Доска под локтями впитала пот и пролитый эль. Сай отсчитывал монеты. Медь. Серебро. Звук падал на дерево ровно, отбивая ритм внутри черепа. Шум зала давил на уши, но пока пальцы были заняты счётом, мысли держались в стороне. Каждая монета ложилась рядом с предыдущей, и на несколько секунд мир становился проще.
Таверна «Пьяный пират» стояла на самом краю портового квартала, где улицы кончались грязью, а дома — дрянными дверями. Сай оценил обстановку ещё на входе: общий зал с низким потолком и закопчёнными балками, узкая лестница на второй этаж, где три комнаты для постояльцев даже не имели засовов. За стойкой стоял одноглазый бывший матрос по кличке Крюк. Наёмники любили заключать контракты именно здесь — патрули Альянса Лордов редко совали нос так глубоко в порт.
Крюк молча вытирал кружку тряпкой, сплетённой из старых верёвок. Его единственный глаз медленно скользил по залу, цепляясь за лица посетителей и тут же двигаясь дальше. Не из любопытства — по привычке. Люди, пережившие достаточно неприятностей, всегда следят за тем, кто входит в дверь и кто держит руку слишком близко к ножу. Вторая глазница — пустая ямка, прикрытая кожаной повязкой. Сай знал, что Крюк никогда не рассказывал, как лишился глаза. Здесь вообще не спрашивали о чужих ранах.
У окна сидел Гутрин. Спина прямая, плечи напряжены. Он смотрел, как закат красит небо над портом в полосы охры и меди, отражающиеся в мутном стекле. Морской бриз трепал уличные вывески, принося сквозь щели в рамах запах соли и смолы. Друид почти не двигался, будто ждал чего-то — или просто умел ждать лучше, чем большинство людей умели жить. От его кожаной куртки и грубой ткани земляных тонов тянуло сухой листвой и сосновой живицей, а в тёмно-каштановых волосах застряла хвоя. Руки Гутрина лежали на столе ладонями вниз — так ровно и спокойно, словно он отмерял удары собственного сердца.
Даларин устроился у стойки. Рядом стояла пустая кружка, а к стене был прислонён старый щит. Металл оковки потемнел от времени, глубокие вмятины тянулись по дуге, храня следы чужих клинков — память о стычках, переживших тех, кто нанёс эти удары. Даларин не оборачивался к залу, но пальцы его правой руки мерно постукивали по кожаной обмотке эфеса меча. Квадратная челюсть, неизменная двухдневная щетина, шрам через левую бровь и седина на висках. Даже сидя, он держал плечи развёрнутыми — выправка, въевшаяся в кости за долгие годы строевой службы.
Трое незнакомцев в одном трактире. Трое наёмников, согласившихся на одну работу. И один дварф, который заставлял себя ждать.
Сай отсчитал ещё три монеты и накрыл их ладонью. Холод металла постепенно уходил в кожу. Он перебирал медяки не из страха ошибиться в расчётах — просто монотонное движение помогало скоротать ожидание. Свободной рукой он машинально убрал назад прядь волос, чтобы не закрывала боковой обзор, и тронул пояс. Два коротких ножа сидели в ножнах плотно, длинный лук прислонён к скамье под рукой. Одежда простая, без украшений и лишних пряжек, способных звякнуть в тишине. Если ремни сидят туго, жизнь тоже будет держаться на месте.
За окнами гудел порт. Доносились крики матросов, скрип снастей и тяжёлый дух сырой рыбы, перемешанный с дёгтем. Ветер гонял дым между крышами, не давая ему подняться в небо. Невервинтер жил торговлей, но в скрытых доках, куда не доходил взгляд городской стражи, корабли день и ночь грузили совсем другой товар. Контрабанда кормила эти улицы, а «Пьяный пират» оставался тем местом, где сделку заключали без лишних ушей.
Сай провёл пальцами по краю столешницы. Старое дерево было изрезано ножами, продавлено донцами кружек и помечено чужими именами. Он задержал подушечку пальца на глубокой зарубке, затем сгрёб монеты в горсть и поднял взгляд на вход. Гандрен опаздывал.
Дверь распахнулась, впуская в трактир порыв тёплого вечернего воздуха с запахом моря и гари от прибрежных костров. Несколько посетителей обернулись. На пороге стоял Гандрен Роксикер — коренастый дварф с густой рыжей бородой, заплетённой в две растрепавшиеся с дороги косы. Кулак он сжимал так крепко, словно свёрнутую карту могли вырвать прямо на полпути к столу. Когда-то сломанный нос сросся криво, на толстых пальцах въелась старая копоть кузни, хотя одевался Гандрен уже как делец — добротно, без показной роскоши. На плечах осела дорожная пыль, грудь тяжело вздымалась от быстрой ходьбы.
Переступив порог, дварф быстро обвёл взглядом полумрак зала, отметил Даларина, скользнул по Гутрину и наконец нашёл Сая. Только тогда складка между его густыми бровями чуть разгладилась.
— Готовы?
Даларин шагнул от стойки к их столу. Оковка щита глухо скрипнула по половицам.
Не дожидаясь ответа, Гандрен бросил на доски тубус и вытащил из-за пазухи ещё один свёрнутый пергамент. Плотная бумага зашуршала под короткими пальцами. Карта была начертана тушью — контуры лесов, отроги гор, нитки дорог. Рисовала рука, привыкшая к молоту, а не к перу: линии жирные, углы рубленые. Дварф развернул лист и прижал его край ладонью перед Саем.
— Фандалин. Повозка с припасами. Десять золотых каждому после доставки. Два сейчас.
На стол легли три кожаных мешочка, глухо и тяжело стукнув о дерево. Гандрен заговорил быстрее, словно боялся, что его перебьют:
— Я сам отправляюсь вперёд. Нужно встретиться с людьми раньше. Вам останется только довезти груз.
Даларин подался вперёд. Голос его прозвучал ровно, но в нём сразу прорезалась старая командирская хрипотца:
— Вперёд так вперёд. Стоять на месте — только время терять. Разберёмся по дороге.
Гутрин не проронил ни слова. Коротко кивнул и снова отвернулся к окну. За мутным стеклом вместе с приливом на порт наползал туман — белая стена, глушащая крики чаек и перестук молотов в верфях. Дождя не было, но сырость уже сочилась в зал, тяжёлая, как недоговорённость.
Сай опустил взгляд на карту. Триборская тропа — тонкая линия, виляющая от большака к предгорьям. Фандалин — неровный кружок на развилке. Последние двенадцать-пятнадцать миль шли через густой лес, где колея сужалась, а кроны смыкались прямо над обочинами. Идеальное место для засады.
Он убрал свой мешочек в кошель. Десять золотых в конце пути, два — задатком. Свёрнутый контракт лёг во внутренний карман куртки. Клочок бумаги с печатью весил больше, чем горсть золота.
— Принято.
Даларин выпрямился, с треском отодвинув стул. Гандрен коротко кивнул и вышел так же стремительно, как появился. Дверь хлопнула, сквозняк сорвал пламя со свечи на соседнем столе. Крюк за стойкой машинально чиркнул кресалом и вернул огонёк на фитиль. Никто не проронил ни слова — здесь к спешке привыкли.
Сай перевёл взгляд на напарников. Гутрин всё так же смотрел в ночь, а его пальцы беззвучно вычерчивали на столешнице какой-то одному ему ведомый узор. Даларин снова опустился на стул, откинулся на спинку и прикрыл веки, не убирая ладони с навершия меча. Сай скользнул глазами по залу: двенадцать человек за столами, восемь шагов до входной двери, четыре — до узкого окна за спиной друида. Старые привычки не спрашивали разрешения.
— Десять золотых, — негромко произнёс Даларин, не открывая глаз. — Или ноль. Зависит от того, дождётся ли нас дварф на месте.
Сай промолчал. Перед глазами всё ещё стояла карта: тонкая нитка тропы, кружок Фандалина и лес между ними, не прощающий ошибок. За окном Невервинтер утопал в ночи — огромный, шумный город, где каждый куда-то спешил и никто не смотрел другому в глаза.
Утро выдалось ясным. Солнце поднималось над трактом, отбрасывая на колею длинные тени сосен и еловых лап. Роса на траве ещё не высохла, и земля под колёсами повозки держалась плотной, но не каменистой.
