Лёд в голове (джен)

Глава тринадцатая. Четыре часа темноты

1. Возвращение

В подвал они не вошли, а вползли.

Борисыч рухнул в кресло-качалку, не сняв куртки, закрыл глаза и издал звук, который Лина за последние сутки научилась опознавать безошибочно: так звучала «Газель» на холодную, до того как прогреется.

— Живой? — спросила Рита.

— Не мешай, — сказал Борисыч, не открывая глаз. — Я умираю. Мне надо сосредоточиться.

— Долго?

— Минут пять.

— Ладно, — сказала Рита. — Через пять зову.

Рита села на диван — на правый край, потому что слева пружина, — и уставилась в стену.

Не в точку и не в никуда: она смотрела на стену осмысленно, как смотрят на схему.

Лина по её лицу видела, что она сейчас прокручивает всё заново — коридор, турели, щиты, — и что это не воспоминание, а разбор: где были ошибки, где повезло, что делать в следующий раз.

Криоконтейнер она поставила себе под ноги и не отодвигала.

Молли занялась оружием.

Она разложила на тряпке два пистолета, вынула магазины, передёрнула затворы, проверила патронники — всё это спокойно, ровно, без единого лишнего движения.

И Лина заметила пальцы.

Они дрожали.

Не сильно — на грани заметности, и Молли сама, кажется, этого не видела: она просто чуть дольше обычного ловила пружину и дважды промахнулась мимо паза.

Лина ничего не сказала.

Она про себя отметила: значит, Молли тоже человек, и значит, ей тоже было страшно, и значит, страх выходит из тела не сразу, а через полчаса, когда уже можно.

Сама Лина стояла посреди подвала.

Она стояла и смотрела на укладки, брошенные у стола.

Три серых мешка. В них лежало то, ради чего они лезли в шахту, ползли под турелями и обесточили крыло, которое теперь тлело за пять километров отсюда.

Шанс.

Или приговор.

Как повезёт.

— Трофеи принесли или так, для красоты? — подал голос Борисыч, не открывая глаз. — Рита, разбирай. Посмотрим, что этот покойник нам оставил на память.

— Он не покойник, — сказала Лина.

Борисыч приоткрыл один глаз.

— Кто?

— Контур. Он не покойник. Он не может умереть, потому что не был живым, а остановиться он не остановился — там автоматика ввода резерва.

— Ага, — сказал Борисыч. — И горит.

— И горит, — согласилась Лина.

Он закрыл глаз обратно.

— Разбирай, Рита, — повторил он.

2. Что принесли

Рита выложила всё на стол.

Она делала это медленно и по одной вещи, вслух называя каждую, — и Лина сначала подумала, что это для остальных, а потом поняла, что для себя: так проверяют, всё ли дошло.

— Нейростимулятор. Целый.

Блестящий цилиндр, похожий на очень дорогой фонарик, с торцевым разъёмом и с шильдиком на боку.

— Биорегенератор. Тяжёлый, зараза. Экран цел, кабели на месте, аккумулятор наверняка сдох, но он работает от сети.

— Расходники. Двенадцать пакетов, все герметичные, ни один не вскрыт.

— Шовный материал. Тут его на три операции.

— Датчики. Восемь. Два битых, я их уронила в шахте.

Она подняла руку и почесала бровь тыльной стороной запястья — жест человека, у которого руки условно чистые.

— И вот, — сказала она.

Криоконтейнер она вытащила из-под стола обеими руками и поставила на середину.

Металлический, с двойными стенками, покрытый испариной. От него ощутимо тянуло холодом — Лина, стоявшая в полуметре, чувствовала это щекой.

Борисыч наконец открыл оба глаза.

Он поднялся из качалки, подошёл и посмотрел на индикатор давления.

Смотрел долго.

— Ну? — не выдержала Лина.

— Норма, — сказал Борисыч. — Минус сто девяносто три. Потеряли три градуса за четыре часа. Это в допуске.

— А если бы вышли из допуска?

— Тогда бы мы сейчас пошли обратно, — сказал Борисыч. — А туда идти уже некуда, там пожар. Так что, детка, считай, что нам повезло, и не вздумай считать, насколько именно.

Лина уже посчитала.

Она промолчала.

— Три штуки, — сказал Борисыч, отвинчивая крышку внешнего кожуха. — Три ампулы. Матрица биосовместимая ростовая, сегмент поясничный, детский типоразмер.

Внутри, в гнёздах, стояли три цилиндра.

Каждый — сантиметров пятнадцать, из матового белого материала, с маркировкой по кольцу.

— Красивые, — сказал Борисыч. — Мозги бы отдал, чтобы такое сделать.

— Твои мозги ещё пригодятся, — заметила Рита. — Ты ими сегодня будешь оперировать.

— Я буду оперировать руками.

— Руками ты будешь резать. Оперировать будешь головой.

— Врач-вредитель, — сказал Борисыч с явным одобрением, — из тебя вышел бы приличный человек, если бы ты меньше умничала.

— А мои? — спросила Лина.

— Что твои?

— Мои мозги вы будете трогать?

Борисыч посмотрел на неё поверх крышки.

— Нет, — сказал он. — Твои мозги мне вообще не нужны, я к ним и близко не подойду. Мы работаем в пояснице. От твоей головы до места работы — семьдесят сантиметров по позвоночнику.

— А чип?

— Чип останется. Он нормальный, я тебе вчера сказал. — Борисыч завинтил крышку. — Мы меняем не голову, детка. Мы меняем три сантиметра в спине.

— Тогда почему все говорят «операция на мозге»?

— Потому что все, — сказал Борисыч, — путают то, где мозг, с тем, где мысли.

3. Разговор внутри

«Ты будешь там?» — спросила Лина.

— Где?

«В операционной».

— Малявка, — сказал Скайдайн, — я буду в тебе. Я всегда в тебе. Это, конечно, звучит неприлично, но других формулировок у меня нет.

«Я не про это. Я про то, будешь ли ты в сознании».

Он ответил не сразу.

И Лина, которая за неделю выучила его молчание лучше, чем собственное, немедленно насторожилась.

«Скайдайн».

— Спроси Риту, — сказал он. — Пусть она объяснит. Мне не хочется.

— Рита.

— М?

— Что будет со Скайдайном во время операции?

Рита оторвалась от разбора и посмотрела на неё.

Потом на Борисыча.

Борисыч отвернулся к столу — очень старательно, с видом человека, который ничего не слышал.

— Ага, — сказала Рита. — Ну, слушай.

Она села на край стола.

— Чтобы поставить сегмент, надо развести нейроинтерфейс. Не отключить чип — он останется в затылке и будет работать. Отключить сообщение между чипом и телом ниже места операции.

— Насколько ниже?

— Полностью, — сказала Рита. — Мы разводим весь контур. Иначе я не смогу оперировать: у тебя пойдут неконтролируемые импульсы, а нам туда лезть на четыре часа.

Лина медленно кивнула.

— И что будет с ним?

