Интерлюдия, часть 1
Финнен открыл глаза.
Ни каменного купола, ни зелёной чешуи, ни шипящей на плитах кислоты. Вокруг до самого края света раскинулись залитые мягким предвечерним солнцем зелёные поля — бесконечные, тихие, без единого забора или придорожного столба. Пахло клевером, нагретой на солнце земляникой и сладковатым трубочным дымом. Тёплый, домашний запах, от которого в груди само собой разжималось всё то, что сжималось годами.
Он стоял посреди высокой травы. Руки пустые. За спиной — непривычная лёгкость, словно кто-то впервые за много лет снял с плеча ремень лютни. Босые ступни тонули в мягких, шелковистых стеблях, а тёплый ветер ворошил кудри, будто материнская ладонь в далёком детстве.
Но правое плечо и грудь всё ещё горели.
Не огнём — тем едким, удушливым жаром, который оставляет после себя драконья отрава. Финнен коснулся ключицы пальцами: кожа здесь была целой и чистой. В этом месте не существовало ни ран, ни ожогов. Существовала только память о том, как лопнули струны, как захлебнулись лёгкие и как каменный пол башни ударил в лицо.
А ещё странно, пугающе холодило левую руку — от запястья до самых кончиков пальцев.
Финнен поднял ладонь к глазам и попробовал сжать кулак. Пальцы согнулись, но медленно, словно сквозь густую холодную воду. На миг ему показалось, что под живой кожей проступила древняя, передававшаяся в его роду «Сломанных» через каждое третье поколение тень неизбежного увечья — будто эта рука уже не вполне принадлежала ему и доживала свой недолгий земной срок.
Он сделал шаг. Потом второй.
Впереди посреди бескрайнего луга возвышалось одинокое дерево — огромное, в десяток обхватов, с раскидистой кроной, чьи ветви уходили в золотистую высь. Его шелковистые зелёные листья шуршали на ветру не как обычная листва: каждый лист отзывался своей собственной, идеально чистой нотой. Финнен подошёл ближе и приложил ладонь к тёплой шершавой коре. Древо жизни пело под его пальцами сложную, бесконечно умиротворяющую фугу, в которой не было ни единого фальшивого полутона.
Из-за широкого ствола вышла женщина.
Невысокая, статная, с тёплым румянцем на щеках и добрым лицом, не знавшим возраста. Её глаза — глубокие, цвета весенней листвы — смотрели на полурослика с тихой, всепонимающей грустью.
— Здравствуй, Финнен из рода Сломанных, — негромко произнесла Йондалла, и её голос вплёлся в шелест листьев. — Ты пришёл рано, маленький музыкант. Ты сейчас на меже между вдохом и тишиной. Свободен остаться под этими ветвями навсегда. Или попытаться уйти, пока нить не остыла.
Финнен посмотрел на богиню своего народа, потом снова на свою горящую грудь. Там, бесконечно далеко, на сыром мху под дождём, его мёртвое тело было якорем, который всё ещё дёргал за душу тупой, глухой болью.
— Здесь так тихо, — прошептал бард, глядя на поющие листья. — Никто не кричит. Никто не падает на ржавые шипы в темноте.
— Это дом тех, кто отпел свою песню, — кивнула Йондалла. — Здесь нет ни страха, ни долгов, ни чужой крови. Только покой. Но посмотри на свои ноги, Финнен.
Полурослик опустил взгляд — и вздрогнул.
Края зелёного луга вокруг него начали медленно тускнеть, размываясь, как акварель под дождём. Высокая трава теряла цвет, а кончики его собственных босых ступней становились полупрозрачными. Покой этого места был слишком сладким и густым: он не просто лечил боль — он бережно, строка за строкой, стирал память о тех, кто остался наверху. Ещё несколько минут под этим деревом, и он забудет, как звучит смех Орианны, как скрипит ремень Даларина и как зовут того угрюмого вора с обрезанными ушами, что упал рядом с ним в кислотную лужу.
И это забвение вдруг испугало Финнена куда сильнее любой смерти.
— Если я останусь — кто же им доиграет куплет? — хрипло сказал он, делая шаг назад от дерева. — Они же без меня совсем со скуки скиснут.
