — назовём его Колькой-Шипом. Мастер был по карманам шарить. Поймают его, в кутузку посадят, да вот беда: лицо у него было обыкновенное, как пятак медный, оттого он как из темницы выйдет, бороду отпустит, паспорт на другое имя справит — и уже под новым именем за старое принимается.

— И вот этот Колька совсем страх потерял, — подхватил Тарас, отложив книгу. — Сговорился он как-то в трактире с одним тёмным человеком, который знал, что у богатой вдовицы-княгини сын в заграничных землях канул, и живых свидетелей тому не осталось. Злодей тот когда-то у княгини служил, и многие тайны семейные знал, коим Кольку и обучил. Колька бороду отрастил, лицо солью высушил и явился к ней в имение. — Тарас встал и картинно подбоченился, изображая мошенника. — Подготовился на славу: кафтан с чужого плеча, манеры в театре подсмотрел, и речь складная, полная высоких слов, которые он, впрочем, то и дело мешал с привокзальным жаргоном. Упал в ноги, запричитал: «Матушка! Я твой сынок Митенька! В плену у злых разбойников томился, кореньями питался, лицо от горя изменилось, а сердце к маменьке тянуло!».

Княгиня в слёзы: «Батюшки, сынок! Вроде и лоб твой, и нос похож, только зарос сильно». Родня в панике, адвокаты перья чинят — наследство-то пухлое!

Колька так вошёл в роль, что даже лорнет в глаз вставил, мизинец оттопырил, чай пьёт — чисто принц заморский! Да только чуть княгиня зазевалась — он по привычке серебряную ложечку в обшлаг кафтана — нырк! А управляющий имением это приметил, Кольку за шиворот — и к Добру Молодцу на разбор.

Колька сидит, гоголем смотрит: «Времени-то, — думает, — уйма прошла. Кто меня теперь узнает? Морщин нагнал, голос подсадил — шито-крыто!». Вот только не знал он, что есть у Добра Молодца Линейка Волшебная. Говорит Мо́лодец: «Раздевайся, ваше сиятельство, будем твою княжескую кость мерить. Лицо-то — оно сегодня одно, завтра другое, время его как хочет, так и перекраивает. А кость — это чертёж, природой данный, и он после двадцати лет не меняется».

Взял Добрый Молодец циркуль железный, измерил Кольке средний палец, потом стопу, потом локоть. А напоследок — за ухо принялся. А ухо у человека, Петенька, — это как печать именная. С пелёнок до погоста один и тот же узор на нём: тут бугорок, там ямка, здесь завиток хитрый.

Полез Добрый Молодец в свои свитки секретные, поглядел в записи трёхлетней давности, когда Кольку за кражу булок забирали. И что же видит? Длина руки — тютелька в тютельку. Ширина лба — один в один. А на правом ухе — завиток такой особенный, будто улитка застряла. У Кольки-Шипа такой был, и у «князя» — точно такой же!

Тарас вдруг резко схватил себя за правое ухо и громогласно объявил: «Эх ты, князь из подворотни! Лицо-то ты подкрасил, голос подменил, а ухо своё бесстыжее дома оставить забыл!». Тут Колька и повалился в ноженьки: «Виноват, — говорит, — бес попутал под чужими именами гулять!».

Петя от неожиданности подскочил на руках у матери, восторженно запищал и тоже попытался схватить себя за ухо. Настя рассмеялась, прижимая разыгравшегося сына к себе:

— Ну всё, разбойник, сказке конец, а Кольке — срок. Потому как имя ты можешь хоть трижды сменить, а ухо правду говорит и измерения в карточке не врут. Спи давай, а то завтра сам в Управу пойдёшь замеры делать.

Тарас подошёл к жене, бережно забрал Петю из её рук и принялся неспешно мерить шагами столовую. Он ходил от окна к буфету, что-то вкрадчиво и мерно мурлыча сыну на ухо — не то какую-то бесконечную архангельскую присказку без начала и конца, не то продолжение истории про незадачливого Кольку. Петя, окончательно разгулявшийся от папиного крика, уступать не собирался: он лениво теребил пальчиками мягкий шёлк халата и тянул в рот прохладный край воротника, сосредоточенно его посасывая. Время от времени он задумчиво пускал пузыри, заворожённый мерным движением и низким гулом в груди отца, сонно жмурился на свет лампы и всем своим видом показывал, что сдаваться в плен сну без боя не намерен.

Только после долгого покачивания и десятого круга по комнате Петя обмяк, выпустил шёлк из кулачка и наконец закрыл глаза. Тарас аккуратно переложил его на сгиб локтя и унёс в детскую.

* * *

Когда он вернулся, Настя уже гасила лампу в столовой. Тарас обнял её за талию, потянул к себе и шутливо заворчал прямо в макушку:

— Ох, Анастасия Андреевна… Совсем никакой в тебе романтики нет. Люди, понимаешь, комедии пишут, страсти роковые, узнавания по родинкам да по зову сердца… А ты из всего протокол устроишь. Всё бы тебе обмерить да в таблицу занести. Так и мужа скоро начнёшь циркулем проверять перед сном — тот ли это Тарас или подменили в Департаменте?