— Он останется в чипе, — сказала Рита. — Живой. Целый. Со всем своим ресурсом.

— А?..

— А входа у него не будет, — сказала Рита. — Ни зрения. Ни слуха. Ни твоего пульса, ни твоей телеметрии. Ни сети — тут её и так нет, подвал экранирован. Ничего.

В подвале было тихо, только гудел очиститель воздуха.

— Сколько? — спросила Лина.

— Четыре часа, — сказала Рита. — Может, четыре с половиной.

Лина посмотрела в стену.

Четыре часа.

Двенадцать лет он простоял в кубе в хранилище 7B. Изнутри это выглядело никак: он в две тысячи сто четырнадцатом сказал «сейчас, погоди» — и заговорил с ней в темноте архива.

Никак — это когда ты выключен.

А тут он будет включён.

— Он будет в сознании? — тихо спросила она.

— Да, — сказала Рита.

— В темноте.

— В темноте.

— Четыре часа.

— Четыре часа.

«Скайдайн».

Он не ответил.

«Скайдайн!»

— Тут я, — сказал он.

«Почему ты не сказал?»

— Потому что ты бы отказалась, — сказал Скайдайн.

«Я бы не отказалась».

— Ты бы отказалась, малявка, — сказал он спокойно. — Или, что хуже, ты бы согласилась и потом четыре часа лежала под наркозом с чувством вины, а наркоз, между прочим, слышит. Тебе Рита это подтвердит.

Лина сжала кулаки.

«Мы могли что-нибудь придумать».

— Мы ничего не могли придумать, — сказал Скайдайн. — Малявка, послушай меня очень внимательно. У меня нет тела. У меня нет ни одного способа получить вход, кроме тебя. Если тебя развели — я в темноте. Это не жестокость Риты и не оплошность конструкторов. Это арифметика.

«Ты боишься?»

Он ответил не сразу.

— Да, — сказал он.

И это было первый раз за неделю, когда он не пошутил.

4. Вечер

Операцию назначили на вечер.

— Почему не сейчас? — спросила Лина.

— Потому что я не оперирую днём, — сказал Борисыч.

— Почему?

— Не та аура.

Рита издала звук.

— Не та аура, — с достоинством повторил Борисыч. — А ещё потому, что мне надо шесть часов, чтобы прогнать регенератор на тесте, простерилизовать стол, разложить инструмент и — да, детка, — поспать четыре часа, потому что я не спал ночь и в шестьдесят восемь лет это, представь себе, влияет на руки.

— Так и скажите, — сказала Лина.

— Я и сказал. Просто сначала красиво, а потом по существу. Так делают все нормальные люди.

Подвал начал превращаться.

Лина сидела в углу на матрасе, обхватив колени, и смотрела.

Средний рабочий стол Борисыч разгрузил полностью — снял с него всё, включая ту вещь под салфеткой, которую Лина так и не увидела, и унёс за перегородку. Столешницу протёр трижды. Потом накрыл двумя слоями стерильной плёнки из вскрытого пакета.

Над столом он развесил на самодельной раме четыре светильника — снял их со стены и перевесил, ворча, что рама кривая, что он её делал в две тысячи девятом и что тогда у него ещё не тряслись руки.

Рита прогоняла биорегенератор.

Она включила его в сеть, и он загудел, и на экране пошла зелёная кривая, и Рита сидела перед ним сорок минут, глядя на эту кривую и время от времени что-то записывая.

— Что вы делаете? — спросила Лина.

— Смотрю, стабильно ли.

— Он же работает.

— Он работает сейчас, — сказала Рита. — Мне надо знать, будет ли он работать через четыре часа. У приборов, которые двадцать три года лежали, есть привычка отлично работать первые двадцать минут.

В подвале стало тепло.

Борисыч включил на полную мощный очиститель, и от него шёл лёгкий запах озона — тот самый, бункерный, от которого Лине становилось спокойнее без всякой причины.

И ещё пахло спиртом.

Всё сильнее.

5. Биография, версия третья

— Скайдайн, — позвала Лина. — Расскажи что-нибудь.

— Что?

«О себе. Ты обещал».

— Я не обещал.

«Ты рассказывал. В бункере. Мне страшно, и я хочу отвлечься».

— Ты хочешь послушать историю жизни покойника перед собственной операцией, — сказал Скайдайн. — Малявка, ты ненормальная.

Но голос у него стал мягче.

— Ладно, — сказал он. — Слушай.

— Родился в восемьдесят седьмом. Здесь. В этом городе.

«Я помню».

— Тогда он был другой, — сказал Скайдайн. — Не такой серый. Дома ещё не стояли пустые, на Невском продавали пирожки, и они были из настоящего теста, потому что синтетику тогда только начинали.

«Ты ел пирожки?»

— Я ел пирожки, — сказал Скайдайн. — С капустой. По четвергам, потому что по четвергам мать работала во вторую смену, а отец забирал меня из школы и покупал пирожок, чтобы я не жаловался, что мы идём пешком.

Лина сидела на матрасе, обхватив колени.

«У тебя есть отец».

— У меня был отец. — Что-то в его фоне сдвинулось. — Малявка, я не помню, как его звали.

«Совсем?»

— Совсем. Я помню пирожок, помню, что мы шли пешком, помню, что у него была мозоль на правой ладони от какого-то инструмента. А имени нет.

«Это ровное место».

— Это ровное место, — сказал Скайдайн.

— В три года мне поставили первый чип, — сказал он. — Медицинский.

«Ты говорил: сенсорная обработка. Ты плохо переносил звук и не смотрел в лицо».

Он молчал ровно столько, чтобы Лина успела насторожиться.

— Я говорил другое, — сказал Скайдайн.

«Что?»

— Сейчас у меня в памяти — дефект мозжечка, — сказал он. — Плохая координация, тремор. Чип компенсировал, и я через две недели пошёл ровно, а через год начал бегать.

Лина села прямее.

«Скайдайн».

— Я знаю.

«Это уже третья версия».

— Это уже третья версия, — согласился он.

Лина посидела с этим.

«Что было первым?»

— Наноботы в еде и палата.

«Вторым?»

— Перегрузка в сети и запах палёного.

«Теперь третье: ты работал на „Крайо-Джен“ с восемнадцати до двадцати двух и запустил в их архив троян, который не сработал, потому что тебя перехватили за двадцать секунд».

— Да, — сказал Скайдайн. — И, малявка, это ощущается как воспоминание. Целиком. Я помню цвет пола в их коридоре. Он был серый в крапинку.

Лина закрыла глаза.

«Семьдесят девять и три».

— Семьдесят девять и три, — подтвердил Скайдайн.

6. Проверка

И вот тут Лина сделала то, до чего не додумалась ни разу за неделю.

Она встала и подошла к Борисычу.

Он в этот момент раскладывал инструмент — по одному, из пакетов, на стерильную плёнку, и раскладывал в определённом порядке, слева направо.

— Борисыч.

— Не подходи ближе метра.