Йондалла грустно улыбнулась и отвела взгляд к небу:
— Моя власть — давать приют ушедшим, а не поворачивать реки вспять. Но за гранью твоей боли стоит тот, кого сейчас зовут над твоим телом. Слушай.
Золотистый воздух над лугом внезапно сгустился и потяжелел.
Запах клевера и трубочного дыма отступил перед ослепительным, чистым, морозным дыханием горных вершин и гулом огромных крыльев, выкованных из живой платины. Поля вокруг побелели от нестерпимого серебряного сияния.
Бахамут не явился в плоти — его присутствие само стало небом и землёй вокруг Финнена. Когда зазвучал его голос, у полурослика зазвенело в каждой жилке, будто внутри него натянули басовую струну из чистого серебра:
«Дитя чужой крови наверху просит за двоих павших. Она отдаёт свой собственный жар, чтобы удержать дверь открытой. Но мёртвая плоть не поднимается без завета, музыкант».
В воздухе перед Финненом прямо из серебряного света соткалась его лютня. Не та расколотая, обугленная кислотой деревяшка, что осталась в башне, — её кленовый корпус дышал живым, пульсирующим серебряным светом, а струны гудели в ожидании руки.
«Я верну тебе дыхание и вложу в твой инструмент отблеск моего света, — пророкотал голос Платинового Дракона. — Ты будешь видеть во тьме так, как видят мои дети, и нести мою волю туда, где сгущается тень Пятиголовой. Я дам тебе пятьдесят земных лет. Но когда истечёт пятидесятый год — или в тот самый миг, когда сталь или яд оборвут твою жизнь раньше срока, — твоя душа не вернётся на эти зелёные поля. Она отойдёт ко мне безраздельно, навечно став частью моего воинства. Такова цена».
Финнен смотрел на парящую в серебряном мареве лютню.
Пятьдесят лет в долг. Никакого тихого рая полуросликов под тёплым деревом. А самое скверное — если рассказать об этой сделке Даларину, Саю или самой Орианне, они всю оставшуюся жизнь будут смотреть на него как на ходячего мертвеца, продавшего душу ради их спасения.
Бард криво, по-кабацки усмехнулся, пряча за привычной ухмылкой ледяной холод под ложечкой:
— Пятьдесят лет под крылом у самого главного дракона? Звучит как отличный ангажемент, ваша светлость! Только у меня одно маленькое условие к контракту: там рядом со мной на камнях остался один ушастый дурень с ножами. Карвиком кличут. Он тебе, конечно, молитв не читал, но за компанию вытащи и его тоже. Иначе не по рукам!
Серебряный свет вокруг дрогнул в безмолвном, тяжёлом согласии:
«За него уже просят. Коснись струн — и завет вступит в силу».
Финнен шагнул вперёд и обеими руками обхватил гриф.
Раскалённое серебро ударило в ладони, поднимаясь по венам к самому сердцу и выжигая зелёный цвет из его глаз. Он рванул первый, оглушительный, ослепительный аккорд — и зелёные поля Йондаллы рухнули вниз, сменяясь ревущим водоворотом боли, света и сырого лесного воздуха.
Интерлюдия, часть 2
Карвик открыл глаза.
Вокруг не было ни огня, ни дыма, ни стен проклятой башни. Простиралась лишь плоская, как столярный верстак, бесконечная серая равнина под низким, неподвижным свинцовым небом. Здесь не пахло ничем — ни гнилью, ни сыростью, ни железом. Полное, вымороженное отсутствие запахов и звуков, от которого в ушах стоял сухой звон.
Он стоял босиком на сером камне, раскинувшемся во все стороны без единой трещины. Перевязи с кинжалами на бёдрах не было. Рубаха была целой, но спину между лопатками всё ещё стягивало ледяным воспоминанием о том, как драконья кислота прожгла плоть до самых рёбер.
А в двадцати шагах перед ним прямо из серой тверди поднималась Стена.
Ей не было ни конца, ни края, а вершина терялась в неподвижной свинцовой мгле. Карвик сделал шаг ближе — и его пальцы с выколотой на правой кисти монетой непроизвольно сжались в кулак.
Стена была сложена не из камня.
