Разомкнутый Круг (гет)

С утра в субботу Четвертую ждал культурный шок: вожак вышел из душевой с мокрыми, чисто вымытыми волосами. Расчесанными вдобавок — и теперь свисающими черными тонкими прядками до середины груди.

Такое раньше случалось разве что перед нечастыми проверками разных служб, и то через раз, и то после настоятельных многократных увещеваний со стороны воспитателей, подкрепленных кнутом в виде обещания упечь при неисполнении в Могильник. Грядущие посиделки по степени воздействия вряд ли могли соперничать с санэпидемстанцией, так что…

— Ты что же это, ради Лорда так расстарался? — приподнял безволосые брови Сфинкс, обозрев преображенного вожака. — Или просто изгваздался где-то ночью сильнее обычного?

— Мы б заметили, — резонно возразил Горбач, свесившись со своего этажа. — Мы ж не спали ещё вчера, когда он пришел.

— Много вы понимаете, наш Бледный не иначе как собирается на свидание! — возопил с общей кровати Табаки, по самые уши обложенный всяческой дребеденью для изготовления бус: нужно же будет облагодетельствовать подарками всех прекрасных гостий этого вечера, а кроме него никто ведь и не почешется подготовиться!

Он ждал, что Слепой мельком беззлобно огрызнется, как обычно бывало, или равнодушно проигнорирует подколку — тоже как обычно. Но Слепой как-то странно дернул углом рта и, завесившись волосами, пробрался к подоконнику, нашаривая на нем сигареты.

— О, — моментально уловил, откуда дует ветер, Табаки. — Так твоей сменой имиджа, мой друг, мы всё-таки обязаны прекрасной даме? И кто же она? Я ее знаю? Мне нужно имя, чтобы сложить приветственную песнь в честь подруги нашего отважного вожака!

— Никаких песен, Шакал, — разлепил губы Слепой, так и не вынырнув из волос.

— И вот так всегда! Я не покладая рук тружусь на благо стаи, отстаиваю, можно сказать, ее честь и совесть, чтобы не ударить в грязь лицом и показать вершины нашего гостеприимства, а вы! — разорялся Табаки, потрясая полуготовыми бусами в воздетых смуглых руках. Значки на его жилетке возмущенно звякали. — Не цените моих титанических усилий по налаживанию общественных связей и поддержанию гармонии во вселенной!..

— Ладно, не будет песен, — резко перескочив с велеречивого пафоса на будничный, но преисполненный лукавства тон, добавил Табаки. — Вы всё равно не способны по достоинству оценить их поэтическое совершенство и семантическую глубину. Но имя-то узнать можно? Кто же из обитательниц соседнего крыла лишил нашего возлюбленного вожака его неотъемлемого природного шарма?

Слепой молчал, держа в неподвижных паучьих пальцах бесполезно тлеющую сигарету. И тут уже не выдержал Сфинкс:

— Шакал прав, Бледный? У тебя появилась девушка?

Слепой дернул плечом, и этот жест можно было трактовать и как подтверждение, и как отрицание, и как «отстаньте».

И теперь даже до Лэри дошло, что это, кажется, не шутка.

— Да ладно! — выпучил глаза он и пулей вылетел в коридор, чтобы первому заметить предмет обсуждения и разнести весть о девушке Вожака по всем комнатам и стаям, как и положено уважающему себя Логу.

— Я думал, тебя не интересуют подобные вещи, — заметил Сфинкс, когда за Лэри захлопнулась дверь.

— А чем я хуже прочих? — с вызовом парировал Слепой, и Сфинкс отступился, признав его правоту.

Самого Сфинкса тоже до недавнего времени вся эта мышиная возня с шушукающимися парочками в коридорах нисколько не занимала. Он не думал, что в Доме найдется та, при взгляде на которую дрогнет сердце и отстучит внезапно: «она!». А на меньшее он никогда бы не согласился. Но теперь, когда лучистые глаза Русалки оставались с ним даже в темноте под закрытыми веками, он больше не вправе был смотреть на такие материи свысока.

Не отступился Табаки, продолжая звенеть значками, подвесками и пивными пробками, нанизанными на шпагат, скандируя:

— Имя-имя-имя! Как ее зовут?