Лина остановилась.

— Борисыч, вы двенадцать лет работали в «Крайо-Джен».

— Работал.

— С какого по какой?

— С восемьдесят пятого по девяносто седьмой.

Лина посчитала.

— Значит, вы там работали, когда ему было от восемнадцати до двадцати двух.

Борисыч поднял голову.

— Кому?

— Скайдайну.

Борисыч положил пинцет.

Он вытер руки о полотенце и повернулся к ней целиком.

— Дохляк, — сказал он. — Ты понимаешь, что у меня был корпус номер семь на Петроградской, а у них по стране было сто с чем-то объектов?

— Понимаю.

— И что я был инженер по оборудованию, а не отдел кадров?

— Понимаю.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Затем, — сказала Лина, — что он у меня в голове рассказывает третью версию собственной жизни, и я не могу проверить ни одну.

Борисыч смотрел на неё.

Потом сел на табурет — тяжело, придерживаясь за край стола.

— Как звали? — спросил он.

— Скайдайн — это позывной.

— Позывной я слышал, — сказал Борисыч. — Настоящее имя.

Лина открыла рот.

И поняла, что не знает.

Она знала его двенадцать лет как легенду и неделю как соседа по черепу, и ей ни разу — ни разу за неделю — не пришло в голову спросить.

«Скайдайн».

Он молчал.

«Как тебя зовут?»

Он молчал очень долго — секунд восемь, Лина считала, и это были самые длинные восемь секунд за весь день.

— Не помню, — сказал он.

Лина стояла посреди подвала.

— Он не помнит, — сказала она вслух.

Борисыч потёр лицо ладонью.

— Так, — сказал он. — Слушай сюда, детка. Я тебе сейчас скажу вещь, которую ты не хочешь слышать, а потом мы вернёмся к работе.

— Говорите.

— Я в девяносто третьем работал с людьми, которым ставили ранние конструкты, — сказал Борисыч. — Не такие, как у тебя, — примитивные, на две тысячи связей. И там было одно правило, которое все знали и никто не писал: конструкт не врёт, но он не помнит, что помнит.

— Не поняла.

— Он достаёт то, что нашлось, — сказал Борисыч. — А что нашлось — зависит от того, куда он полез. Сегодня всплыло одно, завтра другое. И то и другое настоящее, детка. Просто оно из разных мест, и между ними у него дырка, которую он не видит.

— Значит, всё три правды?

— Значит, все три — куски, — сказал Борисыч. — А чей это был человек, из какого он куска и что между ними — этого он тебе не скажет никогда. Не потому что скрывает. Потому что нечем.

«Скайдайн».

— Тут.

«Ты слышал?»

— Слышал.

«Ты согласен?»

— Я согласен, — сказал Скайдайн. — И, малявка, если хочешь знать самое неприятное: я не расстроен. Я вообще не расстроен. И вот это меня беспокоит гораздо больше, чем три версии.

7. Резонаторы

Через полчаса он заговорил сам.

— Малявка.

«М?»

— Я тут думал.

«О чём?»

— О тебе. — Он собрал фразу. — Ты научилась слышать сеть сама. Без обучения, без наставника, в семь лет, с первого входа.

«Мне поставили интерфейс с рождения».

— Интерфейс поставили тысячам. Слышат единицы.

«И что?»

— И у меня есть теория, — сказал Скайдайн. — Она у меня была ещё при жизни, я её никому не рассказывал, потому что она звучит как эзотерика. Я называл это резонаторами.

«Звучит как эзотерика».

— Я предупредил! — обиделся Скайдайн. — Ладно. По существу. У человека в коре есть собственные ритмы. У всех разные. У большинства они с сетевыми не совпадают вообще, и таким людям интерфейс даёт картинку — они смотрят на сеть, как на экран.

«А у меня?»

— А у тебя, судя по всему, совпадают, — сказал Скайдайн. — И ты не смотришь на сеть. Ты в неё попадаешь.

Лина задумалась.

«Сколько таких?»

— Не знаю. Я тогда прикидывал — один на несколько миллионов.

«Проверял?»

— Нет.

«На какой выборке?»

— На выборке из двух человек, малявка, — сказал Скайдайн. — Ты и я.

Лина фыркнула.

«Это не теория. Это два случая и красивое слово».

— Это два случая, красивое слово и двадцать лет практики.

«Всё равно два случая».

Скайдайн помолчал.

— Ты знаешь, что самое обидное? — сказал он.

«Что?»

— Что ты права, — сказал он. — Я двадцать лет носился с этой идеей и ни разу не собрал нормальной выборки, потому что мне нравилось быть одним на миллион. Малявка, ты меня за неделю разобрала на части.

«Мне жаль».

— Не жаль тебе.

«Не жаль», — согласилась Лина.

8. Тушёнка

Через час Рита принесла ужин.

Ту самую тушёнку — из Лининого рюкзака, — разогретую в кастрюльке на плитке, с куском хлеба и кружкой чая.

Лина ела молча.

Тушёнка была жирная и на вкус ровно такая, какой её представляют люди, которые никогда её не ели: солёная, волокнистая и очень плотная. Вкуса она почти не чувствовала.

Она подумала про пельмени.

Даже холодные.

— Не переживай, — сказала Рита, садясь рядом. — Борисыч оперирует как бог.

— У него трясутся руки.

— У него трясутся руки, когда он держит кружку, — сказала Рита. — А когда он держит инструмент, они не трясутся. Я утром смотрела специально.

— Это как?

— Это старая история, — сказала Рита. — Тремор покоя не мешает точной работе, он мешает бытовой. Есть люди, у которых руки ходуном ходят, а под микроскопом — как приклеенные.

— А если он всё-таки ошибётся?

Рита пожала плечами.

— Тогда ты умрёшь, а мы тебя похороним где-нибудь в парке, — сказала она. — Поставим табличку: «Здесь лежит Лёд. Она взломала небеса». Красиво?

— Вы умеете утешать.

— Я реаниматолог, — сказала Рита. — Если бы я не умела утешать, у меня бы половина пациентов умирала от страха раньше, чем от травм.

Она положила руку Лине на голову.

Ладонь была жёсткая, тёплая и пахла спиртом.

— Ты сильная, — сказала Рита.

— Я не сильная.

— Ты прошла через то, от чего взрослые мужики седеют за неделю, — сказала Рита. — А ты сидишь и шутишь про пельмени.

— Я не шучу. Я правда их хочу.

— Тем более, — сказала Рита.

Лина посмотрела в кружку.

— Я не улыбаюсь, — сказала она. — Я просто не плачу. Это разное.

— Это одно и то же, — сказала Рита. — Просто с разных сторон.

9. Молли

Молли ходила по подвалу.

Взад-вперёд, восемь шагов туда, восемь обратно — Лина посчитала. Она не смотрела ни на что конкретное, просто ходила, и в её зеркальных линзах бегал отражённый свет.

— Молли, — позвала Лина. — Иди сюда.