Она состояла из миллионов переплетённых, вплавленных друг в друга серых человеческих, эльфийских и звериных лиц, застывших в немом, бесконечном оцепенении. Бездонные пустые глазницы смотрели прямо в пустоту перед собой. Здесь были те, кто прожил жизнь без веры, без клятвы и без единого покровителя на небесах — мелкие воры, клятвопреступники, одиночки, которые надеялись только на свой нож и свой кошель, а после смерти становились безмолвным строительным раствором на границе владений мёртвых.
Стена Душ.
Карвика прошибло липким, тошнотворным ознобом. Всю свою жизнь после того, как маг в красной мантии спалил его деревню и отрезал ему уши, он плевал на всех богов вместе взятых. Боги не отвели нож от его головы тогда, у позорного столба. Он верил только в то, что можно унести в кармане или прощупать отмычкой.
И вот теперь пустое место в серой кладке между двумя застывшими масками прямо напротив его груди медленно раздвигалось, готовясь принять новый кирпич.
Воздух у подножия Стены сгустился в высокую, неподвижную фигуру в траурных пластинчатых латах матового воронения и длинном плаще цвета пепла. Лицо под глубоким капюшоном скрывала гладкая серебряная маска без прорезей, а в руке покоились тяжёлые весы.
Келемвор. Судья Проклятых.
— Карвик Белозуб, — голос бога смерти не имел ни гнева, ни жалости; он падал сверху, как могильная плита на крышку гроба. — Твоя нить оборвалась в руинах Громодеревья. Ты не служил ни одному алтарю и не держал ни одного обета, кроме собственной выгоды. Твоё место — в основании Предела.
Карвик попятился на шаг, чувствуя, как серый камень под пятками становится вязким, затягивая щиколотки.
Он попытался привычно оскалить свои белые зубы, пошутить, вывернуться, как выворачивался на десятках допросов у городской стражи, — но перед этой безликой серебряной маской слова замерзли в горле. Единственное, за что отчаянно, судорожно уцепилась его память, был не звон монет в сундуке, а совсем недавнее, горячее прикосновение чужих ладоней в серой грязи у паучьих амбаров — когда рогатая девчонка, которую он боялся и на которую рычал, со слезами на глазах вытягивала паучий яд из его почерневшей вены.
— Погоди, судья... — хрипло выдавил Карвик, сдирая ногтями кожу на ладонях, чтобы не онеметь. — Я ещё долг не вернул. Там наверху девчонка... и те четверо. Я у них в доле!
— Мёртвые не платят долгов, — ровно ответил Келемвор, поднимая руку.
И в ту же секунду серый сумрак равнины раскололся надвое.
Из-за спины Карвика, сквозь толщу свинцового неба, ударил ослепительный, густой луч живого серебряного света, а вместе с ним по мёртвому безмолвию прокатился дерзкий, звонкий перебор лютневых струн и отчаянный женский крик, превращённый в молитву.
Свет лег прямо между вором и Стеной Душ, расплавляя вязкий камень у его щиколоток.
В самом воздухе над головой Карвика проступила исполинская тень распахнутых драконьих крыльев, и голос Бахамута, тяжёлый и непререкаемый, остановил руку Судьи:
«Оставь его, Владыка Мёртвых. За этого вора попросили. За него уже внесена плата чужой клятвой и чужой кровью».
Келемвор медленно опустил весы. Безликая серебряная маска повернулась к ошеломлённому полуэльфу:
— Тебе дали жизнь взаймы чужими руками, Карвик Белозуб. Смотри не растрать её впустую — второго заступника у Стены не будет.
Серебряный вихрь подхватил вора под грудь, отрывая от серой равнины, но в самый последний миг, когда грань между мирами сомкнулась, Карвик почувствовал, как смерть берёт с него свою малую пошлину за обратный переход.
Во рту вдруг стало солоно и пусто.
Перед внутренним взором на секунду всплыла маленькая глинобитная изба в его родной деревне, заиндевевшее от зимнего мороза окошко и руки матери, достающей из устья русской печи круглый, пышущий жаром каравай ржаного хлеба на капустном листе. Карвик отчётливо помнил его шершавую, присыпанную мукой корку, помнил тёплый пар... но когда он попытался вспомнить сам вкус этого хлеба на языке — там оказалась лишь глухая, серая пустота.
Словно кто-то аккуратно вырезал ножом одно-единственное, самое тёплое детское воспоминание и оставил его лежать у подножия Стены Душ.
Карвик задохнулся от немой горечи — и провалился в темноту.