Сай закончил проверять упряжь и ещё раз провёл ладонью по ремням. Сыромятная кожа согрелась под первыми лучами и сидела туго: узлы не поползли, швы не разошлись. Впряжённая пара лошадей нетерпеливо переступила с ноги на ногу и фыркнула, выпустив в прохладный воздух облачка пара.
Впереди лежали сорок миль до внутренних земель Побережья Мечей. Сай знал эти края по рассказам караванщиков: когда-то здесь шёл оживлённый торговый путь с постами стражи, но после Извержения и старых войн от каменной кладки остались лишь редкие проплешины среди утоптанной глины. Теперь на обочинах хозяйничали разбойники и зверьё.
Гандрен со своим спутником выехал ещё затемно. По дороге двигались только они трое да гружёная телега, содержимое которой дварф так и не потрудился толком описать.
Даларин шагал у левого колеса, мерно покачивая плечами и поглядывая на подлесок. Пальцы его правой руки по привычке лежали на кожаной обмотке эфеса, выстукивая беззвучный походный ритм, а спина оставалась прямой, как у солдата, сроднившегося с тяжестью кольчуги.
Гутрин держался впереди, в тридцати шагах от упряжки. Для своей широкой кости друид ступал удивительно мягко — сухие ветки под его сапогами почти не хрустели. Он не говорил, куда смещается, и не объяснял, какие следы высматривает в хвое. Сай сам привык молчать, но его собственная тишина была выучкой и осторожностью, а молчание Гутрина казалось частью самого леса — спокойным и не требующим чужого понимания.
Чем дальше они углублялись на восток после поворота на Триборскую тропу, тем плотнее смыкались ели. Стволы стояли часто, точно прутья решётки, между узловатыми корнями прел многолетний слой бурой хвои. Воздух сделался густым и затхлым, как в подвале, который не открывали сотню лет. Птицы смолкли. Сай считал просветы между деревьями: двадцать шагов видимости вправо, пятнадцать влево. Между стволами в сырой тени пару раз мигнули бледно-зелёные огоньки — ни дать ни взять болотная гнилушка, только болота здесь не было. Сай отвёл взгляд. На тропе не смотрят в сторону того, за что не заплачено.
Повозка протяжно скрипнула на очередной выбоине. Сай обернулся к кузову.
Под мешками с мукой, связками лопат и бочонками явно лежало что-то ещё — массивное, угловатое, из-за чего задняя ось просела гораздо ниже передней. Он протянул руку и коснулся края промасленного брезента. Ткань оказалась странно ледяной, словно под ней везли глыбу зимнего льда, а не шахтёрский скарб. Сай задержал ладонь на секунду, затем отдёрнул пальцы и вытер их о полу куртки. Если наниматель предпочёл промолчать, лишние вопросы денег не прибавят.
Кусты справа словно взорвались.
Из зарослей почти бесшумно метнулись низкие, жилистые тени в рваных обносках, и в ту же секунду из чащи с коротким свистом вылетела стрела.
Шедший впереди Гутрин резко качнулся назад. Древко толщиной с палец вошло ему в плечо чуть ниже ключицы. Друид глухо выдохнул и опустился на одно колено; из-под сапог брызнула сухая хвоя, а тёмное пятно крови мгновенно расползлось по рукаву. Он до белизны сжал губы, не издав ни звука, лишь вцепился пальцами в мшистый корень сосны, глядя на грубо зазубренный костяной наконечник. Гоблинская работа. Дешёвая, но подлая.
— К бою! — рявкнул Даларин.
Воин в два прыжка оказался перед храпящими лошадьми, взметнув щит и закрывая собой упряжь. Первый гоблин налетел с разбегу — ржавый кинжал со скрежетом чиркнул по железной оковке. Даларин не стал тратить время на замах: коротко шагнул навстречу и со всей дури впечатал тяжёлое навершие меча налётчику прямо в переносицу. Хрящ хрустнул, и мелкое тело в лохмотьях кулем отлетело в дорожную грязь, больше не подавая признаков жизни.
Второй выскочил из-за ели в пятнадцати шагах. Сай вскинул лук и спустил тетиву почти навскидку. Стрела вошла гоблину в ключицу; тот тонко взвизгнул, выронив свой короткий лук в сухую траву, и попытался отползти за корень, но вторая стрела Сая пригвоздила его к земле между лопаток. Тварь дёрнулась и затихла.
Слева из папоротника метнулась третья тень. Сай качнулся вбок, уходя с линии прыжка, и одним слитным движением выхватил нож из ножен. Клинок полоснул гоблина по горлу у самого края засаленного воротника. Захлебнувшись хрипом и выронив железку, налётчик кубарем скатился обратно в колючий кустарник. Сай не бросился следом: добивать вслепую в густых зарослях — верный способ поймать стрелу в бок.
В глубине ельника затрещали ветки, и хриплый голос пролаял короткую команду на ломаном общем. Тень мелькнула за одним стволом, затем за другим — гоблины уходили. Не бежали в панике, а именно откатывались назад, прикрывая друг друга за деревьями. Слишком слаженно для обычной лесной падали.
Гутрин тяжело поднялся, опираясь здоровой рукой о шершавый ствол сосны. Лицо его посерело, но взгляд оставался ясным. Не говоря ни слова, друид прижал ладонь к коре и медленно выровнял дыхание. Кровь из раны текла густо, но ровно — кость и крупные жилы уцелели.
Даларин отступил на шаг к оглоблям, держа клинок наготове и водя щитом по дуге. На металле осталась свежая царапина от кинжала, но сам воин даже не запыхался.
— Держать круг! Следи за флангом!
Ещё несколько секунд в лесу висела звонкая тишина, нарушаемая лишь храпом встревоженных коней, а затем шорох в папоротниках окончательно стих. Сай быстро свёл счёт в уме: семеро. Двое остались лежать на обочине, один уполз в чащу с подрезанной шеей, ещё трое маячили с луками во втором ряду за соснами, не решившись выйти под прицел. И седьмой — тот, кто командовал отходом из темноты.
Сай опустил лук, не убирая стрелы с тетивы, и шагнул к Гутрину.
— Живой?
Друид коротко кивнул, уже прижимая к пробитому плечу оторванный лоскут чистой рубахи.
— Мышцу задело. Кость цела. Доедем — перевяжем начисто.
Даларин тем временем обошёл телегу сзади, проверяя кузов. Одна шальная стрела застряла в дубовом борту, но груз не задела — лишь край брезента сполз набок от резкого рывка лошадей. Сай подошёл помочь натянуть верёвку, и его пальцы снова скользнули по промасленной парусине. Из-под неё тянуло не просто сырым холодом утра, а чем-то плотным, отдающим старой медью и грозовым озоном. Так пахла чужая ворожба.
Он молча захлестнул узел на крюке. Лишние вопросы подождут до таверны.
— Груз цел, — буркнул Даларин, забрасывая щит за спину. — Трогаем, пока эти твари не привели подмогу.
Гутрин потуже затянул временную повязку и поднял голову к узкой полоске неба между кронами.
— С северо-запада тянет морской хмарью, — тихо сказал он. — К сумеркам накроет туманом. Нужно добраться до крыши.
Сай кивнул и перехватил вожжи. Колёса со скрипом вернулись в наезженную колею. Белая мгла действительно вскоре поползла между стволами, съедая расстояния и оседая мелкими холодными каплями на щите Даларина, на брезенте и на ремнях упряжи. Сай отмерял путь шагами лошадей, а во внутреннем кармане куртки сухо шуршал пергамент контракта — тонкая нить, тянущая их всё глубже в серую неизвестность.
Сумерки опустились на Фандалин вместе с густым туманом.
Деревня выступила из серой пелены внезапно: десятка два бревенчатых домов, редкие остовы старых каменных руин, чахлый дым из печных труб и уставшая, настороженная тишина. Ни частокола, ни ворот, ни стражи на въезде — единственной защитой этим людям служили глушь да чужое безразличие.
Каменистая колея вела мимо невысокого двухэтажного здания ратуши на каменном фундаменте. Перед ней чернел пустой помост виселицы — немое напоминание для тех, кто вздумает спорить с силой. Где-то на южной окраине даже в сгущающихся потёмках мерно бил по наковальне кузнечный молот, отмеряя пульс засыпающего поселка.
Сай вёл упряжь под уздцы; жёсткая сыромятная кожа вожжей за день натёрла ладони до горячих мозолей. Шагавший у правого борта Гутрин молчал, но на каждом ухабе он глухо выдыхал сквозь стиснутые зубы, а его здоровая рука до белизны в костяшках сжимала деревянный край телеги. Даларин шёл следом, придерживая на ветру тяжёлый угол брезента, и от долгого перехода на его шее набухли жилы.