— Ее зовут Тварь, — сдался наконец Слепой и снова полез в пачку, чтобы в этот раз всё-таки покурить. В горле звенело «Эллиэ», как он всё чаще звал ее про себя — и почти никогда вслух. Но это имя было — не для здесь, не для всех, даже не для его стаи.

Табаки заткнулся на полуслове, Слепому даже послышалось, что лязгнули зубы. Он знал почти всех домовцев, регулярно толкаясь на Меняльных вторниках и вообще ведя активную социальную жизнь, невзирая на свою коляску. Он понял, что никакой Твари в Доме не было и нет. И смолчал. Табаки смолчал — и мир не перевернулся.

Больше никто всеведением Шакала не отличался, так что тема постепенно заглохла, упрямо безмолвствующий и непривычно мытый вожак отошел на второй план, вытесненный предпраздничными заботами, и все занялись своими делами.

Звуки веселой взбудораженной суматохи: шарканье веника в руках Македонского, дребезжание крышек Шакала, скрип коляски Лорда, покатившего разыскивать Рыжую, шорох карандаша Курильщика, делающего очередной набросок (не нужно было быть зрячим, чтобы догадаться, кого он рисует: неподвижно застывшая на подоконнике фигура — лучше модели не придумать!) — всё это Слепой отфильтровывал, как безынтересный фон, чутко прислушиваясь к звукам из коридора.

Ее шаги он узнал бы из сотни — будь она хоть в мартинсах, хоть босиком. Но что если здесь они будут звучать по-другому? Он знал ее только на Изнанке, где он и сам был другим. И в Лесу, где она умела быть истинно Тварью со скорпионьим жалом на хвосте. И не мог предугадать, изменится ли ее облик при переходе — а если изменится, то он об этом может и не узнать. Ему было досадно не видеть, не искать этих изменений, будто Дом, который всегда только давал, вдруг украл у него что-то.

Шагов он так и не услышал, потому что их не было. Движение в предбаннике, где хранились коляски и дворовая обувь, лишь на миг опередило скрип нажимаемой дверной ручки.

Слепой подался вперед в тот самый момент, когда дверь открылась, и в Четвертую зашла Тварь. Теперь шаги звучали — и он их узнавал.

* * *

Она вошла — и все взгляды разом обернулись к ней. Прекрасные черносливины Горбача с верхней кровати; библейские с поволокой очи Курильщика над замершим карандашом; распахнутый напряженный взгляд с затаенным глубинным страхом — Македонского; блюдца Табаки, тут же затмившиеся ослепительной широченной улыбкой; настороженная бутылочная зелень Сфинкса, любопытные пуговки Толстого из манежа; даже серебряный невидящий взгляд Слепого, по-звериному подавшегося вперед с подоконника.

И финальным аккордом — изумленно-обиженные глаза Лэри, всунувшегося в дверь, когда Тварь дошла до середины комнаты:

— А как же… — проблеял обманутый в лучших ожиданиях, честно карауливший сенсацию под коридорными дверями Лог — и не понимающий, как сенсация смогла его обойти. — Я же…

Он обреченно махнул рукой и снова унесся, топоча ковбойскими сапогами.

Для визита в Дом Тварь выбрала тот наряд, что и для первой встречи со Слепым — как индейцы наносят боевой раскрас. Черный ансамбль, тупоносые шнурованные ботинки, патроны в ряд на обоих карманах жилетки, ожерелье в виде замка.

В Доме было много ярких личностей и не меньше ярких, броских, вызывающих и провокационных одежд. Только ею бы Тварь не выделялась. Но она выделялась чем-то другим, что не враз считывалось и не всеми осознавалось. Но восприняли — все.

Дверь стайной ещё скрипела, а Слепой уже стёк с подоконника в вертикаль. Без суеты, но так, что движение сразу считалось всеми: Вожак встал.

Дом отозвался на это, как живой — едва уловимым перещёлком внимания, секундным притиханием звуков. Даже Табаки перестал бренчать своими сокровищами.

Слепой сделал шаг ей навстречу, вложив в одно короткое действие и право, и обязанность, и приглашение. Потом ещё один и ещё. Никто и не подумал вклиниться между ними.

Она здесь. В Доме. В его Четвертой. И она была… той же. И не той.