Дождь сеял сквозь еловые лапы мелкой, ледяной водяной пылью.
Финнен пришёл в себя первым. Его грудь судорожно взметнулась, выталкивая наружу остатки едкой зелёной гари, и он жадно, со свистом потянул ноздрями сырой лесной воздух.
Мир вокруг изменился.
Раньше под густыми сумерками ельника он видел лишь размытые серые силуэты. Теперь же самая густая тень под корнями деревьев светилась для него изнутри мягким, отчётливым серебристым сиянием, очерчивая каждую хвоинку и каждую трещину на камне. А воздух вокруг больше не был немым — он тихо, непрерывно гудел от скрытых в земле и людях нитей силы.
Следом справа от него захрипел, закашлялся и резко сел на мокром мху Карвик.
Ореховые глаза вора дико метнулись по сторонам — по соснам, по стоявшим над ними с побелевшими лицами Саю, Гутрину и Даларину, — а пальцы по старой привычке схватились за грудь, проверяя, целы ли рёбра.
— Я... не в Стене? — сипло, не узнавая собственного голоса, выдохнул Карвик и сам себе ответил, глядя на пар от своего дыхания: — Живой. Чтоб меня черти драли... живой!
Оба одновременно повернули головы к той, что полулежала на боку между ними.
Орианна не шевелилась. Её лицо под рогами стало почти прозрачным, восковым, а длинный хвост, который всегда нервно подрагивал в такт её мыслям, лежал на прелой хвое неподвижно, точно мёртвая ветка. Обе её руки были вытянуты вперёд на мху — и поперёк костяшек и запястий, там, где секунду назад бушевал поток чужого божественного завета, змеились свежие, выжженные добела шрамы, слабо пульсировавшие угасающим серебряным светом.
Финнен медленно приподнялся на локте и посмотрел на неё своими новыми глазами — с узкими, вытянутыми по-драконьи вертикальными зрачками в кольце чистого жидкого серебра.
Орианна слабо дрогнула ресницами, встретилась с его изменившимся взглядом и сразу всё поняла — без единого слова увидела ту печать, которая теперь лежала на радужке полурослика и на его спасённой лютне.
— Ты... — голос Финнена сорвался на хрип, без тени привычной улыбки. — Ты ведь вытащила нас обоих, рыжая. Через себя пропустила.
— Вы... мои, — едва слышно, пересохшими губами шепнула Орианна, глядя на свои онемевшие, не слушающиеся пальцы, из которых ушёл весь привычный огонь. — Я не могла оставить вас там.
Финнен осторожно накрыл её холодную ладонь своей — живой и тёплой. О том, что за этот мост ему придётся расплатиться пятьюдесятью годами и собственной душой, он не сказал ни слова. Пусть думают, что это просто подарок светлого бога за красивые глаза.
Карвик сидел на коленях в двух шагах и неотрывно смотрел на белые, выжженные до кости рубцы на маленьких руках тифлинга.
Вор, который ещё вчера в кабинете Стеклянного Посоха тыкал ей в лицо окровавленным ножом и клялся убить за первую же искру магии, сейчас видел перед собой девчонку, которая за одни сутки дважды вырвала его из лап смерти — сначала от паучьего яда, а теперь и от самой Стены Келемвора, заплатив за него собственным здоровьем.
Подбородок Карвика мелко дрогнул. Он до боли прикусил изнутри губу, ощущая на языке пустой привкус забытого навсегда материнского хлеба, и молча, очень низко склонил перед Орианной голову.
Даларин шагнул к ним, убирая светящуюся рунами секиру за спину. Широкая, обожжённая кислотой ладонь воина тяжело и бережно легла сначала на плечо Карвика, затем на кудрявую макушку Финнена, после чего командир наклонился и легко, как ребёнка, поднял обессилевшую Орианну на руки.
— Уходим из этих руин к большой дороге, — негромко сказал Даларин, поворачиваясь к Саю и Гутрину. — Здесь нам пока делать нечего. С ящером мы ещё сочтёмся, когда встанем на ноги.
Они уходили из Громодеревья молча, под мелким серым дождём, смывавшим с плащей пепел и копоть, — пятеро живых, связанных теперь не контрактом за десять золотых, а общей смертью и общей ценой.Глава 13 (Интерлюдия, часть 1). Договор и свет
Финнен открыл глаза.