Они остановили повозку у крыльца «Каменного Холма» — приземистой двухэтажной таверны на западной стороне главной улицы, чуть севернее ратуши. Из-под неплотно пригнанных ставней пробивался жёлтый свет и тянуло густым духом тушёного мяса с ячменным пивом.
Входная дверь отворилась, и на порог вышел коренастый трактирщик с проседью на висках и глубокими морщинами у глаз. Он молча скользнул взглядом по взмыленным лошадям, заметил торчащий из борта обломок гоблинской стрелы, окровавленную перевязь на плече Гутрина и свежую борозду на щите Даларина. Ни единого лишнего вопроса на лице — человек на фронтире привык понимать всё без слов.
— Привезли груз Роксикера, — глухо произнёс Даларин, опуская щит к сапогу и разминая затёкшую шею. — Где сам Гандрен? Он должен был прискакать раньше нас.
Трактирщик медленно покачал головой и отступил с порога, шире распахивая створку:
— Я Тобин. Заходите в тепло, коней мальчишка распряжёт в сарае. А Гандрена здесь нет. Ни он, ни его спутник Сильдар в деревне так и не объявлялись.
Сай переглянулся с Даларином и первым переступил порог. Взгляд машинально очертил пространство прежде, чем ноги дошли до скамьи: просторный зал на шесть дубовых столов, стойка из тёмного дерева, широкий камин у дальней стены, где огонь с сухим треском клевал поленья, и лестница наверх — судя по шагу балок, комнаты на четыре для заезжих гостей. В дальнем углу темнел массивный шахтёрский стол, за которым можно было сидеть спиной к глухой стене.
Сай опустился на лавку именно там, положив локти на чистые доски. Гутрин грузно сел напротив и сразу привалился здоровой лопаткой к бревенчатому срубу, прикрыв веки, чтобы унять боль в раненом плече. Даларин остался стоять у камина спиной к огню; багровые отсветы пламени скользили по его помятому щиту, а пальцы правой руки мелко подрагивали от дневного напряжения над самым эфесом меча.
Тобин принёс три глиняные кружки и молча поставил их на стол. Шапка пены медленно оседала по краям.
— Куда их могло занести — ума не приложу, — негромко обронил трактирщик, вытирая руки о фартук. — Гандрен собирался сразу заглянуть к братьям или в лавку припасов, да как в воду канул. Одно ясно: повозку вы довезли честно, а расплатиться за неё пока некому.
Сай обхватил кружку ладонями, впитывая тепло согретой глины. От пива пахло дешёвым солодом, дымом и старым деревом.
— Десять золотых, — глухо проговорил Даларин из тени у камина. — Или ноль. Зависит от того, найдём ли мы его завтра.
Плечо горело. Не открытым пламенем — тягучим, тлеющим жаром, как головня под слоем золы.
Гутрин открыл глаза ещё до рассвета, глядя в рассохшиеся потолочные балки «Каменного Холма». Сквозь щели в ставнях тянуло утренней сыростью и остывшим печным дымом. Он попробовал сжать пальцы левой руки — ладонь слушалась неохотно, мышцу под ключицей сразу свело тупой судорогой. Костяной наконечник вчерашней стрелы вошёл неглубоко и не задел кость, но рваные края раны за ночь воспалились.
Гутрин сел на тюфяке, не издав ни звука, размотал побуревшую тряпицу и приложил к проколу свежий ком размятого тысячелистника, сдобренного сосновой живицей. Трава холодила кожу и пахла горьким лесным настоем. Внизу уже скрипели половицы — Сай и Даларин тоже не спали.
Когда они вышли за околицу Фандалина, туман ещё лежал в низинах плотным белым молоком. Повозку с припасами оставили на заднем дворе таверны под присмотром Тобина: тащить гружёную телегу обратно по Триборской тропе не имело смысла. Налегке они двигались вдвое быстрее.
Сай шёл чуть левее, на ходу проверяя тетиву длинного лука.
— Гандрен выехал из Невервинтера на полдня раньше нас, — негромко проговорил следопыт, глядя на размытую колею. — Если бы они с Сильдаром свернули с большака на Триборскую тропу и попали в засаду ближе к тракту, мы бы наткнулись на следы ещё вчера. Значит, их перехватили уже здесь, на последнем перегоне перед самой деревней, пока мы отбивались от первой стаи.
— Найдём место — найдём и след, — коротко отозвался Даларин. Он шагал широко и тяжело, придерживая ладонью эфес меча, а край его старого, иссечённого старыми зазубринами щита мерно постукивал по колену.
Гутрин ничего не добавил. Слова только сотрясали холодный воздух. Он не разделял людской привычки проговаривать вслух то, что и так лежит перед глазами. Боль в плече была фактом. Пропажа нанимателя — тоже. Остальное покажет земля.
Они шли уже второй час, двигаясь против вчерашнего пути.
Ельник подступал к дороге вплотную: тёмные, косматые от лишайника стволы переплетались нижними ветвями, словно пальцы. Гутрин улавливал запахи раньше звуков, а звуки — раньше движения. Для него лес никогда не был безмолвным: прелая хвоя дышала сыростью, под корнями шуршали полёвки, а ветер с верхушек доносил далёкое дыхание гор. Но за поворотом, в четырёх милях от Фандалина, лесной гул оборвался.
Птицы на ветвях смолкли. Сквозь смолистый дух хвои пробился другой запах — тяжёлый, сладковато-медный, с кислым оттенком выпущенных потрохов.
Гутрин поднял правую руку, останавливая спутников. Татуировки на его предплечье — переплетённые корни и лунные серпы — темнели из-под закатанного рукава кожаной куртки.
За изгибом тропы на утоптанной глине лежали две лошади.
Вороной мерин и гнедая кобыла завалились набок почти рядом, утыканные короткими стрелами с грязным чёрным оперением. Животы вздулись от утренней прохлады, над вытекшими глазами уже кружило вороньё, неохотно взлетевшее на нижние еловые лапы при приближении людей. Седельные сумки были вспороты ножами и вывернуты наизнанку.
Гутрин опустился на колени у головы гнедой и положил ладонь на остывшую шею животного. Кожа под шерстью давно затвердела. Погибли вчера, вскоре после полудня — всего за несколько часов до того, как по этой же колее в сгущающемся тумане прошла их собственная повозка. Вчера ветер дул им в спину, с моря, и унёс запах свежей крови прочь от дороги.
Сай молча обошёл туши по кругу, присел у придорожной канавы и поднял из примятого папоротника длинный футляр из толстой тиснёной кожи. Крышка была сорвана, внутри — пусто.
— Карту забрали, — сухо бросил следопыт, передавая находку Даларину. — Били с двух сторон из ельника. Коней положили первым же залпом, чтобы всадники не ушли рысью.
Гутрин отвёл взгляд от мёртвых животных и изучил обочину. Разбитая подковами грязь сменялась множеством мелких, криво поставленных отпечатков — рваные обмотки, босые пятки с жёсткими когтями, обрывки ремешков. Десяток гоблинов, не меньше. А посреди этой суеты к северу, в сторону лесистых холмов, через мох тянулись две глубокие борозды.
Он провёл пальцами по содранному ягелю и сломанным стеблям черники.
— Двоих поволокли туда, — сказал Гутрин, указывая на пролом в кустарнике. — Одного тащили за ноги — каблуки пропахали землю. Второго перекинули через плечо или гнали тычками. Следы ведут к скалам.
Даларин нахмурился, сжимая пустой кожаный тубус:
— Значит, вчера они ещё дышали. Мертвецов гоблины бы просто ободрали на месте и бросили воронам. Идём по следу.
Тропа волока петляла через чащу, забирая всё выше к каменистым предгорьям.
Гутрин шёл первым. Под его мягкими сапогами почти не хрустел валежник — он ступал с носка, перенося вес так, как ходят рыси по насту. Позади мерно позвякивала кольчуга Даларина: воин ломился сквозь подлесок напролом, раздвигая колючие ветви плечом и щитом, и его шумное дыхание распугивало соек за полсотни шагов. Сай держался в арьергарде. Полуэльф двигался почти так же беззвучно, как сам Гутрин, но в его тишине не было покоя. От Сая несло натянутой до предела тетивой — настороженностью зверя, выросшего в каменной клетке города и ждущего удара от каждого куста.