Шаги — да, шаги опознались мгновенно, как реагирует тело на звук собственной клички еще прежде, чем включится голова. Тембр дыхания, воздушная волна, донесшая запах вишни. Тихое бряцанье металла на одежде и в волосах. Всё это совпадало. Но чувствовалось и иное. Не древнее, не хищное, не лесное — более… близкое? Женщина, пришедшая в его Дом.

Слепой встал перед ней. Мытый. Расчёсанный. Слишком худой. Слишком бледный. Слишком подлинный.

На миг — всего на миг — захотелось нырнуть обратно, в ту форму, где он был в себе уверен: в Изнанку, в Лес, в волка, в знание тайных троп. Там он был цельным. Здесь же… здесь Дом показывал его, как и прочих: без снисхождения, без прикрас.

Он остановился на расстоянии согнутой в локте руки — не ближе. Дал ей пространство. И одновременно — знак стае: дальше — нельзя. Это моё.

— Ты дошла, — сказал Слепой взвешенно, ровно, как говорил всегда. Голос не дрогнул. Он даже сам удивился.

Повернулся чуть в сторону, обозначая путь, и коротким, едва заметным кивком хозяина пригласил внутрь комнаты. 

— Проходи. Это Четвёртая.

Стая молчала, она — тоже. Дымная вишня сильнее вступила в ноздри, когда она без единого слова оказалась рядом, и только тогда Слепой позволил себе выдохнуть.

Она здесь. Вместе с ним в его Доме, и Дом — пока — не возражает. Всё остальное показалось на этом фоне форменной ерундой.

* * *

Состайники отмерли следом за вожаком. Когда Тварь проходила мимо общей кровати к столу у окна, Табаки резво подполз к решетчатой спинке и над ней протянул гостье руку:

— Приветствую в нашей скромной обители, золотоглазая! Я — Шакал Табаки, местный сказитель и летописец. Присядь, отдохни с дороги.

В руке его были бусы из желудей и сушеных ягод, и они тут же перекочевали в ладонь Твари.

— Благодарю, о мудрейший, — улыбнулась та, принимая дар. — Да не оскудеет твоя одаривающая рука.

Она чуть склонила голову, наметив шуточный, но исполненный смысла поклон.

Македонский мгновенно засуетился, молча и быстро поставив чайник на плитку, зашуршал упаковками, забрякал посудой. Глядя куда-то в пол, прошелестел:

— Кофе? Чай? Есть черный и зеленый.

Тварь слегка дотронулась до его изглоданных пальцев, полускрытых длинными рукавами свитера. Македонский вздрогнул, но так и не поднял глаз.

— Спасибо. На твой выбор, если красного нет — то всё равно. И не забудь о себе, пожалуйста.

Бескрылый конопатый ангел сжался, будто над ним свистнула плеть, и ещё усерднее загремел чашками.

* * *

Сфинкс в это время отлепился от спинки кровати, к которой прислонялся, возвышаясь всевидящим маяком, и, слегка задев следующего за Тварью Слепого граблей, прошествовал в душевую. Слепой, уловив сигнал, как по ниточке, двинулся следом, в его кильватере, безошибочно ступая след в след. Без особого желания, но с осознанием вынужденной необходимости.

Когда за ним затворилась дверь, оставив их со Сфинксом в кафельном уединении, последний обернулся от рукомойника, до которого дошел, и прожег вожака острым зеленым взглядом.

— Ты притащил ее к нам оттуда? — спросил он с некоторой даже брезгливостью, будто это «оттуда» было неблагополучным районом в целом успешного городка.

Слепой не поднял головы, непривычно расчесанные волосы завесой застилали почти всё лицо. Это было без разницы, ведь глаза ему здесь бесполезны — хоть завешенные, хоть нет. Спокойно, раздумчиво, но с неким предупреждением в голосе — осторожно, мол, Кот, ты ступаешь по тонкому льду!— ответил:

— Не «оттуда». Дальше.

— Час от часу не легче, — ожидаемо не стал вдаваться в подробности Сфинкс. — Ты понимаешь, Слепец, что она — чужая для каждого здесь? Для всего Дома?

Слепой наконец поднял лицо — выше, чем прямо, чтобы оно оказалось на уровне высоченного Сфинкса, до микрона угадав и направление, и угол. Дернул углом тонких искусанных губ.

— Но не для меня. Ты это либо примешь… либо не примешь.

Развернулся и вышел в стайную, где Мак, судя по бульканью кипятка, уже разливал чай и кофе.