Ни каменного купола, ни зелёной чешуи, ни шипящей на плитах кислоты. Вокруг до самого края света раскинулись залитые мягким предвечерним солнцем зелёные поля — бесконечные, тихие, без единого забора или придорожного столба. Пахло клевером, нагретой на солнце земляникой и сладковатым трубочным дымом. Тёплый, домашний запах, от которого в груди само собой разжималось всё то, что сжималось годами.
Он стоял посреди высокой травы. Руки пустые. За спиной — непривычная лёгкость, словно кто-то впервые за много лет снял с плеча ремень лютни. Босые ступни тонули в мягких, шелковистых стеблях, а тёплый ветер ворошил кудри, будто материнская ладонь в далёком детстве.
Но правое плечо и грудь всё ещё горели.
Не огнём — тем едким, удушливым жаром, который оставляет после себя драконья отрава. Финнен коснулся ключицы пальцами: кожа здесь была целой и чистой. В этом месте не существовало ни ран, ни ожогов. Существовала только память о том, как лопнули струны, как захлебнулись лёгкие и как каменный пол башни ударил в лицо.
А ещё странно, пугающе холодило левую руку — от запястья до самых кончиков пальцев.
Финнен поднял ладонь к глазам и попробовал сжать кулак. Пальцы согнулись, но медленно, словно сквозь густую холодную воду. На миг ему показалось, что под живой кожей проступила древняя, передававшаяся в его роду «Сломанных» через каждое третье поколение тень неизбежного увечья — будто эта рука уже не вполне принадлежала ему и доживала свой недолгий земной срок.
Он сделал шаг. Потом второй.
Впереди посреди бескрайнего луга возвышалось одинокое дерево — огромное, в десяток обхватов, с раскидистой кроной, чьи ветви уходили в золотистую высь. Его шелковистые зелёные листья шуршали на ветру не как обычная листва: каждый лист отзывался своей собственной, идеально чистой нотой. Финнен подошёл ближе и приложил ладонь к тёплой шершавой коре. Древо жизни пело под его пальцами сложную, бесконечно умиротворяющую фугу, в которой не было ни единого фальшивого полутона.
Из-за широкого ствола вышла женщина.
Невысокая, статная, с тёплым румянцем на щеках и добрым лицом, не знавшим возраста. Её глаза — глубокие, цвета весенней листвы — смотрели на полурослика с тихой, всепонимающей грустью.
— Здравствуй, Финнен из рода Сломанных, — негромко произнесла Йондалла, и её голос вплёлся в шелест листьев. — Ты пришёл рано, маленький музыкант. Ты сейчас на меже между вдохом и тишиной. Свободен остаться под этими ветвями навсегда. Или попытаться уйти, пока нить не остыла.
Финнен посмотрел на богиню своего народа, потом снова на свою горящую грудь. Там, бесконечно далеко, на сыром мху под дождём, его мёртвое тело было якорем, который всё ещё дёргал за душу тупой, глухой болью.
— Здесь так тихо, — прошептал бард, глядя на поющие листья. — Никто не кричит. Никто не падает на ржавые шипы в темноте.
— Это дом тех, кто отпел свою песню, — кивнула Йондалла. — Здесь нет ни страха, ни долгов, ни чужой крови. Только покой. Но посмотри на свои ноги, Финнен.
Полурослик опустил взгляд — и вздрогнул.
Края зелёного луга вокруг него начали медленно тускнеть, размываясь, как акварель под дождём. Высокая трава теряла цвет, а кончики его собственных босых ступней становились полупрозрачными. Покой этого места был слишком сладким и густым: он не просто лечил боль — он бережно, строка за строкой, стирал память о тех, кто остался наверху. Ещё несколько минут под этим деревом, и он забудет, как звучит смех Орианны, как скрипит ремень Даларина и как зовут того угрюмого вора с обрезанными ушами, что упал рядом с ним в кислотную лужу.
И это забвение вдруг испугало Финнена куда сильнее любой смерти.
— Если я останусь — кто же им доиграет куплет? — хрипло сказал он, делая шаг назад от дерева. — Они же без меня совсем со скуки скиснут.