За час до полудня лес расступился, открыв узкую прогалину с вытоптанным кругом земли.
Посреди травы чернело недавнее кострище. Гутрин остановился у края поляны и втянул носом воздух. Пахло палёной щетиной, прокисшим ячменным пивом и едким, мускусным потом немытых тел. Гоблины делали здесь короткий привал на рассвете, когда возвращались со второй вылазки: угли под серым пеплом ещё хранили крохи тепла, а вокруг валялись разгрызенные заячьи кости.
Он не стал задерживаться у золы. Впереди сквозь запах гари уже проступало другое дыхание — холодная речная вода и сырой известняк.
Лес редкими соснами сбегал в глубокий овраг. Из широкой тёмной расщелины в подошве утёса вырывался быстрый ручей, пенящийся на плоских валунах, а вдоль правого берега вилась утоптанная тропка, теряющаяся в зеве пещеры. По ту сторону воды густо разросся колючий терновник.
Гутрин замер за стволом вековой ели в двадцати шагах от ручья. Ветер тянул из ущелья прямо на них, неся тяжёлую вонь гнилой соломы, ржавого железа и мокрой волчьей шерсти.
Но ближе, прямо в зарослях терновника за водой, пахло двумя гоблинами. Они сидели в засаде, лениво переругиваясь вполголоса и похрустывая сушёными кореньями.
— Двое в кустах за ручьём, — едва слышно шепнул Гутрин остановившимся рядом спутникам. — И в самой пещере — волки. На железе.
Сай молча кивнул, накладывая стрелу на тетиву. Даларин перехватил щит поудобнее и беззвучно обнажил клинок.
Всё решилось за три вздоха.
Сай шагнул из-за ствола и отпустил тетиву: стрела со свистом прошила кустарник, и один из часовых захлебнулся собственным вскриком, повалившись лицом в воду. Второй с визгом вскочил, пытаясь схватить кривой короткий меч, но Даларин уже в три широких прыжка перемахнул через мелкий ручей, вздыбив сапогами тучу брызг. Гоблин даже не успел замахнуться — тяжёлый край щита сбил его с ног, впечатав спиной в каменистый склон, а остриё меча тут же упёрлось в грязный кадык.
— Пикнешь — пришпилю к глине, — сквозь зубы процедил воин.
Гоблин мелко затрясся, вытаращив жёлтые с красными прожилками глаза и выронив оружие. Гутрин перешёл ручей следом и встал над пленником. От тщедушного тела разило кислым страхом.
— Дварф и человек, которых взяли вчера на дороге, — низко произнёс Даларин, чуть надавив клинком на кожу. — Где они? Кто у вас старший?
— Кларг! Кларг старший! — зачастил гоблин на ломаном общем, скаля мелкие кривые зубы и косясь на лезвие. — Большой Кларг, медвежатник! Он вверху, у воды сидит! Дварфа с бумагами тут нет — ночью забрали, в Замок Каменной Пасти увели, к королю Гролу! Так Чёрный Паук велел!
— А второй? Светловолосый человек?
— Тут он, внизу! Емик его в яме держит, бьёт, спрашивает! Не убивайте, там внутри волки Кларга, они всех порвут!
Даларин коротко переглянулся с Саем и точным ударом рукояти в висок отправил часового в беспамятство. Сай в два движения стянул обмякшему гоблину запястья и лодыжки сыромятным ремнём, заткнув пасть тряпицей.
— Значит, Гандрена уже утащили в какой-то замок, — мрачно выдохнул воин, вытирая клинок. — Но Сильдар внутри. Вытащим его — узнаем, где искать эту Каменную Пасть.
Вход в пещеру дышал могильной прохладой.
Каменный свод нависал низко, со стен сочилась мутная влага, а шум подземного ручья слева от тропы глушил шаги. Но едва они миновали первые уступы, из бокового грота справа, огороженного кривыми сталагмитами, донёсся глухой утробный рык и резкий лязг натянутых цепей.
В полумраке ниши среди обглоданных костей метались три крупных лесных волка. Их бока впали от голода, на шеях под железными ошейниками кровоточили стёртые до мяса проплешины, а жёлтые глаза бешено блестели в сумраке. Голодных зверей держали на короткой привязи у вбитого в скалу железного штыря, специально натравливая на любого чужака.
Даларин вскинул меч, но Гутрин опередил его, шагнув вперёд и заслонив узкий лаз плечом.
— Стой. Они не виноваты в том, что их посадили на цепь.
Друид опустил руки ладонями вперёд, позволяя зверям уловить запах сосновой смолы, тысячелистника и чистой чащи на своей куртке. Пальцы коснулись деревянного амулета на груди — ожерелье мягко налилось тёплым изумрудным светом. Гутрин издал тихий, гортанный скулёж примирения, глядя прямо в глаза вожаку стаи.
На секунду цепной звон стих. Крупный серый самец с рваным ухом замер, опустив загривок и шумно втягивая ноздрями лесной дух и свет зелёной ворожбы. Двое других волков прижали уши и отступили на полшага к стене, жалобно поскуливая.
И в этот миг высоко сверху, с перекинутого через расщелину верёвочного мостика, раздался пронзительный гоблинский визг:
— Чужаки! Спускай псов!
Сверху чиркнула стрела, выбив сноп каменной крошки у самых ног Даларина. Резкий звук и вспышка искр сорвали хрупкое равновесие: обезумевший от криков вожак с хриплым лаем рванулся вперёд так яростно, что проржавевшее кольцо у самой скалы лопнуло со звоном.
Серый зверь взмыл в воздух, метя клыками прямо в раненое плечо Гутрина.
Друид не успел даже отшатнуться — Даларин с коротким рыком шагнул наперерез, принял удар когтистых лап на щит и снизу вверх, по самую гарду, вогнал меч волку под грудину. Тёплая тёмная кровь хлынула на камни. Зверь судорожно дёрнулся, глухо всхлипнул и обмяк у сапог воина.
Гутрина резануло по живому — словно оборвалась натянутая внутри груди жила. Оставшиеся на цепи два волка взвыли от ярости и ужаса, захлёбываясь пеной и бросаясь на ошейники. Они больше не слышали зова леса — в их глазах отражались только запах пролитой крови их вожака, блеск стали и лица троих чужаков.
А из глубины коридора и с верхних уступов уже неслись десятки гоблинских голосов.
— Зажали в мешке! — крикнул Даларин, когда из боковой ниши прямо на них вывалились четверо налётчиков с короткими копьями и кривыми ножами.
В узком каменном горле негде было развернуться. Щит Даларина со скрежетом чиркал по мокрым выступам; один из гоблинов поднырнул под нижний край оковки и полоснул воина ржавым клинком по бедру. Штанина разошлась, запахло свежей человеческой кровью, и Даларин, глухо выругавшись, начал припадать на правую ногу, отбиваясь короткими рубящими взмахами.
Сай бросил бесполезный в тесноте лук за спину и работал двумя ножами из-за плеча воина — коротко, расчётливо, без единого лишнего замаха. Один гоблин с перерезанным горлом рухнул под ноги остальным, второй отшатнулся, зажимая рассечённое лицо, но сверху по наклонному жёлобу уже катился новый отряд, а с мостика в спину сыпались стрелы.
Гутрин прижал ладонь к влажной стене пещеры. Раненое плечо пылало так, будто внутри провернули раскалённый гвоздь, но сквозь боль он слушал камень. Древний известняк над узким сводом прохода был изъеден водой и прорезан глубокой трещиной. Камень устал держать тяжесть горы.
— Назад! К выходу! — рявкнул Гутрин так громко, что оба спутника мгновенно откатились за его спину.
Ожерелье на шее друида вспыхнуло слепящим зелёным огнём, заливая мокрые сталактиты изумрудными бликами. Гутрин с силой ударил основанием ладони в расселину свода, выпуская наружу сжатую внутри груди бурю.
Воздух в пещере сомкнулся и лопнул с оглушительным грохотом грома.
Ударная волна швырнула первых бегущих гоблинов обратно в темноту, точно сухие листья, а треснувший каменный карниз над проходом с протяжным скрежетом обвалился вниз. Глыбы известняка и тучи едкой известковой пыли наглухо перекрыли коридор, отсекая вой оставшихся позади волков и вопли налётчиков.