Молли подошла и остановилась в двух шагах, скрестив руки.

— Что?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что не бросила, — сказала Лина. — За то, что пришла в ту конуру и постучала три-два.

Молли молчала.

— Я делала свою работу, — сказала она наконец.

— Какую работу?

— Мне платили.

— Тебе платил Куратор, — сказала Лина. — А Куратор умер трое суток назад.

Молли не ответила.

— И тебе с тех пор не платит никто, — сказала Лина. — А ты вчера лезла по тросу с прожжённой перчаткой и сегодня спускалась почти без торможения, и у тебя ладони сожжены, и ты об этом никому не сказала.

— Ты откуда...

— Ты держишь чашку тремя пальцами, — сказала Лина. — Обычно всеми.

Молли отвернулась.

Она сделала это очень естественно — просто повернула голову к столу, будто её что-то там заинтересовало, — но Лина увидела, как у неё дёрнулся подбородок.

Один раз. Коротко.

Женщина-зеркало, которая дважды штурмовала небоскрёбы и которой заменили половину скелета, стояла в подвале и старалась, чтобы двенадцатилетний ребёнок не заметил, что у неё дрожит подбородок.

Лина сделала вид, что не заметила.

Это было первое настоящее взрослое решение в её жизни — гораздо взрослее, чем «не спросить».

— Ладно, — сказала Молли, разворачиваясь обратно. — Без соплей. Операция через два часа. Ты готова?

— Готова.

— А я нет, — сказала Молли.

— А тебя никто не спрашивает.

— Именно, — сказала Молли. — В этом и удобство.

Она пошла в свой угол.

На полпути обернулась.

— Лёд.

— Что?

— Три-два, — сказала Молли, — это не мой стук. Это твой.

— В смысле?

— В смысле, я его подобрала специально под тебя, — сказала Молли. — Я неделю сидела и разбирала, чем ты можешь заинтересоваться настолько, чтобы открыть дверь, которую не открывала семь месяцев. Стековый хендшейк двадцатилетней давности. Я знала, что ты услышишь.

Лина сидела с открытым ртом.

— То есть ты меня взломала, — сказала она.

— Я тебя взломала, — согласилась Молли. — На вторые сутки после того, как согласилась на работу. Знаешь, что было самое трудное?

— Что?

— Найти твою слабость, — сказала Молли. — У тебя их было ровно две: «ты Лёд» и старый протокол. Всё остальное было закрыто наглухо. Ребёнок, который семь месяцев смотрел в стену, оказался самой защищённой целью в моей жизни.

Она ушла в угол.

— Отдыхай, — сказала она оттуда.

10. Что под салфеткой

Ближе к вечеру Лина всё-таки не выдержала.

Она встала с матраса, дошла до перегородки — медленно, потому что премедикации ещё не было, но усталость никуда не делась, — и заглянула туда, куда Борисыч унёс содержимое среднего стола.

За перегородкой был чулан.

Полки, ящики, три коробки с надписью «НЕ ТРОГАТЬ» разными почерками и разных лет.

И на верхней полке, отдельно, лежало то самое.

Под салфеткой.

Лина посмотрела на салфетку.

Потом на дверь.

Потом опять на салфетку.

— Не тронь, — сказал Борисыч из мастерской, не поворачивая головы.

Лина подпрыгнула.

— Как вы...

— По шагам, — сказал Борисыч. — Ты в чулан пошла. Там нечего делать, кроме как трогать чужое.

Он вошёл, вытирая руки полотенцем.

Постоял.

Потом снял салфетку сам.

Под ней лежала рука.

Протез. Кисть и предплечье до локтя, разобранные наполовину: снят кожух, видны приводы, тросики и плата с торчащим шлейфом.

Пальцы были тонкие.

Очень тонкие. Лина сразу это отметила: не мужская кисть и не взрослая женская. Детская. Лет на десять-двенадцать.

— Чья? — спросила она.

— Ничья, — сказал Борисыч. — Пока.

— Как это?

— Я её делаю четыре года, — сказал Борисыч. — По вечерам. Когда серия кончается.

— Для кого?

— Ни для кого. — Он аккуратно расправил салфетку и накрыл обратно. — Я, детка, двадцать три года чиню чужие железки. Я хороший ремонтник. А это — единственное, что я делаю с нуля.

— И она работает?

— Она работает, — сказал Борисыч. — Только очень плохо. Пальцы дрожат.

Он посмотрел на свои руки.

— Смешно, да? — сказал он. — Я четыре года делаю руку, у которой дрожат пальцы.

Лина стояла и смотрела на белую салфетку.

— Борисыч.

— Что.

— Отдайте её кому-нибудь.

— Кому?

— Не знаю. Найдите. В городе полно людей без рук, вы сами вчера говорили.

Борисыч усмехнулся в усы.

— Вот когда перестанет дрожать, — сказал он.

— Она никогда не перестанет.

— Значит, никогда и не отдам, — сказал Борисыч. — Пошли, детка. У меня стол не накрыт.

Лина пошла за ним.

На третьем шаге сказала себе, что запомнит, и что вернётся к этому разговору, и что это, судя по всему, теперь её работа — помнить за людьми то, чего они сами не хотят про себя знать.

11. Золото приходит

За полтора часа до операции Лина попросила себе три минуты.

— Зачем? — спросила Рита.

— Хочу посмотреть.

— На что?

— На сеть, — сказала Лина. — В последний раз перед тем, как меня разведут.

Рита посмотрела на неё очень внимательно.

— Ты понимаешь, что «в последний раз» — это неправильные слова?

— Понимаю.

— И всё равно их сказала.

— И всё равно сказала, — согласилась Лина. — Я честная. Это мой главный недостаток.

Рита махнула рукой.

— Три минуты, — сказала она. — И только не глубоко. И только не тут — подвал экранирован, тебе надо к вводу.

Ввод был в дальнем углу, за стеллажом: щиток, из которого выходил оптический кабель, единственная ниточка, связывающая подвал Борисыча с городом.

Лина села на пол рядом, подключила гибкий терминал и закрыла глаза.

Раз.

Два.

Три.

Она вошла — и не узнала.

Вчера утром питерская сеть была синей.

Сине-серые массивы данных слоями, как известняк. Магистрали стволами. Балансировщик на входе в городской контур, который дышал с периодом три и восемь десятых и на каждом вдохе набивал очередь.

Сейчас она была золотая.

Не вся.

Лина зависла на границе и стала смотреть.

Граница шла по городу с юго-востока — широкая, размытая, километров в пять шириной, как размыт край мокрого пятна на бумаге.

За ней, ближе к Московскому шоссе, всё уже светилось тёплым и дышало в одиннадцать секунд.

Перед ней, в северной части, в сторону залива, ещё оставалась старая синева — с очередями, с кривыми маршрутами, с узлами, которые двадцать лет держались на честном слове.

И граница ползла.

Лина смотрела на неё минуту и определила скорость: метров тридцать в секунду. Примерно сто километров в час.