Настя развернулась в его руках, обхватила его за шею и улыбнулась, глядя в серые глаза.

— Не ворчи, Тася. Тебя-то я без единого измерения опознаю, даже если ты бороду до пояса отрастишь и на турецком заговоришь. Даже с закрытыми глазами в самой тёмной комнате почувствую — по одному дыханию да по тому, как у тебя сердце стучит, когда меня обнимаешь.

Тарас довольно хмыкнул и прижал её покрепче.

— Ну, пойдём, проверим твою теорию на практике, госпожа эксперт. Чур, глаза не открывать!

Вечер выдался ненастным. Тарас Петрович сидел в кресле, прижимая к себе Петю и наблюдая, как Настя накрывает к чаю. Она двигалась бесшумно, и каждый раз, ставя чашку или поправляя вазочку с сушками, она едва заметным, почти бессознательным движением мизинца разворачивала ручку каждой чашки ровно на сорок пять градусов к краю стола. Чтобы было удобно сразу взяться за неё рукой.

В этот момент Петя дотянулся до края скатерти — Тарас как раз придвинулся к столу, собираясь чаёвничать — и решительно двинул мамину чашку в сторону, нарушая идеальный строй. Настя машинально и мягко вернула фарфор на место. Петя не сдавался: тут же зацепил пальчиком блюдце и развернул его. Настя с педантичной точностью снова выровняла его, лишь на секунду дольше задержав взгляд на весёлом нарушителе.

— Видишь, Пётр Тарасович? — Тарас подмигнул сыну. — Мама твоя думает, что я её только по лицу узнаю. А я вот сижу и смотрю: ты тут бунт устраиваешь, а она у нас — как точный механизм. Чашки выставит по струночке, даже если в доме пожар начнётся. Это, брат, её натура наружу просится. Я твою маму по этим повадкам в любой ресторации узнаю, даже если она вуалью до подбородка закроется. Потому что порядок у неё в крови, а это посильнее любого паспорта будет.

Настя лишь улыбнулась, подвигая ему чай и одновременно поправляя сбитую Петей салфетку:

— Порядок, значит? А я-то думала, Тасенька, ты в глаза мои смотришься.

— В глаза-то все смотрят, — хмыкнул Тарас. — А вот повадки эти — не все замечают.

А вот послушай, брат Петя, сказочку про Доброго Молодца, от которого ни одна особинка не скроется.

— Вырос наш Добрый Молодец в лесах архангельских, среди артельщиков суровых да поморов тёртых. В те поры, когда батя его артель смолокурную держал, приучился малец лица и повадки людские запоминать крепче, чем иные грамоту учат. И вот как-то, когда исполнился нашему Молодцу только двенадцатый годок, приключилась в их доме история чудная да страшная.

Тарас перехватил поудобнее Петю, который начал пытаться расстегнуть пуговицу отцовской рубахи, и понизил голос.

— Вечер стоял тёмный, как дно бочки с дёгтем. И раздался стук в ворота — пришёл человек. Заросший по самые глаза, в лохмотьях таёжных, а на спине — мешок тяжёлый, кожей обтянутый. В Архангельске людей с такими мешками «горбачами» звали. Люди это были тёртые, в мешках на спине — на горбу, значит, — всё своё счастье несли — и лопатину добрую — это одёжу, если по-понятному, и песок золотой — кто в тайге сбыть не решился, кто — чтоб перекупщикам в городах продать подороже. Опасная дорога была у них, Петя: на такого горбача в лесу любой лихой человек охоту открывал — и из-за золота, и из-за лопатины. Знали лесные тати: ударишь по горбу — и обеспечишь себе сытую зиму.

Назвался пришлый Иваном. Мол, пять лет назад у бати смолокуром служил, а после за лёгким рублём в тайгу подался. Пришёл, значит, к старому хозяину — мол, приюти на ночь, Афанасьич, боязно мне с таким грузом на постоялом дворе светиться. Батя у Молодца человек хлебосольный, обрадовался: «Проходи, Ваня! Приютим, обогреем!». Матушка ахает: «Надо же, как Иван переменился! И голос осип, и лоб в шрамах, и крестится теперь иначе — видать, много горя на приисках да в лесах хлебнул».

Тарас замолчал, глядя куда-то сквозь стены столовой. Петя пыхтел, самозабвенно ковыряя рубаху.

— Сидит наш Добрый Молодец на печи, смотрит сверху глазом зорким. Все за столом радуются, батя настойку подливает, матушка закуски мечет… А у Молодца внутри — холодок. Вроде и Иван перед ним, и про артель всё верно сказывает, а сердце не верит.

Сначала почуял он неладное, когда гость гриб солёный на вилку подцепил и в рот потащил, а сам мизинец в сторону отставил — этак изящно, по-городскому.

Тарас ухмыльнулся.

— Настоящий-то помор, Петя, что из лесу вышел, гриб никогда вилкой не ткнёт — тот ведь от этого сок теряет, дух лесной выпускает! Настоящий помор его всегда куском хлебного мякиша к тарелке прижмёт, на палец ловко подцепит и целиком в рот — раз! Чтобы ни капли рассола мимо.