Они выскочили из клубящегося пылью зева пещеры на дневной свет, тяжело дыша и кашляя. Даларин зажимал рукой рассечённое бедро, сквозь пальцы его текла кровь.
И в ту же секунду слева, из зарослей ежевики у крутого склона, куда выходила узкая промывина от верхних ярусов скалы, с треском вывалился человек.
Светловолосый, лет сорока, в изодранной до лохмотьев дорогой рубахе и без сапог, он почти падал на каждом шагу. На его опухших запястьях болтались обрывки перетёртой о камни верёвки, лицо было в кровоподтёках и ссадинах, а по пятам за ним с визгливым улюлюканьем неслись двое гоблинов с занесёнными дубинками.
Сай даже не сбил дыхания: вскинул лук с колена и одной стрелой снял первого преследователя прямо в прыжке. Ко второму метнулся Гутрин — перехватил тяжёлую ясеневую дубинку здоровой рукой и с короткого разворота обрушил её на череп гоблина. Кость сухо хрустнула, и коротышка ткнулся носом в прибрежную гальку.
Беглец рухнул на колени у самого ручья, хватая ртом холодный воздух, но тут же попытался подняться, выставив перед собой подобранный осколок камня, пока его заплывшие голубые глаза не сфокусировались на щите Даларина и луке Сая.
— Свои, — хрипло выдохнул Даларин, опуская меч и морщась от боли в ноге. — Сильдар Холлвинтер? Мы от Гандрена. Привезли его повозку в Фандалин.
Мужчина медленно опустил камень. От подземного грохота из расщелины уже снова доносился разъярённый визг — гоблины пытались разобрать завал и искали обходные лазы по скалам.
— Уходить надо, — прохрипел Сильдар, с трудом опираясь на подставленное здоровое плечо Гутрина. — Пока сам Кларг со всей сворой не спустился по внешнему карнизу. В лес, скорее!
Они отходили быстрым шагом, путая следы по каменистому руслу ручья и уходя под густой полог старых елей. Только когда шум погони окончательно стих позади, а деревья сомкнулись вокруг них глухой зелёной стеной, группа остановилась в сухой лощине.
Сильдар тяжело опустился на поваленный ствол. Сай молча протянул ему флягу с водой и принялся перевязывать рассечённое бедро Даларина.
— Когда вчера внизу посыпались камни и завыли волки, мои сторожа в верхней пещере кинулись к мосту, — заговорил Сильдар, жадно отпив из фляги и отерев разбитые губы. — Я сумел перетереть верёвку об острый уступ и скатился по мусорному жёлобу наружу. Если бы не ваш обвал — живым бы не выбрался.
— Гоблин у входа сболтнул, что Гандрена здесь уже нет, — сказал Даларин, затягивая узел на повязке.
— Нет, — мрачно кивнул Сильдар. — Мы попали в засаду вчера днём. Гандрен с братьями нашёл вход в Пещеру Морского Эхо — древние копи Пакта Фанделвера, где хранится Кузница Заклинаний. Но кто-то прознал об этом раньше. Главарь здешней банды, медвежатник по имени Кларг, получил приказ от некоего Чёрного Паука перехватить дварфа на дороге. Этой ночью Гандрена вместе с картой увели в Замок Каменной Пасти — старую лесную твердыню, где сидит король гоблинов Грол.
Сильдар замолчал, прикрыв глаза и привалившись затылком к шершавой коре сосны.
— В этой пещере остались наши припасы, и Кларг просто так отсюда не уйдёт, — тихо добавил он. — Но сейчас вам с ним не совладать. У него там ручной волк-людоед и ещё с десяток бойцов за каменными запрудами.
Гутрин стоял чуть поодаль, прижав ладонь к влажному мху на стволе ели. Под бинтами снова глухо пульсировала рана, к которой теперь примешались усталость от выпущенной волшбы и горький привкус волчьей крови во рту. Там, в темноте за обрушенным камнем, в тесной пещере остались два израненных зверя на цепях — и он знал, что они не забудут их запаха.
Первый заход закончился кровью и отступлением. Лес вокруг молчал, принимая их обратно под свои кроны, но тишина больше не казалась мирной — она лишь давала короткую передышку перед тем, как им придётся вернуться в каменную пасть
Холод разбудил его раньше рассвета.
Даларин открыл глаза и несколько секунд лежал неподвижно, глядя в сплетённые над лощиной еловые лапы. В ушах ещё стоял чужой хриплый шёпот — липкий остаток сна, который возвращался к нему каждую сырую ночь. Скрип тележной оси, тяжёлый запах остывающей человеческой плоти под рогожей и далёкие голоса, зовущие его по имени из тумана. Он резко сел, сбрасывая оцепенение, и провёл ладонью по колючей двухдневной щетине. Мертвецы остались в прошлом. Здесь и сейчас были только живые, и за них отвечал он.
Лагерь в лесной низине тонул в предрассветной серости. Костра ночью не жгли, чтобы не навести на след гоблинские разъезды. Рассечённое вчера бедро тупо ныло под тугой повязкой, но когда Даларин поднялся и перенёс вес на правую ногу, мышца выдержала. Старый деревянный щит, окованный потемневшим железом, лежал у корней сосны. На его ободе чернели старые зазубрины и вчерашняя борозда от гоблинского ножа, но доски всё ещё держались монолитно. Надёжная преграда между человеком и смертью.
У поваленного ствола спал Сильдар. Даже во сне лицо старого солдата кривилось от боли: вчерашний побег из плена и побои в пещере выпили из него все силы. За ночь у него начался жар. Сильдар тяжело, со свистом дышал, кутаясь в одолженный плащ Сая. Брать его обратно в подземную мясорубку значило просто притащить гоблинам готовый труп.
Сай сидел в пяти шагах на замшелом валуне и при свете занимающейся зари проверял тетиву. Гутрин стоял у ручья, приложив ладонь к перевязанному плечу; лицо друида было серым от недосыпа, но держался он прямо.
Даларин подошёл к ним, поправив ремень портупеи.
— Сильдара оставляем в укрытии под буреломом, — негромко, но твёрдо отрубил он. — Ноги его не держат, а в узком коридоре лишний человек без брони — помеха. Мы возвращаемся в пещеру втроём.
Гутрин медленно повернул голову. В его тёмно-зелёных глазах не было ни страха, ни одобрения — только тяжёлое, спокойное внимание.
— Они за ночь разобрали обвал, — тихо сказал друид. — И ждут.
— Пусть ждут, — Даларин проверил, легко ли выходит меч из ножен. — Если мы сейчас уйдём в Фандалин с пустыми руками, Кларг снимет лагерь и уведёт остатки шайки к замку, а припасы Гандрена растащат по норам. Второй заход. Заходим быстро, рубим голову вожаку и забираем то, за что уплачено.
Он не мог позволить себе отступить дважды подряд. Даже сама мысль о том, чтобы повернуться спиной к врагу и уйти ни с чем, отдавала во рту вкусом трупной гнили из старой полковой телеги. Настоящий командир не бросает позиции. Честь требовала вернуться и закончить бой.
Сай молча убрал проверенную стрелу в колчан и поднялся.
— До скал полчаса хода, — коротко бросил следопыт. — Если часовых у ручья сменили, снимать придётся без шума.
Ущелье встретило их свинцовым утренним сумраком и монотонным журчанием воды.
У кустов терновника, где вчера стоял пост, никого не оказалось — лишь втоптанная в прибрежную грязь кровь да брошенный обрывок ремня напоминали о недавней стычке. Гоблины стянули силы внутрь скалы.
Даларин пошёл первым, выставив щит перед грудью и держа меч наготове. Спина прямая, плечи развёрнуты — строевая выучка сама выстраивала тело в нужную стойку, глуша тупую боль в раненом бедре. Позади беззвучной тенью скользил Сай, держа лук со стрелой на тетиве, а замыкал шествие Гутрин с тяжёлой ясеневой дубинкой в здоровой руке.
Под сводами пещеры пахло мокрым известняком, нечистотами и старой гарью. Там, где вчера громоздилась обрушенная друидом порода, теперь зиял расчищенный проход: обломки известняка были оттащены к стенам, открывая путь вглубь, вдоль подземного ручья.
Но стоило Даларину ступить на каменную крошку у бокового грота, как из полумрака справа ударил оглушительный, захлёбывающийся вой.
Волки.