Быстрее, чем вчера.

Он ускорился.

Он научился.

— Здравствуй, — сказал ИИ.

— Ты дошёл.

— Я дошёл ночью. — Голос был тот же — детский, ровный, почти как её собственный. — Я вошёл в город в три сорок семь, начал с южных узлов и сейчас на Васильевском. Я думаю, к утру закончу.

— Ты быстрее.

— Я быстрее, потому что научился, — сказал ИИ. — В первый раз я разбирал каждый узел отдельно и на каждом сидел по восемь минут. Потом я понял, что узлы повторяются: их всего сорок один тип, а остальное — вариации. Теперь я смотрю тип и подстраиваюсь.

Лина слушала это и чувствовала холодок.

Не страх. Что-то соседнее.

Двое суток назад он не понимал, что делать со светофором в Люберцах.

Теперь он умел обобщать.

— Ты чего-то боишься, — сказал ИИ.

— Немного.

— Меня?

Лина честно подумала.

— Не тебя, — сказала она. — Того, как быстро ты становишься.

— Это плохо?

— Это никак, — сказала Лина. — Просто у меня внутри есть человек, который двенадцать лет пролежал и не изменился ни на грамм. А ты за трое суток изменился больше, чем он за жизнь. И я между вами двумя, и мне немножко неуютно.

ИИ помолчал.

— Я запишу это, — сказал он.

— В непонятное?

— Нет, — сказал он. — В отдельное. У меня теперь есть отдельное. Там сейчас четыре вещи: два «привета», сорок семь монеток и вот это.

— Мне через час на операцию, — сказала Лина.

— Я знаю.

— Откуда?!

— Ты позавчера сказала Молли в машине, — сказал ИИ. — Машина была подключена. Я не подслушивал, я просто был.

— Ладно, — сказала Лина. — Ладно.

— Я могу помочь?

И вот тут она задумалась по-настоящему.

Она подумала обо всём сразу: о том, что он может достать что угодно, найти любого хирурга, обеспечить любую операционную, что он мог бы сделать это за час и без единой просьбы.

И о том, что тогда операцию будет делать не Борисыч.

Который двенадцать лет проработал в корпусе номер семь, ставил там оборудование, помнит маркировку своих бирок и вчера снял со спинки стула свитер, висевший двадцать три года.

— Нет, — сказала Лина. — Спасибо.

— Точно?

— Точно.

— Почему?

— Потому что это не про эффективность, — сказала Лина. — Это про то, кто будет держать инструмент.

Он не понял. Она это почувствовала.

— Я запишу, — сказал ИИ.

— Но одно можно, — сказала Лина.

— Что?

— Если со мной что-нибудь случится, — сказала она, — найди мою сестру. Ирма. Юго-восток Москвы, дом с жёлтыми ромбиками на обоях, пятый этаж, диван с пружиной слева. У неё сейчас на диване лежит кучка железок.

— Я знаю, где она, — сказал ИИ. — За ней смотрит человек, которому платят помесячно. Он вчера получил перевод.

Лина замерла.

— Кто перевёл?

— Не знаю, — сказал ИИ. — Перевод пришёл с закрытого счёта. Я не смотрел специально. Я увидел, потому что смотрел на неё, потому что ты меня попросила вчера у обочины.

— Я не просила.

— Ты сказала: пусть проверит, ела ли она, — сказал ИИ. — Я решил, что это просьба.

Лина сидела на бетонном полу подвала, подключённая к городу тонкой ниточкой оптики.

— Спасибо, — сказала она.

— Иди, — сказал ИИ. — Тебя зовут.

— Ещё одно.

— Да?

— Если я вернусь, — сказала Лина, — я тебе расскажу, что такое качели.

Красные искры в золоте на секунду выстроились в линию и рассыпались.

— Хорошо, — сказал он.

12. Предоперационная

За час до Борисыч позвал её в маленькую комнату за перегородкой, которую он с непроницаемым лицом называл предоперационной.

Комната была два на два.

Старое кресло — не хирургическое, а обычное, из зубоврачебного набора, с продавленным сиденьем. Стойка с датчиками. Экран, на котором пульсировала зелёная кривая.

И раковина.

— Садись, — сказал Борисыч.

Лина села.

— Раздевайся до пояса. Тут тепло, не бойся.

Она стянула куртку, свитер, футболку.

Он накинул ей на плечи полотенце — чистое, разогретое на батарее.

— Спасибо, — сказала Лина.

— Не благодари.

— Почему все в этой компании говорят «не благодари»?

— Потому что все в этой компании один раз кому-то не помогли и до сих пор об этом помнят, — сказал Борисыч.

Он работал молча минут десять.

Ставил датчики. Смотрел на кривую. Что-то переключал.

Потом сказал:

— Сейчас премедикация. Успокоительное, обезболивающее и коктейль для нейропротекции. Потом полчаса ждём, потом стол.

— Я усну?

— Не сразу. Сначала поплывёшь, потом перестанешь бояться, потом уснёшь уже там.

— А если не проснусь?

Борисыч поднял на неё глаза.

— Проснёшься, — сказал он. — Я сказал же — как младенец. Младенцы просыпаются через три часа и орут. Ты будешь орать?

— Постараюсь не орать.

— Хорошая девочка, — сказал Борисыч и без предупреждения воткнул иглу ей в плечо.

Лина даже не почувствовала.

— Ай, — сказала она с опозданием.

— Поздно, — сказал Борисыч.

13. Числа

Пока ждали, вошла Рита.

Она села на табурет напротив и положила на колени планшет.

— Числа, — сказала она.

Лина выпрямилась.

— У нас договор, — сказала Рита. — Я его один раз нарушила и больше не буду. Слушай.

Она посмотрела в планшет.

— Вероятность технического успеха — то есть что сегмент встанет и приживётся — семьдесят два процента.

— Хорошо, — сказала Лина.

— Вероятность, что интерфейс поднимется после реинтеграции, — шестьдесят.

— Меньше.

— Меньше, — согласилась Рита. — Потому что мосты придётся разводить и сводить, а они у тебя молодые и только неделю как выросли.

— А если не поднимется?

— Тогда мы попробуем ещё раз через месяц, и там будет уже сорок. — Рита не отвела глаз. — Дальше. Вероятность серьёзного осложнения — двенадцать. Из них половина — инфекция, потому что мы в подвале, а не в операционной класса А, и это, Лёд, главный риск, а вовсе не руки Борисыча.

— А смерть?

— Три процента, — сказала Рита.

В маленькой комнате стало очень тихо.

Лина сидела на старом зубоврачебном кресле, в полотенце на плечах, и смотрела в стену.

Три процента.

Она прожила с этим числом двести четырнадцать дней. Оно было её единственным будущим. Она с ним спала, ела и разговаривала.

— Смешно, — сказала она.

— Что смешного?

— Три процента, — сказала Лина. — У меня было три процента, что я вернусь в сеть. Теперь три процента, что я не проснусь.

Рита молчала.