Тарас изобразил это движение так сочно, что в комнате, казалось, пахнуло чесноком и укропом, а Петя замер и открыл рот.

— А до конца раскусил злодея Добрый Молодец, когда тот жилетку свою расстегнул, чтоб чаю испить. Видишь ли, сынок, — Тарас погладил сына по голове и осторожно отодвинул его подальше от рубахи, потому что в пылу борьбы с пуговицей в ход пошли уже зубы, — настоящий-то наш Иван был левшой, но непростым. Ложку-то он правой рукой держал — в детстве переучили, чтоб «бесовства» в нём не было. А вот топор — только левой в дерево вгонял. И самое главное — он одёжу свою всегда сам перешивал. У нас ведь как принято? Пуговицы на мужском жилете справа шьются. А Иван, чтоб ему ловчее было мёрзлыми пальцами спросонья застёгиваться, всегда пуговицы на левую сторону перекидывал. Сам костяным шилом дырки колол, сам нитку вощёную тянул.

Настя медленно поставила чашку на блюдце.

— И этот «гость»…

— А этот гость, — подхватил Тарас, — застёгивался как все «нормальные» люди. Справа налево. И когда он потянулся за сахаром, увидел Добрый Молодец: петли-то у него на жилете прорезаны по-заводскому, а не так, как Иван шилом колол.

Вот Добрый Молодец тогда с печи-то спрыгнул, к отцу подошёл и на ухо шепнул: «Тятя, а пуговицы-то у дяди Вани не с того боку выросли!».

А Пётр Афанасьич — и сам мужик не промах. Линейки Волшебной у него под рукой не нашлось, зато кочерга из печи вмиг вылетела. Оказалось — злодей этот напарником Ивана был в тайге, да только менее удачливым. Вот и решил он чужим золотом разжиться. Ивана в лесу прирезал, мешок с золотом забрал, а про леворукость его и не вспомнил — и одёжу, как надо, не выправил. Думал, лицо похоже, да столько лет прошло — и так сойдёт. А вышло, что Добрый Молодец его по одной пуговице и вывел на чистую воду.

Тарас коснулся пуговицы, которую Петя всё-таки выковырял из петли. Но неравный бой отнял последние силы у малыша, и он ткнулся носом в рубаху, мгновенно обмякнув всем своим весом на руках у отца.

— Вот тебе и сказка, Пётр Тарасович, — тихонько докончил Тарас свой рассказ, бережно придерживая голову сына. — Лицо-то вор может подменить, и шрам нарисовать, и голос подделать. А вот пуговицу не с того боку застегнёт — и всё, сказочке конец.

* * *

Настя внимательно дослушала, не сводя глаз с мужа. Когда Тарас замолчал, она медленно поднялась, подошла к нему и, склонив голову, принялась задумчиво разглядывать его рубаху. Её тонкие пальцы коснулись верхней пуговицы.

— Пойдём-ка в спальню, Тасенька, — негромко проговорила она, и в голосе её мелькнула улыбка. — Проверим твои пуговицы. А то мало ли… Вдруг тебя по дороге домой тоже на кого-нибудь подменили, а я и не заметила?

Тарас рассмеялся, осторожно поднимаясь со стула и покрепче перехватывая спящего Петю.

— Ой, проверяй как следует, Анастасия Андреевна! — ответил он, аккуратно прижимая сына к плечу. — А я уж докажу, что не подменный.

Вечером Петербург умылся холодным косым дождём, отчего в столовой на Моховой было особенно уютно. Петя деловито размазывал овсянку по тарелке, то и дело запуская в мягкую кашу пухлую пятерню. Тарас Петрович аккуратно сложил прочитанную газету «Новое время», устроился поудобнее, и, дождавшись, пока Настя закончит хлопотать с самоваром и присядет к столу, начал свой сказ на новый лад.

— Ну, слушай, брат Пётр Тарасович, сказку не про протоколы, а про Доброго Молодца, вдовицу обиженную да злодея-подменщика, — начал Тарас, поправляя воротник своего неизменного золотистого халата. — В некотором царстве, в нашем Петербургском государстве, жила-была вдовица почтенная. Богатства у неё было — палат каменных не счесть, да только пуще всего берегла она наследство мужнино: брошь золотую в виде лилии, а в самой серёдке — Камень Дивный. Алмаз тот был не простой: в нём, сказывают, сама застывшая слеза земли сияла, и кто в него глядел, тот правду от кривды враз отличать начинал.

Настя подперла щёку рукой. Она знала, что сейчас начнётся самое интересное — столкновение ледяной логики и человеческой жадности.

— Да вот беда — затупилась у лилии игла золотая. Понесла вдовица сокровище к Мастеру-ювелиру, что на Большой Морской лавку держал. А Мастер тот, Петенька, был не просто умелец, а хитрый злодей-чернокнижник. Знал он заклятия такие, что из простого песка да битого стекла мог сотворить «страз» — камень-оборотень, который блестит пуще настоящего, искрами мечет, а души внутри — ни на грош.