Йондалла грустно улыбнулась и отвела взгляд к небу:
— Моя власть — давать приют ушедшим, а не поворачивать реки вспять. Но за гранью твоей боли стоит тот, кого сейчас зовут над твоим телом. Слушай.
Золотистый воздух над лугом внезапно сгустился и потяжелел.
Запах клевера и трубочного дыма отступил перед ослепительным, чистым, морозным дыханием горных вершин и гулом огромных крыльев, выкованных из живой платины. Поля вокруг побелели от нестерпимого серебряного сияния.
Бахамут не явился в плоти — его присутствие само стало небом и землёй вокруг Финнена. Когда зазвучал его голос, у полурослика зазвенело в каждой жилке, будто внутри него натянули басовую струну из чистого серебра:
«Дитя чужой крови наверху просит за двоих павших. Она отдаёт свой собственный жар, чтобы удержать дверь открытой. Но мёртвая плоть не поднимается без завета, музыкант».
В воздухе перед Финненом прямо из серебряного света соткалась его лютня. Не та расколотая, обугленная кислотой деревяшка, что осталась в башне, — её кленовый корпус дышал живым, пульсирующим серебряным светом, а струны гудели в ожидании руки.
«Я верну тебе дыхание и вложу в твой инструмент отблеск моего света, — пророкотал голос Платинового Дракона. — Ты будешь видеть во тьме так, как видят мои дети, и нести мою волю туда, где сгущается тень Пятиголовой. Я дам тебе пятьдесят земных лет. Но когда истечёт пятидесятый год — или в тот самый миг, когда сталь или яд оборвут твою жизнь раньше срока, — твоя душа не вернётся на эти зелёные поля. Она отойдёт ко мне безраздельно, навечно став частью моего воинства. Такова цена».
Финнен смотрел на парящую в серебряном мареве лютню.
Пятьдесят лет в долг. Никакого тихого рая полуросликов под тёплым деревом. А самое скверное — если рассказать об этой сделке Даларину, Саю или самой Орианне, они всю оставшуюся жизнь будут смотреть на него как на ходячего мертвеца, продавшего душу ради их спасения.
Бард криво, по-кабацки усмехнулся, пряча за привычной ухмылкой ледяной холод под ложечкой:
— Пятьдесят лет под крылом у самого главного дракона? Звучит как отличный ангажемент, ваша светлость! Только у меня одно маленькое условие к контракту: там рядом со мной на камнях остался один ушастый дурень с ножами. Карвиком кличут. Он тебе, конечно, молитв не читал, но за компанию вытащи и его тоже. Иначе не по рукам!
Серебряный свет вокруг дрогнул в безмолвном, тяжёлом согласии:
«За него уже просят. Коснись струн — и завет вступит в силу».
Финнен шагнул вперёд и обеими руками обхватил гриф.
Раскалённое серебро ударило в ладони, поднимаясь по венам к самому сердцу и выжигая зелёный цвет из его глаз. Он рванул первый, оглушительный, ослепительный аккорд — и зелёные поля Йондаллы рухнули вниз, сменяясь ревущим водоворотом боли, света и сырого лесного воздуха.
Глава 14 (Интерлюдия, часть 2). Стена из душ
Карвик открыл глаза.
Вокруг не было ни огня, ни дыма, ни стен проклятой башни. Простиралась лишь плоская, как столярный верстак, бесконечная серая равнина под низким, неподвижным свинцовым небом. Здесь не пахло ничем — ни гнилью, ни сыростью, ни железом. Полное, вымороженное отсутствие запахов и звуков, от которого в ушах стоял сухой звон.
Он стоял босиком на сером камне, раскинувшемся во все стороны без единой трещины. Перевязи с кинжалами на бёдрах не было. Рубаха была целой, но спину между лопатками всё ещё стягивало ледяным воспоминанием о том, как драконья кислота прожгла плоть до самых рёбер.
А в двадцати шагах перед ним прямо из серой тверди поднималась Стена.
Ей не было ни конца, ни края, а вершина терялась в неподвижной свинцовой мгле. Карвик сделал шаг ближе — и его пальцы с выколотой на правой кисти монетой непроизвольно сжались в кулак.
Стена была сложена не из камня.