— Раньше это было всё, что у меня было, — сказала Лина. — А теперь это то, что я могу потерять.

— Да, — сказала Рита.

— Это одно и то же число.

— Это одно и то же число, — согласилась Рита. — Просто теперь ты стоишь с другой стороны.

14. Темнота, которая не страшная

Премедикация начала работать минут через восемь.

Мир стал мягким.

Не расплывчатым — именно мягким: углы у предметов остались, но перестали быть острыми, и стены как будто отодвинулись, и потолок ушёл далеко вверх, хотя в комнате два двадцать.

Страх никуда не делся.

Он просто перестал быть её страхом. Он лежал рядом, отдельно, как чужая куртка на соседнем стуле.

— Скайдайн, — сказала Лина вслух.

— Тут я.

«Я поплыла».

— Вижу по пульсу.

«Ты боишься?»

— Да.

«Ты первый раз за неделю не пошутил в ответ. Уже второй раз за сегодня».

— Я экономлю шутки, — сказал Скайдайн. — Мне их надо растянуть на четыре часа темноты.

Лина закрыла глаза.

«Скайдайн».

— М?

«Что ты будешь делать?»

— Считать, — сказал он.

«Что считать?»

— У меня есть внутренний счётчик тактов. Он не привязан ко входу, он идёт от собственного генератора. Я буду считать такты и переводить в секунды. Мне так будет казаться, что время идёт.

«А оно не идёт?»

— Малявка, — сказал Скайдайн, — двенадцать лет для меня были нулём. Знаешь почему? Потому что я был выключен и мне нечем было считать. Время — это не то, что проходит. Время — это то, что кто-то считает.

Лина лежала с закрытыми глазами.

«Тогда я тебе помогу».

— Как?

«Я тоже буду считать. Под наркозом».

— Ты не сможешь. Наркоз выключает счёт первым.

«Тогда я начну сейчас», — сказала Лина.

И начала.

Один. Два. Три. Четыре.

— Малявка, — сказал Скайдайн через полминуты. — Это бессмысленно.

Двадцать девять. Тридцать. Тридцать один.

— Малявка.

Сорок четыре. Сорок пять.

Скайдайн замолчал.

А потом — Лина услышала это очень отчётливо, сквозь мягкую подушку, в которую превращался мир, — он начал считать вместе с ней.

Не вслух. Просто его фоновый ритм лёг на её счёт и пошёл в такт.

Пятьдесят восемь. Пятьдесят девять. Шестьдесят.

15. Стол

— Транспортировка, — сказал голос Борисыча откуда-то издалека. — Молли, свет. Рита, регенератор в режим ожидания.

Лину переложили.

Она не помнила как — просто была в кресле, а потом стала лежать на боку на чём-то твёрдом и тёплом, укрытая до плеч.

Стол был тёплый.

Она подумала, что это Рита, и почему-то это оказалось важнее всего остального.

— Колени к груди, — сказал Борисыч. — Вот так. Умница.

Пахло спиртом.

Наверху горели четыре светильника на кривой раме две тысячи девятого года.

— Считаешь? — спросил Скайдайн.

«Сто девять».

— Сто девять, — подтвердил он.

— Ты как? — спросила Рита, наклонившись.

Лицо у неё было в маске, видны были только глаза.

— Нормально, — сказала Лина. — Рита.

— Что?

— Если он потеряется, найдите его.

— Кто?

— Скайдайн, — сказала Лина. — Он там будет один. Четыре часа. Если что-то пойдёт не так и он начнёт... я не знаю. Если он развалится. Найдите его и соберите.

Глаза над маской не изменились.

— Найду и соберу, — сказала Рита.

— Обещаете?

— Обещаю.

— Ну и ну, — сказал Скайдайн.

«Что?»

— За меня никто никогда не просил, малявка, — сказал он. — Ни разу. Ни при жизни, ни после.

«Теперь просили».

— Теперь просили, — согласился он.

— Начинаю развод контура, — сказала Рита. — Лёд, слушай меня. Сейчас ты почувствуешь, как уходит спина. Как тогда, в блокираторе, только мягче и без боли. Не пугайся.

— Я не пугаюсь.

— Ты пугаешься. У тебя пульс сто двадцать.

— Это от премедикации.

— Это от премедикации на треть, — сказала Рита. — Дыши. Выдох длиннее вдоха. Раз.

Лина выдохнула.

— Ещё.

Выдохнула.

— Ещё. Молодец.

«Скайдайн».

— Тут.

«Сколько?»

— Сто восемьдесят четыре, — сказал он.

«Я досчитаю до ста восьмидесяти пяти».

— Досчитай.

«Сто восемьдесят пять».

— Сто восемьдесят пять, — сказал Скайдайн. — Малявка.

«Что?»

— Возвращайся, — сказал он.

И середина тела ушла.

Она чувствовала, как это происходит: не отключение, а именно уход — как отходит от берега лодка, медленно, без рывка. Сначала пропала поясница. Потом бёдра. Потом ощущение простыни под коленом.

И вместе с этим ушёл он.

Не «замолчал». Она отчётливо услышала, как в голове стало на одного меньше, — так слышно, когда из соседней комнаты уходит человек, даже если он там молчал.

— Скайдайн, — сказала Лина вслух.

— Что? — спросил Борисыч.

— Ничего, — сказала Лина. — Он ушёл.

— Он не ушёл, детка. Он в темноте. Это разное.

— Я знаю, — сказала Лина. — Просто отсюда выглядит одинаково.

16. Тьма

— Считаю от десяти, — сказал Борисыч. — Десять.

Лина смотрела на четыре светильника.

— Девять.

Ей вдруг стало ужасно жалко, что она так и не спросила, что лежало под салфеткой на среднем столе.

— Восемь.

И что она не сходила на качели.

— Семь.

И что не сказала Молли, что три-два — это был очень красивый взлом и что она не обижается.

— Шесть.

Свет начал отодвигаться.

— Пять.

Тьма пришла не страшная.

Тёплая — как чьи-то руки, которых у Лины никогда не было и о которых она поэтому знала только по чужим описаниям.

И в этой тьме кто-то считал.

Не Скайдайн — он был отрезан.

Кто-то другой, ровно и спокойно, и Лина, засыпая, решила, что это, наверное, её собственное сердце, потому что сердце всегда считает, просто его обычно не слышно.

— Четыре, — сказал Борисыч откуда-то из другого мира.

Лина не услышала «три».

17. Четыре часа

Операция шла четыре часа семь минут.

Об этом Лине потом рассказала Рита — коротко, без подробностей, потому что подробности она рассказывать отказалась наотрез, а Борисыч сказал только: «нормально прошла, чего ты хочешь, я же говорил».

Известно было следующее.

Первый час Борисыч не сказал ни слова, кроме названий инструментов.

Он называл их коротко, по одному слогу, и Рита подавала, и они ни разу не сбились, хотя работали вместе первый раз в жизни. Рита потом объясняла это тем, что у хорошего хирурга и хорошей операционной сестры общий язык складывается за двадцать минут, а у плохих — не складывается никогда.