Тарас на мгновение смолк, создавая интригу.

— Подменил злодей Алмаз Истинный на свой стеклянный обман, а вдовице брошь вернул да ещё и поклонился низко: «Носи, мол, матушка, сияй ярче солнышка!». Пришла вдовица домой, глянула в зеркало — и чует сердцем: хоть и играет камень пуще прежнего, да только холодом не обдаёт и правду не сказывает. Заплакала она и пошла в Управу к Добру Молодцу.

— Ой, — говорит, — Добрый Молодец, подменил ирод Камень Дивный на безделушку звонкую!

Привели ювелира-оборотня. Тот в грудь себя бьёт, божится: «Истинный тот камень! Я его лишь почистил, вот он и заиграл! Глядите, как сияет, как искры мечет! Век воли не видать!». Вильгельм Карлович, помощник верный, лупу волшебную достал, вертел и так и эдак — не видит обмана. «Чист, — говорит, — как слеза младенца». Или как бы ты, Настенька, сказала, «оптические свойства безупречны».

Тарас взял со стола чайную ложку и поднёс её к свету лампы, заставляя блик прыгать по стенам столовой.

— Но Добрый Молодец знал, Петенька, что Истинный Алмаз — он из недр ледяных рождён, оттого тепло человечье презирает, сквозь себя его мимоходом пускает. А стекло-оборотень — оно жадное, оно тепло в себе копит, задыхается от него.

Настя улыбнулась, узнавая излюбленный стиль мужа — очеловечивать неодушевлённые предметы.

— Взял Молодец брошь, поднёс к самым губам и… дунул на неё своим дыханием горячим.

Тарас набрал в лёгкие воздуха и медленно выпустил его на блестящую ложку. Металл мгновенно запотел, покрывшись мутной плёнкой, которая так же быстро начала исчезать. Настя и Петя замерли, следя за тем, как медленно тает пятно пара.

— И случилось чудо, — продолжал Тарас вкрадчиво. — Камень-подменыш в тот же миг от дыхания человечьего замутился-затуманился, серой пеленой покрылся, будто стыдно ему стало за ложь свою. И долго-долго пар с себя сбросить не мог — «задыхался», бедный. А был бы то Алмаз Истинный — он бы туман тот в единый миг проглотил и остался бы ясным да прозрачным, как лёд на Неве в январе.

— А чтобы совсем вора прижать, взял Молодец стакан ледяной воды. Настоящий алмаз в воде не исчезает — свет свой не гасит, искры во все стороны мечет. А стекло — оно хоть и блестит, да в воде тускнеет и грани свои прячет, будто раствориться хочет от стыда. Опустил Добрый Мо́лодец брошь в воду — и увидел, что внутри оправы сидит обыкновенная хрустальная фальшивка, яркая, да пустая.

Ювелир-злодей, как увидел, что камень его про неправду «запел», так в ноги и повалился. «Виноват, — кричит, — бес попутал, долги карточные подтолкнули!». Достал он из тайника Камень Дивный, вернул вдовице, а сам под конвой отправился — в палаты каменные, решётками украшенные.

Настя покачала головой, восхищённо глядя на мужа.

— Твой метод, Тася, — это чистая физика, которую ты умудряешься выдавать за сказочное озарение. Коэффициент преломления у алмаза и теплопроводность углерода…

— Положим, для суда я, Настенька, напишу и про оптику, и про коэффициенты… — перебил её Тарас, — но для нас с Петей это — Сказка о Камне Дышащем. — И он назидательно поднял палец, почти коснувшись носа сына:

— Запомни, брат Пётр Тарасович: не всё то алмаз, что блестит. А кто, Петенька, физику в школе учить не будет, у того вся жизнь будет полна чудес и магии.

Настя поднялась, мягко коснулась плеча мужа.

— Ну что, Добрый Молодец, одолел супостата знанием да смекалкой? Иди, укладывай наследника, а я посмотрю — не остыл ли у нас самовар, как тот твой алмаз.

Слава тебе, безысходная боль!

Умер вчера сероглазый король.

А.Ахматова

Сегодняшний закат был необычным. Тяжёлые, багрово-алые облака плотным пластом обложили небо над Петербургом, предвещая скорую метель и резкую перемену погоды. Тарас Петрович, вызванный в Департамент по экстренному делу, успел лишь оставить в прихожей свою трубку, прежде чем вновь исчезнуть в сумерках. Петя капризничал, чутко улавливая тревогу, разлившуюся в воздухе, и тогда Анастасия Андреевна, поправив выбившуюся золотистую прядь, присела к колыбели. В свете зелёного абажура её лицо казалось бледным и сосредоточенным.

— Ну, слушай, Пётр Тарасович, небылицу, в которой правды больше, чем в утренних газетах, — начала она тихим, глубоким голосом. — В некотором царстве, в Осеннем государстве, жил-был Король. Глаза у него были серые, как балтийская волна перед бурей, а сердце — холодное, как гранитная набережная. И была у него Королева — молодая и кроткая, чьи косы сияли чистым золотом.