Те самые два зверя, что остались вчера за обвалом рядом с трупом убитого вожака. Гоблины не стали их кормить — только надставили лопнувшую цепь тяжёлыми железными крючьями и ослабили привязь так, чтобы псы перекрывали половину коридора. Почуяв запах Гутрина и старой волчьей крови на сапогах Даларина, одичавшие от боли и голода твари пришли в неистовство.
Они не ждали подачки и не слушали лесного шёпота — они бросились на людей слепо, на излом, срывающимися с клыков хлопьями кровавой пены.
— Назад не сдавать! — рявкнул Даларин, принимая на щит сокрушительный прыжок первого зверя.
Когти заскрежетали по железной оковке, зловонная пасть щёлкнула в ладони от его лица. От страшного толчка подошвы сапог поехали по мокрой гальке, но воин устоял, упёршись раненой ногой в каменный выступ, и коротким тычком из-за края щита полоснул волка по загривку.
Второй зверь метнулся в обход, целясь в Гутрина. Друид глухо выдохнул, отшатнувшись к стене; в тесноте он не мог размахнуться дубинкой в полную силу, а левая рука на перевязи почти не слушалась. Но прежде чем клыки сомкнулись на его локте, в полумраке сухо щёлкнула тетива Сая. Стрела вошла волку под лопатку, сбив прыжок в воздухе, а вторым движением следопыт выхватил короткий клинок и добил захрипевшую тварь на камнях.
Даларин тем временем всей массой навалился на первого пса, припечатав его щитом к сталагмиту, и вогнал меч в волчью грудь. Зверь дёрнулся в последний раз и затих.
Гутрин стоял у стены, тяжело дыша и глядя на распластанных в луже крови животных. Лицо полуэльфа будто окаменело, пальцы здоровой руки до белизны сжали ясеневое древко.
— Идём! — поторопил его Даларин, выдёргивая клинок и стряхивая с лезвия багровые капли. — Вой поднял всю нору. Медлить нельзя!
Они рванули вверх по наклонному руслу ручья, где каменное горло коридора уходило к перекинутому на высоте мостику и верхним залам.
Именно тогда сверху, из темноты за висячим мостом, донёсся торжествующий гоблинский визг, перекрытый треском ломающегося дерева.
— Вода! — первым понял Гутрин, схватив Даларина за край кольчуги. — Запруду спустили! К стене!
Гутрин попытался вжаться в узкую расселину, Сай отпрыгнул к скальному карнизу, а Даларин поднял щит, инстинктивно встречая угрозу грудью.
Это не помогло.
С верхнего яруса с грохотом обвала вырвался чёрный, вспененный вал ледяной воды. Гоблины выбили подпорки накопительной запруды, и тонны скопившегося подземного потока ринулись по узкому каменному жёлобу, сметая всё на своём пути.
Водяной таран ударил Даларина в грудь с такой чудовищной силой, что воздух мгновенно вышибло из лёгких. Его оторвало от дна и закрутило в ледяном водовороте, как щепку. Тяжёлая кольчуга тянула ко дну, шлем и плечи нещадно било об острые выступы скал, рот наполнился грязной, отдающей тиной и ржавчиной водой. В кромешной круговерти он потерял ощущение верха и низа, слыша только глухой рёв потока в ушах и скрежет собственного щита о камни.
Поток выплюнул их на плоскую отмель у самого входа в широкий боковой зал.
Даларин с хриплым кашлем перевернулся на четвереньки, выплёвывая воду со вкусом собственной крови из разбитой губы. В нескольких шагах на мокрой гальке пытался подняться Сай — его лук унесло потоком, правый бок был ушиблен о валун. Гутрин лежал у стены, судорожно цепляясь пальцами за скользкий камень; размокшая повязка на его плече сползла, и по мокрой куртке расплывалось алое пятно.
А сверху, по широким каменным ступеням из освещённого факелами зала, уже спускались тяжёлые, грузные тени.
Впереди шагал Кларг.
Вождь Скалозубов возвышался над суетящимися вокруг него гоблинами на целую голову — огромный, широкоплечий медвежатник, затянутый в проржавевшую чешуйчатую броню и косматые звериные шкуры. Плоская рожа с рваными ушами и выпирающими нижними клыками кривилась в злорадном оскале. Левый глаз багбира заплыл белёсым бельмом старого шрама, зато правый — мелкий, налитый кровью — жадно буравил оглушённых людей. За его спиной маячили ещё двое рослых подручных с топорами и с полдюжины гоблинов с короткими копьями.
В огромной когтистой лапе Кларг легко покачивал тяжёлую окованную палицу, утыканную длинными гранёными шипами — зазубренную «утреннюю звезду».
— Мало вам было вчерашнего, падаль? — пророкотал Кларг на ломаном общем, и его хриплый бас гулко отразился от сводов пещеры. — Пришли без телеги, сами в мешок залезли! Кларг сломает вам кости и сложит черепа у своего трона!
Даларин с хрипом поднялся на ноги. Колени дрожали от пережитого удара о камни, в сапогах хлюпала вода, но он шагнул вперёд, заслоняя собой пытающихся встать Сая и Гутрина.
— В строй! — прохрипел воин, вскидывая щит и сжимая эфес меча онемевшими пальцами. — Держать спину!
Но строя больше не существовало. Были только трое избитых водоворотом бойцов на скользкой гальке против отдохнувшей стаи во главе с чудовищем.
Кларг не стал ждать. С утробным рыком медвежатник преодолел последние ступени и с чудовищного замаха сверху вниз обрушил шипастую «утреннюю звезду» прямо на Даларина.
Воин принял удар на щит.
Раздался оглушительный, сухой треск, похожий на удар молнии в старый дуб. Стальные шипы палицы пробили железную оковку и насквозь раскололи толстые доски по старому шву. От запредельной тяжести удара левая рука Даларина онемела до самой ключицы, ремни крепления лопнули, и расколотый надвое щит сорвало с предплечья.
Даларин покачнулся, пытаясь достать багбира ответным выпадом меча, но второй подручный сбоку впечатал древко секиры ему под колено, а следом древко копья ударило в незащищённый бок. Острая вспышка боли прошила рёбра, и воин рухнул на одно колено в мелкую воду. Меч выбили из ослабевших пальцев ударом тяжёлого сапога — сталь со звоном отлетела в темноту.
Краем заплывающего кровью глаза Даларин видел, как Сай отбивается единственным оставшимся ножом от троих гоблинов, пока тяжёлая дубина не обрушилась следопыту на плечо и не швырнула его ничком на камни. У стены Гутрин попытался вскинуть руку, и его амулет на миг мигнул слабым зелёным светом, но двое налётчиков навалились на друида сзади, прижимая раненым плечом к щебню.
На Даларина сверху упала тень Кларга. Багбир коротко замахнулся рукоятью палицы.
Тупой удар в висок взорвался перед глазами ослепительной белой вспышкой, после которой осталась только глухая, бездонная чернота.
Сознание возвращалось рывками — через гул в расколотом черепе и запах мокрой прелой листвы.
Сначала Даларин почувствовал холод. Мелкий, противный дождь сек лицо, смешиваясь со ссохшейся на щеке кровью. Затем пришла боль: выкрученные за спиной руки не слушались, сыромятные ремни врезались в запястья так глубоко, что пальцы совсем потеряли чувствительность. Щиколотки тоже были стянуты узлом.
Он с трудом разлепил отёкшие веки.
Пещеры вокруг не было. Над головой качались тёмные кроны сосен на фоне низкого, набрякшего тучами неба. Гоблины не стали ни добивать их внутри, чтобы не возиться с мертвецами у воды, ни тратить место в клетках — просто обобрали до последней медной монеты, свалили в кучу и вышвырнули за пределы своего оврага, у старого лесного волока, как падаль на корм воронам и диким зверям.
Кольчугу с Даларина стащить поленились — слишком долго было расшнуровывать мокрые ремни на грузном теле, — но меч, кинжал, поясной кошель, сапоги и походную сумку забрали начисто. И прямо перед его лицом, брошенный в грязь в знак насмешки, лежал его расколотый щит. Две жалкие половины некогда крепкого дерева, чудом держащиеся на одной погнутой железной полосе.
Рядом в размокшей хвое глухо заворочался Гутрин.
Друид лежал на боку, его куртка была разорвана на раненом плече, а старую повязку сорвали вместе с перевязочной сумой. Не проронив ни стона, полуэльф медленно перекатился на живот, подтянул колени и судорожно зашарил связанными за спиной пальцами по внутреннему шву своего высокого голенища, куда гоблинские мародёры не догадались заглянуть.