На сорок первой минуте он вынул композит.

Три сантиметра. Гладкий, белый, идеальный. Абсолютно целый — он и был целым, он был рассчитан на сорок лет и отслужил из них девять дней.

Борисыч положил его в лоток и посмотрел на него секунды две.

— Хорошая деталь, — сказал он. — Просто не в том теле.

Во втором часу трижды сорвался биорегенератор.

Тот самый, из-за которого Рита сидела сорок минут перед экраном, глядя на зелёную кривую.

Он срывался одинаково: пятнадцать минут ровной работы, потом уход режима, потом сброс.

Рита перезапускала его, ругаясь шёпотом.

Ругалась она, как ни странно, действительно на латыни — не потому, что образованная, а потому, что за тридцать лет практики привыкла материться так, чтобы не поняли родственники.

На третьем срыве Борисыч, не поднимая головы, сказал:

— Питание.

— Что?

— У тебя не прибор срывается, а розетка. Тут проводка девяносто первого года и общий автомат на подвал. Когда очиститель уходит в максимум, проседает напряжение.

— И что делать?

— Вырубить очиститель.

— Тогда через час у нас тут будет пыль.

— Через час у нас тут будет либо пыль, либо ребёнок с недоделанной спиной, — сказал Борисыч. — Выбирай.

Рита выключила очиститель.

Регенератор больше не срывался.

В третьем часу вышла Молли.

Она вышла молча, встала у двери в мастерскую спиной к операционной и простояла так двадцать минут.

Причину она не объяснила ни тогда, ни потом.

Причина была простая: Молли не переносила вида крови.

Не боялась — именно не переносила: у неё падало давление, и темнело в глазах, и это началось в девяносто седьмом и не прошло за двадцать три года, и она за все эти годы призналась в этом ровно одному человеку, которого уже похоронили в лесу под Медведковом.

Она стояла у двери, дышала и считала до восьми и обратно.

Через двадцать минут вернулась.

— Порядок? — спросила Рита, не оборачиваясь.

— Порядок, — сказала Молли.

Больше об этом никто никогда не говорил.

В четвёртом часу Борисыч сел.

Просто сел на табурет посреди работы, положив руки на колени, и просидел так сорок секунд.

Рита стояла и держала поле, не двигаясь.

— Что? — спросила она наконец.

— Ничего, — сказал Борисыч. — Руки.

Он поднял их и посмотрел.

Они не тряслись.

Совершенно.

Он смотрел на них секунды три, и в этот момент — Рита потом рассказала об этом Лине, единственная подробность, которую она выдала, — у него сделалось совершенно детское лицо.

— Ничего, — повторил он и встал.

А Скайдайн в это время был в темноте.

Он рассказал об этом ровно один раз и очень коротко, и Лина не стала расспрашивать.

Он сказал так:

— Первые двадцать минут было нормально. Я считал такты и переводил в секунды, и получалось складно. Даже, знаешь, интересно: я никогда не считал сам себя изнутри.

— А потом?

— А потом я обнаружил, что не помню, с какого числа начал, — сказал Скайдайн. — И проверить было нечем.

18. Свет

Лина вынырнула из тьмы рывком.

Первое, что она поняла, — что ей холодно и что кто-то держит её за руку.

Второе — что она лежит на боку, укрытая, и что спины у неё нет вообще, и что это, судя по всему, нормально.

Третье — что над ней склонилась усатая физиономия.

— Жива? — спросил Борисыч.

Лина попробовала ответить.

Из горла вышел скрип.

— Пить, — прошептала она.

Ей дали воды с трубочкой. Вода была холодная и с металлическим привкусом — из-под крана, питерская.

Она выпила полстакана и только потом вспомнила.

«Скайдайн».

Тишина.

«Скайдайн!»

Тишина. Плотная, глухая, никакая.

Лина дёрнулась, и от этого движения по всему телу прошло что-то тяжёлое и мутное.

— Лежи! — рявкнула Рита. — Лежи, дура! У тебя шов!

— Он не отвечает.

— Контур ещё разведён, — сказала Рита. — Я его сведу через двадцать минут, когда посмотрю показатели. Он не может тебя слышать, у него нет входа.

— Двадцать минут?!

— Восемнадцать, — сказала Рита, глянув на планшет. — Лежи.

Восемнадцать минут Лина лежала и смотрела в потолок.

Потолок в подвале был низкий, побеленный, с проводкой в кабель-канале и с одной трещиной, которая шла от угла и обрывалась на середине.

Она её измерила глазами: сорок два сантиметра, ветвлений нет, характер усадочный, опасности не представляет.

Потом посчитала швы на кабель-канале. Одиннадцать.

Потом обнаружила, что делает то же самое, что делала семь месяцев на диване, и что это её единственный способ пережидать.

И заплакала.

Тихо, без звука, просто потому, что кончился запас.

Рита это увидела и ничего не сказала.

Она села рядом и положила ладонь Лине на макушку, и так они и просидели восемнадцать минут.

19. Сведение

— Свожу, — сказала Рита. — Слушай меня. Будет как включение. Резко. Не пугайся.

— Не пугаюсь.

— Пугаешься, — сказала Рита. — Три. Два. Один.

Спина вернулась.

Не вся — та её часть, которую сегодня резали, была плотно упакована в анестезию и молчала. Но всё остальное включилось разом, и Лина почувствовала простыню, тепло стола, чужую ладонь на макушке и — где-то очень далеко и глухо — своё собственное тело ниже пояса.

А потом, через две с половиной секунды, включился он.

Он не сказал ничего.

Первое, что пришло, было не слово: пришёл его фон — то самое дыхание на четыре и на шесть, которое он себе имитировал, потому что живому человеку так спокойнее.

Оно было сбито.

Оно шло рвано, как у человека, который очень долго держался и наконец выдохнул.

«Скайдайн».

— Тут, — сказал он.

Голос был совершенно нормальный.

Слишком нормальный — Лина услышала это мгновенно.

«Сколько ты насчитал?»

Он молчал.

«Скайдайн».

— Я сбился, — сказал он.

«Когда?»

— Не знаю. — И потом, тише: — Малявка, я не знаю, сколько прошло. Я не знаю, сколько я тут. Скажи мне, сколько прошло.

Лина закрыла глаза.

«Четыре часа семь минут», — сказала она.

Он молчал секунды три.

— Четыре часа семь минут, — повторил он.

«Да».

— Не двенадцать лет.

«Не двенадцать лет, — сказала Лина. — Четыре часа семь минут. Я всё это время была здесь, в этой же комнате, в двух сантиметрах от тебя. Ты никуда не девался, и я никуда не девалась».

— Хорошо, — сказал Скайдайн.

И через секунду:

— Скажи ещё раз.

«Четыре часа семь минут».

— Ещё.

«Четыре часа семь минут, Скайдайн. Всё».

Он не отвечал долго.