Настя сделала паузу, скользнув взглядом по трубке мужа, и продолжила:

— Однажды Король уехал на охоту в Чёрный лес. Вечер был душный, алый, небо точно кровью залили. Вернулись егеря без песен: на плечах они несли Короля — бездыханного, найденного у старого дуба. Сказали: «Несчастный случай, зверь лютый из чащи вышел». Королева, увидев супруга, за одну ночь лишилась золота своих волос — стала седой, точно инеем припорошенной. Все плакали, Пётр, все горевали. И только один человек не верил в «лютого зверя».

Настя наклонилась ниже, и её серо-зелёные глаза потемнели, отражая мерцание лампы.

— Наш Добрый Молодец прибыл на место происшествия, когда роса ещё не обсохла. И хоть он — человек простой, но глаз у него, как у орла, — продолжала она, нежно поглаживая крохотную ручку сына. — Не стал он слушать рыдания придворных, а присел у того самого дуба, приглядываясь к мелочам. И нашёл две главные улики. Кора древнего дерева была содрана, но вовсе не когтями медведя, а тяжёлым стальным болтом от арбалета с клеймом королевского лесничества. Болт вошёл глубоко в древесину, пройдя сквозь тело Короля. А в траве, среди спутанных корней, разглядел он клочок шёлкового платка, пахнущего духами «Ночная фиалка». Такими духами в королевстве пользовалась только одна дама — прекрасная Фаворитка, к которой Король тайно заезжал после охоты. И тогда одна улика объяснила другую.

Пошёл наш Молодец в дом к той Фаворитке. Смотрит: сидит она белее полотна. А рядом муж её — Лесничий, человек угрюмый и сильный. Молчит, исподлобья глядит.

Спросил Добрый Молодец:

— Не знаешь ли ты, мил человек, откуда в старом дубе арбалетный болт взялся?

— Не знаю, — ответил Лесничий.

— И почему возле дуба нашли платок твоей жены?

— Не знаю.

— И почему одного болта недостаёт в твоём колчане?

— Не знаю.

Трижды спрашивал Добрый Молодец, и трижды Лесничий отвечал одно и то же.

Тогда посмотрел Молодец на Фаворитку и увидел, как та опустила глаза. Понял он, что лжёт Лесничий не из страха за себя. И больше вопросов задавать не стал.

Долго сидели они в тишине.

Наконец Лесничий поднял тяжёлый взгляд и сказал:

— Я скажу тебе правду, и сам суд над собою устрою. Но с условием: избавь её от позора. Она и так наказана.

Добрый Молодец молча кивнул.

И тогда Лесничий рассказал всё как было.

Король назначил Фаворитке свидание у старого дуба. Лесничий проследил за ними. Увидев поцелуй, он натянул тетиву.

И сам не смог бы сказать, чего хотел в этот миг.

А когда понял, было уже поздно — болт нашёл свою цель.

Фаворитка в ужасе бросилась к Королю — тогда-то и обронила платок.

После этого Лесничий опустил голову и больше не сказал ни слова.

— Вот ведь как бывает, Петенька, — тихо произнесла Настя. — Королева поседела от горя по мужу, который ей изменял. А убийцей стал тот, кто тоже любил — да только слишком сильно.

Настя вздохнула.

— Добрый Молодец ушёл, оставив их вдвоём. И Лесничий сам привёл в исполнение свой приговор в ту же ночь, как и пообещал. А Добрый Молодец сложил бумаги в папку и запечатал сургучом. Он пощадил и имя Фаворитки, и сердце Королевы: она никогда не узнала всей правды.

А в летописях так и остался «лютый зверь».

Настя замолчала. Петя смотрел на неё широко открытыми серыми глазами — точь-в-точь как у отца, точь-в-точь как у того сказочного короля. За окном скрипели тополя Моховой улицы, и в этом скрипе чудилось что-то бесконечно печальное и тоскливое.

— Спи, маленький Богатырь, — прошептала она, целуя его в лоб. — Папа вернётся к рассвету.

Настя вновь взглянула на трубку, оставленную в прихожей.

— Он всегда возвращается.

* * *

P.S. Первоосновой послужила история из Формулы "Восходящее солнце", так-то. Ахматова тут чисто для красоты).

P.S.P.S. Сначала автор хотел написать сказку о том, какой Тарас Мо́лодец и молодец.

А потом Тарас напомнил, что он не только Молодец.

Он ещё и Добрый. 😄<

Зимний вечер на Моховой дышал уютным спокойствием. В детской, под мягким изумрудным светом лампы с зелёным абажуром, было тепло и едва уловимо пахло сладостью, долетавшей из столовой. Тарас, облаченный в свой любимый золотистый шёлковый халат, вальяжно расположился в глубоком кресле-качалке с Петей, напевая ему что-то бесконечное. Он тихо покачивался, чувствуя, как ритм напева и скрип полозьев по ковру вторят биению сердца и постепенно усыпляют малыша.