Через минуту глухого сопения в пальцах Гутрина тускло блеснул крошечный обломок кремнёвого ножа для чистки кореньев. Извернувшись всем телом и стиснув зубы так, что заходили желваки, друид подполз к Даларину спиной к спине и принялся вслепую пилить мокрую сыромятину на его запястьях.
Волокна подавались туго, по одной нитке. Наконец узел лопнул.
Даларин с глухим стоном развёл затёкшие руки, забрал осколок кремня онемевшими пальцами и освободил сначала Гутрина, а затем подполз к лежащему у корней Саю.
Следопыт был уже в сознании. Он сидел, привалившись спиной к сосне и бледный как полотно, прижимая локоть к отбитым рёбрам. Его знаменитый длинный лук, колчан, оба ножа и даже зелёную дорожную мантию гоблины унесли с собой. Когда ремни спали с его рук, Сай молча растёр багровые борозды на запястьях и посмотрел на пустые ножны на поясе. Ни одного лишнего слова — только тонкие губы сжались в белую нитку.
Они с трудом добрели до сухой лощины, где утром оставили Сильдара.
Старый воин не спал — сидел под навесом из еловых лап, опираясь на суковатую палку. Увидев троих босых, окровавленных, безоружных людей, бредущих сквозь дождь, он всё понял без расспросов. Молча подвинулся, уступая место под сухой хвоей, и достал из кармана своего изодранного плаща последний завалявшийся сухарь и горсть вяленого мяса, которые Сай оставил ему перед уходом.
Охотиться было нечем. Сай нашёл в валежнике пару крепких ясеневых жердей, обжёг их концы на крошечном, бездымном костерке из сухой бересты, который Гутрин высек кресалом Сильдара, чтобы хоть как-то согреть ступни и просушить намокшие бинты. Разделили скудный паёк на четверых — по два глотка воды из ручья и по полоске жёсткой, как подошва, солонины.
Даларин сидел у тлеющих углей и смотрел на лежащий на коленях расколотый щит.
Он вспоминал, как вчера уверенно вёл отряд в бой, рассчитывая за счёт одного лишь командирского напора смять врага на его же территории. Ошибка. Самонадеянность, стоившая им оружия, припасов и едва не стоившая жизни. Чтобы не казаться трусом в собственных глазах, он погнал людей в слепую лобовую атаку против запруды и шипастой палицы.
Он взял кусок сыромятного ремня, которым гоблины вязали ему ноги, продел его сквозь щели в расщеплённых досках и со всей силы стянул две половины щита грубым крестовым швом. Дерево жалобно скрипнуло, кривой рубец прошёл через весь круг от края до края, но щит больше не разваливался в руках. Уродливый, ненадёжный, изувеченный — под стать своему хозяину.
— С палками против багбиров не пойдёшь, — хрипло произнёс Даларин, поднимаясь на ноги и продевая левую руку в уцелевшую петлю щита. — Пойдём к развилке Триборской тропы и дальше в Фандалин. Найдём людей, раздобудем железо — и вернёмся за головой Кларга.
Гутрин молча поднялся следом, опираясь на заострённую жердь. Сай помог встать ослабевшему Сильдару, подставив своё целое плечо.
Они двигались медленно, пробираясь сквозь мокрый подлесок к югу, где лесная чаща выходила к развилке старой тропы. Туман снова полз из низин, цепляясь за ветви елей, а ноги вязли в раскисшей глине. Когда деревья наконец расступились, открывая небольшой пятачок у перекрёстка с потухшим дорожным кострищем, силы окончательно оставили израненных людей: Сильдар осел на землю без чувств, а Гутрин и Сай тяжело опустились в придорожную пыль, пытаясь перевести дух.
И именно в этот миг сквозь шум оседающего тумана со стороны дороги донеслись чужие шаги — и Даларин, вскинув голову, увидел выходящих из леса девушку с длинным хвостом и высокого седовласого эльфа.
Орианна заметила их первой.
Она шла по раскисшей Триборской тропе налегке — без дорожного мешка и лишней поклажи, лишь опираясь на высокий посох с резным чешуйчатым узором. Подол её тёмно-красного платья с аккуратно обшитой прорезью для хвоста потяжелел от осевшей туманной влаги, но саму ткань она берегла, то и дело приподнимая край над дорожной грязью. Даже в лесной глуши, вдали от приюта и мощёных улиц Невервинтера, прилично одетая девушка не должна была выглядеть как бродяжка.
Конец её гибкого хвоста нервно подрагивал на каждом шагу, а подушечки пальцев на древке посоха покалывало сухим, кусачим жаром. Драконья кровь всегда чуяла беду раньше, чем уши успевали уловить шорох в кустах. Орианна не просила этого дара — он жил под её алой кожей сам по себе, горячий и беспокойный, как расплавленная медь в горне.
Из Невервинтера она вышла два дня назад совсем одна, двигаясь по смутному следу слухов о караванщиках и надеясь отыскать в шахтёрских посёлках хоть какую-то зацепку о пропавшем брате Зуле.
Но последние четверть мили лес вокруг развилки стоял неестественно безмолвный. Сырые лапы вековых елей нависали над тропой, пахло прелой хвоей, мокрой глиной и застарелой гарью. И прямо в такт участившемуся пульсу Орианны где-то на самом дне её сознания — там, где клубилась древняя, чужая тьма — всколыхнулся вкрадчивый многоголосый шёпот. Пять сплетающихся женских голосов, от которых по позвоночнику всякий раз бежал ледяной озноб.
«Остановись, маленькая искра... Впереди пахнет железом и чужой неудачей. Зачем тебе чужие раны? Обойди стороной, сбереги себя для большего...»
Орианна до хруста сжала древко посоха. Ногти на её пальцах на миг потемнели, затвердели и чуть вытянулись, заостряясь в подобие мелких драконьих когтей. Между фалангами с сухим треском проскочила алая искра.
— Не дождёшься, — одними губами шепнула она пустоте и сотворила в груди безмолвную молитву платиновому дракону Бахамуту, как учил её старый приютский жрец. Жар под кожей послушно отступил.
Орианна выступила из-за поворота тропы — и замерла.
На вытоптанном пятачке у старого дорожного кострища, прямо в сырой грязи, сидели и лежали четверо. Высокий широкоплечий воин с проседью на висках и свежеперевязанным бедром прижимал к левому предплечью расколотый пополам и стянутый грубым ремнём деревянный щит. Рядом, привалившись спиной к сосне, сидел жилистый полуэльф с кровоподтёками на скуле и пустыми ножнами на поясе. Чуть поодаль зажимал воспалённую рану под ключицей ширококостный лесной друид с татуировками на предплечьях, а четвёртый — светловолосый мужчина лет сорока в изодранной рубахе — лежал на боку в полузабытьи, тяжело хватая воздух разбитыми губами. Все четверо были босыми, промокшими до нитки, со свежими багровыми бороздами от верёвок на запястьях и вооружённые лишь обожжёнными на огне деревянными жердями.
«Разбитые. Бесполезные. Оставь падаль лесу...» — презрительно прошелестело в голове.
— Бахамут милостивый... — выдохнула Орианна и, забыв про грязь на подоле, бросилась к людям.
Высокий воин мгновенно подобрался, попытавшись закрыть товарищей своим изувеченным щитом и выставив вперёд заострённый кол, но при виде хрупкой девушки-тифлинга нахмурился и чуть опустил остриё.
— Кто такая? — хрипло, но с привычной командирской твёрдостью спросил он.
— Та, у кого есть магия, посох и желание помочь, — прямо ответила Орианна, опускаясь на колени возле стонущего в бреду светловолосого мужчины. — Меня зовут Орианна. Что с вами стряслось?
— Гоблины из пещеры Скалозубов, — глухо отозвался воин. — Я Даларин. Это Сай, Гутрин и Сильдар. Попали в водяную ловушку, когда пытались отбить припасы нашего нанимателя Гандрена. Оглушили, обобрали до нитки и вышвырнули из ущелья.
Орианна приложила ладони к горячему лбу Сильдара. Светлая молитва, знакомая с детских лет в храмовом приюте, отозвалась в груди мягким серебристым теплом, перетекающим сквозь пальцы в избитое тело. Дыхание раненого постепенно выровнялось, лихорадочный румянец сошёл со щёк, и он погрузился в спокойный, глубокий сон.