Она состояла из миллионов переплетённых, вплавленных друг в друга серых человеческих, эльфийских и звериных лиц, застывших в немом, бесконечном оцепенении. Бездонные пустые глазницы смотрели прямо в пустоту перед собой. Здесь были те, кто прожил жизнь без веры, без клятвы и без единого покровителя на небесах — мелкие воры, клятвопреступники, одиночки, которые надеялись только на свой нож и свой кошель, а после смерти становились безмолвным строительным раствором на границе владений мёртвых.
Стена Душ.
Карвика прошибло липким, тошнотворным ознобом. Всю свою жизнь после того, как маг в красной мантии спалил его деревню и отрезал ему уши, он плевал на всех богов вместе взятых. Боги не отвели нож от его головы тогда, у позорного столба. Он верил только в то, что можно унести в кармане или прощупать отмычкой.
И вот теперь пустое место в серой кладке между двумя застывшими масками прямо напротив его груди медленно раздвигалось, готовясь принять новый кирпич.
Воздух у подножия Стены сгустился в высокую, неподвижную фигуру в траурных пластинчатых латах матового воронения и длинном плаще цвета пепла. Лицо под глубоким капюшоном скрывала гладкая серебряная маска без прорезей, а в руке покоились тяжёлые весы.
Келемвор. Судья Проклятых.
— Карвик Белозуб, — голос бога смерти не имел ни гнева, ни жалости; он падал сверху, как могильная плита на крышку гроба. — Твоя нить оборвалась в руинах Громодеревья. Ты не служил ни одному алтарю и не держал ни одного обета, кроме собственной выгоды. Твоё место — в основании Предела.
Карвик попятился на шаг, чувствуя, как серый камень под пятками становится вязким, затягивая щиколотки.
Он попытался привычно оскалить свои белые зубы, пошутить, вывернуться, как выворачивался на десятках допросов у городской стражи, — но перед этой безликой серебряной маской слова замерзли в горле. Единственное, за что отчаянно, судорожно уцепилась его память, был не звон монет в сундуке, а совсем недавнее, горячее прикосновение чужих ладоней в серой грязи у паучьих амбаров — когда рогатая девчонка, которую он боялся и на которую рычал, со слезами на глазах вытягивала паучий яд из его почерневшей вены.
— Погоди, судья... — хрипло выдавил Карвик, сдирая ногтями кожу на ладонях, чтобы не онеметь. — Я ещё долг не вернул. Там наверху девчонка... и те четверо. Я у них в доле!
— Мёртвые не платят долгов, — ровно ответил Келемвор, поднимая руку.
И в ту же секунду серый сумрак равнины раскололся надвое.
Из-за спины Карвика, сквозь толщу свинцового неба, ударил ослепительный, густой луч живого серебряного света, а вместе с ним по мёртвому безмолвию прокатился дерзкий, звонкий перебор лютневых струн и отчаянный женский крик, превращённый в молитву.
Свет лег прямо между вором и Стеной Душ, расплавляя вязкий камень у его щиколоток.
В самом воздухе над головой Карвика проступила исполинская тень распахнутых драконьих крыльев, и голос Бахамута, тяжёлый и непререкаемый, остановил руку Судьи:
«Оставь его, Владыка Мёртвых. За этого вора попросили. За него уже внесена плата чужой клятвой и чужой кровью».
Келемвор медленно опустил весы. Безликая серебряная маска повернулась к ошеломлённому полуэльфу:
— Тебе дали жизнь взаймы чужими руками, Карвик Белозуб. Смотри не растрать её впустую — второго заступника у Стены не будет.
Серебряный вихрь подхватил вора под грудь, отрывая от серой равнины, но в самый последний миг, когда грань между мирами сомкнулась, Карвик почувствовал, как смерть берёт с него свою малую пошлину за обратный переход.
Во рту вдруг стало солоно и пусто.
Перед внутренним взором на секунду всплыла маленькая глинобитная изба в его родной деревне, заиндевевшее от зимнего мороза окошко и руки матери, достающей из устья русской печи круглый, пышущий жаром каравай ржаного хлеба на капустном листе. Карвик отчётливо помнил его шершавую, присыпанную мукой корку, помнил тёплый пар... но когда он попытался вспомнить сам вкус этого хлеба на языке — там оказалась лишь глухая, серая пустота.
Словно кто-то аккуратно вырезал ножом одно-единственное, самое тёплое детское воспоминание и оставил его лежать у подножия Стены Душ.