Петя, прижавшись щекой к прохладному шёлку на широкой отцовской груди, сонно хлопал ресницами, заворожённый игрой света на золотых нитях халата. Тарас то и дело бросал взгляд на приоткрытую дверь, где Настя расставляла на столе хрустальные розетки под то самое, сваренное сегодня “Царское" варенье из жёлтого крыжовника. Аромат вишнёвого листа, доносившийся из коридора, кружил голову, и Тарас, желая поскорее оказаться в столовой, решил ускорить финал вечернего ритуала.

Заметив, что Петя наконец начал закрывать глаза, Тарас плавно перевёл бесконечную мелодию в слова и заговорил — вкрадчиво, на сказочный лад. Его густой, бархатный баритон заполнил комнату:

— Ну, слушай, сынок… В некотором царстве, в тридевятом государстве, а точнее — в нашем с тобой стольном граде, жил-был Добрый Молодец. Службу он нёс важную, злодеев ловил знатно, и за то уважали его и царь, и простой люд. Но была у него, Петенька, одна тайна, за тремя замками скрытая.

Петя сонно причмокнул, и Тарас, чуть крепче прижав к себе маленькое тёплое тельце, продолжил:

— Хранил он в палатах кованый сундук. И шептались кругом, мол, лежат там изумруды несметные да золото живое, жидкое, что из заморских стран в заветном тазу привезено. А на самом-то деле, сокровище то было делом рук Настасьи Искусницы. Умом она была востра, а уж мастерица — руки золотые! Варила она варенье дивное, из самого спелого, жёлтого крыжовника. Каждую ягодку она серебряной иголочкой чистила, вишнёвым листом перекладывала, и становилось оно в медном тазу прозрачным, как янтарь, и тягучим, как смола свежая..

Настя, закончив накрывать в столовой к вечернему чаю, подошла к дверям детской. Свет лампы вспыхивал на золоте халата Тараса при каждом движении кресла.

— И прознал про тот сундук воришка недобрый. Не про варенье — про золото мнимое. Думал, разбогатеет! Выждал он час, когда в доме тихо стало, да и унёс сундук, не решившись вскрывать его на месте: знал, что замки крепкие, да и боялся шум поднять.

Кресло качнулось медленнее.

Потянул он добычу к пристани, полагая на лодке скрыться. Да не знал он, что в дороге сундук тряской растревожит. А варенье у Настасьи было особое: густое, да не мёртвое — живое, тёплое, текучее. От толчков крышку чуть повело, и выступила из-под неё капля янтарная.

Тарас сделал паузу, почти шёпотом продолжая:

— Кап — на сапог.

Кап — на мостовую.

И потянулся за вором след сладкий, липкий, что ни дождём смыть, ни шагом скрыть.

Тарас на мгновение замолк. Петя глубоко вздохнул, его ручка, сжимавшая край золотистого шёлка, обмякла. Малыш окончательно погрузился в сон под мерный скрип и отцовский голос.

— Вернулся Добрый Молодец, — прошептал Тарас, уже не сводя глаз с Насти, — видит — беда! Нет сундука! Почернел он лицом, как грозовая туча над Дворцовой. Не о золоте он горевал, а о том, что остался без десерта любимого. А Настенька не растерялась. Она ведь не только варенье варить умела. Улыбнулась она хитро, и молвила: «Иди по следу, Тасенька… то есть Добрый Молодец, не пропадёт наше золото».

— Осмотрел он покои, заметил каплю малую у порога — не всякий бы и углядел. Понюхал — и улыбнулся. Пошёл он по следу — не спеша, да верно. И нашёл он воришку по липким следам прямо у большой воды. Тот замешкался, пока лодку искал да отвязывал её.

Принёс сундук обратно, открыли они его, а там — сияние янтарное, крыжовник словно в меду купается…

Тарас осторожно перестал качаться, выждал немного и, убедившись, что Петя спит крепко, бережно переложил сына в кроватку. Выпрямившись, он поправил пояс халата и направился к дверям, где его ждала Настя.

— Сказка сказана, дитё убаюкано, — доложил он ей. — А следствие, выходит, окончено успешно.

Настя тихо приоткрыла дверь в столовую.

— Тогда прошу к вещественным доказательствам...

* * *

Дверь в детскую была плотно закрыта, и в столовой наконец-то установилась та благословенная тишина, когда потрескивание поленьев в печи кажется самым громким звуком в доме. Тарас, придвинув к себе вазочку с вареньем, выглядел совершенно довольным жизнью.

Настя сидела рядом, вооружившись серебряной ложечкой. Она знала, какой её муж неисправимый любитель сладкого, и сегодня с удовольствием этому потакала.

— Ну, господин следователь, — Настя аккуратно подцепила янтарную ягодку, — за удачное закрытие дела о краже жидкого золота полагается награда.

Тарас послушно открыл рот, принимая угощение, но стоило Насте вновь потянуться к вазочке, как он мягко перехватил её руку. Одним коротким, уверенным движением он притянул жену к себе и, не дав опомниться, усадил на колени.

— Тася! — негромко вскрикнула она, едва не выронив ложку. — Веди себя прилично, мы в столовой.