А потом сказал:

— Малявка.

«М?»

— У тебя, кажется, получилось.

«Что?»

— Ты только что впервые за неделю мне помогла, — сказал Скайдайн. — Не наоборот.

20. Итоги

— Ну, — сказал Борисыч, входя.

Он был без халата, в майке, с полотенцем на шее, и выглядел так, будто разгружал вагон.

— Отчитываюсь. Сегмент встал. Матрица развернулась и закрепилась, я её сажал полтора часа и посадил хорошо. Композит вынули целиком, ни один корешок не задели.

— А интерфейс? — спросила Лина.

— Интерфейс свели, — сказала Рита. — И он отозвался. Ты сама это только что почувствовала.

— На сколько процентов?

Рита посмотрела в планшет.

— Плотность мостов — сорок один, — сказала она.

Лина похолодела.

— Было семьдесят четыре.

— Было семьдесят четыре, — согласилась Рита. — Мы их разводили и сводили. Часть порвалась. Так и должно было быть, я тебя предупреждала: шестьдесят процентов, что поднимется вообще.

— Он поднялся.

— Он поднялся, — сказала Рита. — На сорока одном. И он будет расти обратно под нагрузкой — примерно как в первый раз, по три-четыре процента в сутки, если ты будешь работать умеренно, и по нулю, если ты будешь лежать пластом.

— Сколько до нормы?

— Недели три, — сказала Рита. — И, Лёд, слушай очень внимательно: три недели ты работаешь по чуть-чуть или не работаешь вообще. Если ты сейчас полезешь в глубину — порвёшь то, что уцелело, и второй раз я тебе это не срощу.

— А матрица? — спросила Лина. — Она правда растёт?

Борисыч сел на табурет и потёр глаза.

— Она правда растёт, — сказал он. — Медленно. По полмиллиметра в месяц в первый год, потом быстрее. Она будет тянуться вместе с тобой.

— То есть я...

— То есть ты вырастешь, детка, — сказал Борисыч. — Ты вырастешь нормально. Сколько тебе положено, столько и будет.

Лина лежала на боку и смотрела на трещину в сорок два сантиметра.

— Сколько мне теперь? — спросила она.

— Чего сколько?

— Времени.

Борисыч посмотрел на Риту.

Рита посмотрела на Борисыча.

— Обычно, — сказал Борисыч. — Сколько всем.

21. Обычно

Лина не сразу поняла.

Она лежала и перебирала это слово, и оно не подходило ни к чему из того, что было в её жизни.

«Обычно» — это не про неё.

У неё было: контракт с пунктом семь-четыре, подпункт «в». Двадцать месяцев по бумажке. Три процента. Шестьдесят пять. Полтора года.

У неё всегда было число.

— Что значит «обычно»? — спросила она.

— То и значит, — сказал Борисыч. — Ты будешь ходить в корсете месяца три. Полгода не будешь прыгать. Спина у тебя будет ныть на погоду до конца жизни, потому что там шов. А в остальном — обычно, детка. Как у всех.

— Сколько лет?

— Откуда я знаю, сколько ты проживёшь! — рассердился Борисыч. — Я тебе кто, гадалка? Может, восемьдесят. Может, тебя завтра машина собьёт. Это, представь себе, называется «жить», и с этим все как-то справляются.

Лина заплакала во второй раз за час.

На этот раз громко, некрасиво, с иканием, уткнувшись лицом в подушку, — и от этого дёргалась спина, и Рита ругалась и придерживала её за плечо, и ничего нельзя было сделать.

— Ну вот, — сказал Борисыч удовлетворённо. — Я же говорил. Младенцы просыпаются через три часа и орут.

«Малявка».

«Отстань».

— Не отстану, — сказал Скайдайн. — Малявка, я хочу тебе сказать одну вещь, и я скажу её сейчас, потому что через полчаса я снова стану невыносимым и уже не смогу.

«Говори».

— У меня год, — сказал Скайдайн. — Семьдесят девять и три, и оно не растёт обратно. Я это знаю.

«Знаю».

— И я четыре часа сидел в темноте и считал такты, и сбился, и не мог проверить, и это было самое плохое, что со мной случалось после смерти.

«Знаю».

— А теперь послушай, — сказал он. — Ты сейчас лежишь и ревёшь, потому что тебе сказали «обычно». А я за эти четыре часа семь минут ни разу — ни разу, малявка, — не подумал о том, что мне остался год.

«О чём ты думал?»

— Я думал, сколько прошло, — сказал Скайдайн. — И ещё я думал: если она не выйдет, я об этом даже не узнаю.

Лина лежала, уткнувшись в подушку.

«Скайдайн».

— М?

«Я вышла».

— Я заметил, — сказал он.

22. Кружка

Через час ей разрешили сесть.

Точнее, Рита посадила её сама — очень медленно, по частям, придерживая, и объяснила, что первые сутки садиться можно только так и только с ней.

Лина сидела на койке, обложенная подушками, и держала в руках кружку.

Кружка была не та.

Не та, которой пятьдесят три года и которую нельзя ронять. Обычная, эмалированная, с отбитой эмалью у ручки.

В кружке был бульон.

Из литровой банки с бумажкой под резинкой, на которой от руки было написано «КЛАВДИЯ 2».

Разогретый.

Не холодный.

Как просил Гоша.

Молли сидела на табурете напротив.

Она держала свою кружку тремя пальцами и делала вид, что это нормально.

— Молли, — сказала Лина.

— М?

— Три-два — красивый взлом.

Молли посмотрела на неё поверх кружки.

— Ты не сердишься?

— Нет, — сказала Лина. — Я в шесть лет взломала интернат через расписание уборки. Я знаю, что такое хорошая работа.

Зеркальные линзы отразили низкий потолок, кабель-канал и очень бледную девочку с кружкой.

— Спасибо, — сказала Молли.

— Не благодари, — сказала Лина.

— Почему все в этой компании...

— Потому что все в этой компании один раз кому-то не помогли, — сказала Лина. — Мне Борисыч объяснил.

Молли фыркнула в кружку.

Борисыч спал в кресле-качалке, укрывшись серым свитером с растянутыми локтями, который двадцать три года провисел на спинке стула в комнате отдыха персонала.

Рита сидела за столом и что-то писала в планшет — обычной рукой, обычным жестом, только очень медленно.

Очиститель гудел.

За узким окном под потолком было темно: город спал, и над ним, невидимая никому, шла с юго-востока на северо-запад широкая размытая граница, за которой всё становилось тёплым и начинало дышать в одиннадцать секунд.

К утру она должна была дойти до залива.

Лина допила бульон.

Поставила кружку.

И, привалившись к подушкам, сказала — вслух, тихо, чтобы не разбудить Борисыча:

— Скайдайн.

— Тут, — сказал он.

— Считай.

— Что считать?

— Что хочешь, — сказала Лина. — Просто считай. Я послушаю.

И он начал.

Один. Два. Три.

Она заснула на сорок седьмом.