Карвик задохнулся от немой горечи — и провалился в темноту.
Дождь сеял сквозь еловые лапы мелкой, ледяной водяной пылью.
Финнен пришёл в себя первым. Его грудь судорожно взметнулась, выталкивая наружу остатки едкой зелёной гари, и он жадно, со свистом потянул ноздрями сырой лесной воздух.
Мир вокруг изменился.
Раньше под густыми сумерками ельника он видел лишь размытые серые силуэты. Теперь же самая густая тень под корнями деревьев светилась для него изнутри мягким, отчётливым серебристым сиянием, очерчивая каждую хвоинку и каждую трещину на камне. А воздух вокруг больше не был немым — он тихо, непрерывно гудел от скрытых в земле и людях нитей силы.
Следом справа от него захрипел, закашлялся и резко сел на мокром мху Карвик.
Ореховые глаза вора дико метнулись по сторонам — по соснам, по стоявшим над ними с побелевшими лицами Саю, Гутрину и Даларину, — а пальцы по старой привычке схватились за грудь, проверяя, целы ли рёбра.
— Я... не в Стене? — сипло, не узнавая собственного голоса, выдохнул Карвик и сам себе ответил, глядя на пар от своего дыхания: — Живой. Чтоб меня черти драли... живой!
Оба одновременно повернули головы к той, что полулежала на боку между ними.
Орианна не шевелилась. Её лицо под рогами стало почти прозрачным, восковым, а длинный хвост, который всегда нервно подрагивал в такт её мыслям, лежал на прелой хвое неподвижно, точно мёртвая ветка. Обе её руки были вытянуты вперёд на мху — и поперёк костяшек и запястий, там, где секунду назад бушевал поток чужого божественного завета, змеились свежие, выжженные добела шрамы, слабо пульсировавшие угасающим серебряным светом.
Финнен медленно приподнялся на локте и посмотрел на неё своими новыми глазами — с узкими, вытянутыми по-драконьи вертикальными зрачками в кольце чистого жидкого серебра.
Орианна слабо дрогнула ресницами, встретилась с его изменившимся взглядом и сразу всё поняла — без единого слова увидела ту печать, которая теперь лежала на радужке полурослика и на его спасённой лютне.
— Ты... — голос Финнена сорвался на хрип, без тени привычной улыбки. — Ты ведь вытащила нас обоих, рыжая. Через себя пропустила.
— Вы... мои, — едва слышно, пересохшими губами шепнула Орианна, глядя на свои онемевшие, не слушающиеся пальцы, из которых ушёл весь привычный огонь. — Я не могла оставить вас там.
Финнен осторожно накрыл её холодную ладонь своей — живой и тёплой. О том, что за этот мост ему придётся расплатиться пятьюдесятью годами и собственной душой, он не сказал ни слова. Пусть думают, что это просто подарок светлого бога за красивые глаза.
Карвик сидел на коленях в двух шагах и неотрывно смотрел на белые, выжженные до кости рубцы на маленьких руках тифлинга.
Вор, который ещё вчера в кабинете Стеклянного Посоха тыкал ей в лицо окровавленным ножом и клялся убить за первую же искру магии, сейчас видел перед собой девчонку, которая за одни сутки дважды вырвала его из лап смерти — сначала от паучьего яда, а теперь и от самой Стены Келемвора, заплатив за него собственным здоровьем.
Подбородок Карвика мелко дрогнул. Он до боли прикусил изнутри губу, ощущая на языке пустой привкус забытого навсегда материнского хлеба, и молча, очень низко склонил перед Орианной голову.
Даларин шагнул к ним, убирая светящуюся рунами секиру за спину. Широкая, обожжённая кислотой ладонь воина тяжело и бережно легла сначала на плечо Карвика, затем на кудрявую макушку Финнена, после чего командир наклонился и легко, как ребёнка, поднял обессилевшую Орианну на руки.
— Уходим из этих руин к большой дороге, — негромко сказал Даларин, поворачиваясь к Саю и Гутрину. — Здесь нам пока делать нечего. С ящером мы ещё сочтёмся, когда встанем на ноги.
Они уходили из Громодеревья молча, под мелким серым дождём, смывавшим с плащей пепел и копоть, — пятеро живых, связанных теперь не контрактом за десять золотых, а общей смертью и общей ценой.