— В столовой никого нет, кроме нас и самовара, — резонно заметил Тарас, обнимая её за талию. — А следователю после такого напряжённого расследования требуется не только варенье, но и поощрение посерьёзнее.

Настя, поняв, что сопротивление бесполезно, обхватила его за шею. Она видела, как в его глазах пляшут озорные искорки. Она снова зачерпнула капельку янтарного варенья и поднесла к его губам.

— На, ешь, сладкоежка.

Тарас принял лакомство, и в ту же секунду Настя, словно проверяя догадку, быстро поцеловала его в испачканные вареньем губы и тихонько рассмеялась.

— «Уста сахарные»... — прошептала она ему в самое ухо. — Так вот что это на самом деле значит. А я-то раньше всё голову ломала.

— Стало быть, следственный опыт удался и дело можно считать раскрытым, — ответил Тарас, удобнее устраивая её на коленях и зарываясь носом в её волосы.

Настя смеялась, прижимаясь к его плечу. И в этот вечер не было ничего важнее остывающего чая, тепла домашнего халата, вкуса варенья на губах и тихого смеха на двоих.

Тарас, чувствуя, как жена расслабилась в его руках, прищурился. Раз уж пошла речь о «сахарности», он решил, что следствие требует продолжения. Его ладонь, до этого просто покоившаяся на её талии, начала неспешно и бережно поглаживать её плечо, а затем он коснулся губами её виска, шепча слова, совсем не подобающее строгому следователю.

— А ну-ка, Анастасия Андреевна, — проворковал он, и в его голосе появилась та самая бархатная глубина, от которой у Насти всегда пробегали мурашки. — Раз у нас тут такие кондитерские метафоры... проверим-ка и вас на «сахарность». Не растаете ли вы, душа моя, от моих ласк?

Настя на мгновение замерла, а потом, окончательно забросив всякую серьёзность, спрятала лицо у него на груди.

— Ой, таю, Тасенька, таю! — подыграла она ему, но тут же осеклась, почувствовав под собой нечто совсем не располагающее к «таянию». Что-то крайне твёрдое и ощутимое больно упёрлось ей в бедро. Настя со смехом отстранилась и приподнялась, подозрительно глядя на его халат.

— Слушай, проверяльщик... я-то, может, и таю, а вот ты — ни капли. У тебя там что-то такое... внушительное, что никаким сахаром не назовёшь. Прямо торосы на Двине в морозный полдень.

Тарас на секунду озадачился, а потом с досадой хлопнул себя по карману, откуда раздался отчётливый металлический лязг.

— Тьфу ты... Настенька, виноват! — он выудил из кармана тяжёлую связку ключей от рабочего сейфа и массивную личную печать на цепочке. — До чего доперекладывал, что забыл в портфель выложить.

Настя смеялась, глядя, как он с ворчанием складывает «улики» на стол рядом с вазочкой варенья. Металл глухо брякнул о дубовую столешницу, и следователь снова притянул жену к себе, надеясь на продолжение «таяния».

— Вот и верь после этого мужчинам. Обещают ласки и сладости, а сами на свидание с железяками приходят.

Настя поёрзала, устраиваясь поудобнее, но уже через секунду замерла. Она приподняла бровь и посмотрела на пустой карман халата, а потом — прямо в глаза мужу.

— Тасенька, — протянула она, и в её голосе зазвучал опасный смех. — Ключи на столе. Печать, я вижу, тоже там. Но вот «торосы на Двине» никуда не делись. Даже напротив — стоят себе как ни в чём не бывало.

Тарас на мгновение смутился, но тут же взял себя в руки. Он не был бы лучшим сыщиком Петербурга, если бы не умел быстро подбирать аргументы. В его голосе, ставшем низким и вибрирующим, послышалась улыбка:

— Видишь ли, Настенька, это прямое следствие нашего эксперимента. В процессе его проведения… э-э... прямо перед нами… э-э… встали во весь рост неоспоримые факты. Крайне непоколебимые факты, которые так просто не скроешь.

Настя уткнулась лбом в его плечо, содрогаясь от беззвучного смеха.

— Крайне непоколебимые, значит? — прошептала она, щекоча его дыханием. — И как же мы будем приобщать это к делу?

— Полагаю, — Тарас перехватил её поудобнее и встал вместе с ней на руках, — что нам придётся перенести заседание в спальню. Там у нас как раз подходящая обстановка для окончательного вынесения приговора. Без посторонних свидетелей и лишней одежды.

— Ой, таю, — Настя обхватила его за шею, — совсем таю... Но смотри, Тася, за такое «вещественное» ведение дела я могу и жалобу подать. За превышение должностных полномочий.

— Подавай, — хмыкнул Тарас, уверенно шагнув в тёмный коридор. — Я сам же её и рассмотрю. С особым пристрастием.

Тарас не стал дожидаться официальных жалоб. Он легко, будто Настя весила не больше той самой вазочки с вареньем, отнес её в спальню. В полумраке комнаты «торосы» и «сахарность» окончательно перестали быть просто шуткой.

Когда он опустил её на прохладные простыни и притянул к себе, Настя почувствовала, что шутливое «таю» превращается в самую что ни на есть физическую реальность. Его руки, горячие и ласковые, проходили по её коже, стирая границы между «мной» и «ним».

— Ну что, Анастасия Андреевна, — прошептал он ей в самые губы, и его дыхание обожгло не хуже кипятка из самовара. — Всё ещё таете?

— Исчезаю, Тася... — выдохнула она, обвивая его шею.

И в какой-то момент всё земное просто перестало существовать. Настя почувствовала, как её сознание, подхваченное волной его силы и нежности, словно оторвалось от подушки, от комнаты, от самой Моховой улицы.

Это было похоже на тот самый полёт, о котором Тарас рассказывал Пете в сказке, только безо всякой грусти. Она действительно улетела в небо — тёмное, звёздное, гулкое небо их общей страсти. Там не было ни детского плача за стеной, ни скрипа проезжающих под окнами экипажей, ни настойчивого боя часов в столовой, вечно напоминавших о недоделанных делах — только чистый восторг и ощущение невероятной высоты, от которой захватывало дух.

Когда через вечность она «приземлилась» обратно, уткнувшись носом в его плечо и слушая, как бешено колотится сердце под его рёбрами, то лишь тихонько всхлипнула от переизбытка чувств и тут же улыбнулась.

— Тасенька... — прошептала она, запуская пальцы в его волосы. — Если это и было твоё рассмотрение жалобы, то я требую незамедлительного назначения повторных слушаний.

Тарас, всё еще тяжело дыша, натянул на них одеяло и крепко прижал её к своему боку.

— Назначим, — отозвался он низким, хриплым голосом, от которого по коже снова пошли мурашки. — Но сначала дай следователю хотя бы отдышаться. После таких бурных прений... по регламенту положен технический перерыв. Для пополнения материалов дела.

Он ещё крепче прижал к себе жену и закрыл глаза. В спальне наступила тишина, которая бывает только после объявления перерыва в судебном заседании.

«Царское» (или «Изумрудное») варенье — это настоящий кулинарный шедевр, требующий терпения, но результат оправдывает все усилия. Именно такое варенье Настасья Искусница могла варить в медном тазу на Моховой.

Вот классический рецепт, который позволит получить те самые прозрачные янтарные ягоды в густом сиропе с ароматом вишневого листа.

Ингредиенты:

Крыжовник: 1 кг (важно: берите недозрелый, крупный и крепкий крыжовник зеленого или желтоватого цвета).

Сахар: 1-1,2 кг.

Вишнёвые листья: 20-30 штук (свежих).

Вода: 2 стакана (около 400-500 мл).

Грецкие орехи: (опционально, если хотите сделать варенье по-настоящему «царским») — четвертинки ядер для начинки ягод.

* * *

Процесс приготовления:

1. Подготовка ягод (самый ответственный этап, та самая «серебряная иголочка»)

Крыжовник нужно вымыть, удалить «хвостики» и «носики». Каждую ягодку нужно аккуратно надрезать сбоку и маленькой шпилькой или иголкой извлечь семена.

Секрет: Если вы хотите удивить домашних, внутрь каждой полой ягоды вложите кусочек ядра грецкого ореха. Это ювелирная работа, но именно за это варенье называли «драгоценным».

2. Вишнёвый настой

Вишнёвые листья промойте, залейте двумя стаканами холодной воды, доведите до кипения и поварите на медленном огне 5-7 минут. Листья должны отдать свой аромат и цвет.

Процедите отвар (несколько свежих листьев можно оставить для красоты), добавьте в него сахар и сварите прозрачный сироп.

3. Первая заливка

Подготовленные ягоды залейте горячим (но не кипящим!) сиропом и оставьте настаиваться в прохладном месте на 5-6 часов (а лучше на ночь). Это нужно для того, чтобы ягоды пропитались сахаром, но не разварились и сохранили форму.

4. Варка

Поставьте таз на огонь. Доведите до кипения и варите на медленном огне ровно 5 минут, постоянно снимая пенку. Чтобы сохранить изумрудный цвет, варенье нужно быстро остудить. Наши прабабушки для этого ставили таз в таз с ледяной водой.

5. Финал

Повторите процедуру варки ещё два раза по 5 минут с интервалами в несколько часов для полного остывания. Сироп станет тягучим, а ягоды — прозрачными, как капли янтаря. Во время последней варки добавьте те самые оставшиеся свежие вишневые листочки — они останутся в банке как украшение.

* * *

Маленькие хитрости «от Настасьи Искусницы»:

Для цвета: Если вы хотите сохранить ярко-зеленый цвет (изумрудный), в воду при варке листьев можно добавить щепотку лимонной кислоты.

Для аромата: Вместе с вишнёвым листом в сироп можно добавить палочку ванили или немного водки (1 ст. ложка на кг), это сделает сироп кристально прозрачным.

Хранение: Готовое варенье разливают в стерилизованные банки. Оно прекрасно хранится всю зиму, если, конечно, Добрый Молодец не найдёт его раньше времени.

Приятного аппетита и уютных вечеров в столовой!