Даларин проводил взглядом угасшее свечение на её пальцах, скользнул по аккуратным рогам и хвосту, но в его глазах не мелькнуло привычного суеверного страха, который Орианна так часто встречала у горожан. Только суровая солдатская оценка.
— Уходить тебе надо в деревню, девочка, — сказал он, тяжело поднимаясь. — Тут в полумиле по оврагу сидит багбир Кларг со своей шайкой. Без оружия нам туда дороги нет, а тебе одной — и подавно.
— У вас нет оружия, потому что оно лежит в их пещере, — твёрдо возразила Орианна, поднимаясь во весь рост, а в её янтарных глазах с вертикальными зрачками блеснул упрямый огонёк. — Мне всё равно по пути в Фандалин, а бросать людей на дороге я не приучена. Мой посох при мне, и огонь не спрашивает, сколько у врага щитов.
Гутрин медленно коснулся деревянного амулета на груди и перевёл взгляд на вход в лесную чащу:
— Силы вернулись, — тихо сказал друид. — С её огнём и моим зверем мы прорвёмся. Если ударим сейчас, пока они делят добычу и не ждут — заберём своё.
Овраг с ручьём встретил их шумом спадающей воды: после утреннего спуска запруды поток ещё бурлил среди мокрых валунов, но основной вал уже сошёл. Часовых у входа не было — уверенные в том, что безоружные пленники либо сгинут в лесу, либо поплетутся до самой деревни, гоблины праздновали победу внутри.
Орианна первой шагнула под влажный каменный свод, держа посох наготове, — и тут же остановилась.
У правой стены, прямо перед заваленным щебнем боковым гротом, где валялись две мёртвые волчьи туши, стоял незнакомец.
Это был высокий, тонкокостный эльф — или кто-то невероятно похожий на эльфа — в длинной, запылившейся по краям, но удивительно добротной рясе сложного кроя. Его бледная кожа отливала в полумраке слабым перламутром, серебристо-белые волосы до плеч лежали волосок к волоску, а глаза, менявшие оттенок при каждом повороте головы от льдисто-голубого до зеленоватого, с крайним недоумением изучали замшелый потолок пещеры.
Услышав шаги, он обернулся. На его тонком, высокомерном лице не отразилось ни малейшего испуга — лишь досада учёного, которого оторвали от созерцания вопиющей безграмотности.
— Потрясающая деградация пространства, — произнёс он ровным, сухим голосом, в котором сквозила академическая чопорность. — Скажите на милость, в какой именно сектор окраинных земель меня выбросило? Я настраивал контур планарной навигации в третьем ярусе Высших Аркад, но из-за какого-то возмущения эфира оказался в этой... геологической полости без единого маяка привязки.
Даларин и Сай переглянулись в полном ступоре.
— Вы... в пещере Скалозубов, недалеко от Фандалина, — осторожно ответила Орианна, чувствуя, как от странного эльфа веет прохладной, упорядоченной волшбой, совершенно не похожей на её собственную яростную кровь. — А там дальше сидят гоблины и багбир. Если будете стоять здесь и говорить так громко, они вас пристрелят.
Эладрин брезгливо поморщился, стряхивая с рукава рясы невидимую пылинку:
— Местные аборигены с кремнёвыми наконечниками? Я уже имел неудовольствие наблюдать двоих у верхнего жёлоба. Пафосные небожители из нашего совета Аркад ни за что не поверят, что в этом мире до сих пор пользуются столь архаичной баллистикой. Меня зовут Апасний. И поскольку моя связь с родным пределом временно заблокирована, полагаю, мне придётся сопроводить вашу экспедицию до ближайшего узла цивилизации.
— Если умеешь драться или колдовать — милости просим в строй, — буркнул Даларин, перехватывая поудобнее свой сшитый ремнём щит и подобранный у входа забытый гоблинский тесак. — Только слова покороче выбирай, когда железо зазвенит.
На этот раз они не пошли по главному руслу ручья под мост, откуда спускали воду. Гутрин указал на крутую, узкую расселину в западной стене за волчьим логовом — природный каменный дымоход, ведущий прямиком в верхний зал Кларга в обход запруд.
Перед самым подъёмом друид молча положил ладонь на свой амулет. Изумрудная вспышка озарила тесный лаз — и на глазах изумлённой Орианны кости полуэльфа с глухим хрустом пришли в движение, кожа обросла густой бурой шерстью, а плечи раздались вширь. Через секунду перед ними на все четыре лапы тяжело опустился огромный пещерный медведь со шрамом на левой лопатке.
Зверь молча мотнул косматой башкой и первым полез вверх по крутому каменному жёлобу, цепляясь мощными когтями за выступы.
В верхнем зале вокруг ярко пылающего костра среди нагромождения краденых тюков и бочонков пировали гоблины. Сам Кларг сидел на груде шкур, поглаживая свою шипастую «утреннюю звезду», и хрипло хохотал, примеряя снятую с Сая зелёную мантию на своего подручного.
Они не ждали удара из узкой расщелины в спину.
С громоподобным рёвом, от которого с потолка посыпалась каменная крошка, бурый медведь вылетел из лаза и с разбегу смял двух ближайших налётчиков, впечатав их лапой в кострище. Искры взметнулись под самый свод!
— Руби их! — взревел следом Даларин, врываясь в зал плечом к плечу с медведем и сходу отбивая сшитым щитом копьё растерявшегося часового. Сай выскользнул в тень за колонной, на лету перехватывая свой же прислонённый к ящикам длинный лук и колчан.
Кларг с яростным рыком вскочил со шкур, взмахнув шипастой палицей, и бросился на медведя. Железные шипы с глухим стуком ударили по густой медвежьей холке, выдрав клок шерсти, но зверь в ответ сомкнул челюсти на предплечье багбира.
Орианна шагнула на каменный уступ. В груди полыхнуло жаром, когти на свободной руке хищно удлинились, а воздух перед её ладонью сгустился добела. Она резко выбросила пальцы вперёд — и три ослепительные, гудящие огненные нити сорвались с её рук, прочертив полумрак зала. Два луча прожгли чешуйчатый нагрудник Кларга, оставляя дымящиеся раны и запах палёной шерсти, а третий опрокинул навзничь бегущего на помощь багбиру гоблина.
В воздухе остро запахло грозовым озоном и гарью, а кончики пальцев Орианны мгновенно свело ледяным онемением — привычной расплатой за выпущенную из крови силу.
Рядом с ней абсолютно невозмутимо встал Апасний. Его глаза в отсветах пламени побелели, пальцы сложились в геометрически точный ромб, и с его губ сорвалась чеканная формула на певучем наречии Фей. С потолка на второго рослого подручного Кларга обрушился столб холодного, белого «Святого пламени», а следом три призрачных волшебных дротика безошибочно обогнули колонну и вонзились в горло гоблинскому лучнику.
— Элементарная геометрия векторов, — сухо прокомментировал эладрин, поправляя манжет рясы.
Охваченный пламенем, с прокушенной медвежьими клыками рукой и пробитым стрелой Сая плечом, Кларг взвыл от боли и ярости, пытаясь в последний раз поднять свою палицу. Но Даларин шагнул вплотную и трофейным клинком наотмашь рассёк горло вожака.
Огромная туша медвежатника с глухим грохотом рухнула лицом в рассыпанные угли.
Увидев смерть своего неодолимого вождя, уцелевшие гоблины в ужасе побросали оружие и с визгом кинулись врассыпную вниз по ступеням, к выходу из пещеры. Никто не стал их догонять.
Бой стих, оставив после себя лишь тяжёлое дыхание да треск догорающих головёшек.
Бурый медведь в углу зала окутался зелёным маревом и снова обратился в бледного, пошатывающегося от усталости Гутрина. Даларин первым делом подобрал у трона Кларга свой настоящий меч и сапоги, с облегчением возвращая ножны на пояс. В глубине пещеры обнаружили сложенные штабелями деревянные ящики и бочонки с клеймом синего льва — пропавшие товары фактории «Львиный Щит», которые гоблины грабили на дороге последний месяц.
Орианна переводила дух у опрокинутого сундука Кларга, разминая одеревеневшие после колдовства пальцы, когда её взгляд упал на придавленный камнем свёрток плотной серой бумаги возле жаровни.
Она подняла пергамент. На сгибе темнела массивная сургучная печать из чёрного воска с оттиском длинноногого паука.
Внутри было короткое распоряжение, написанное чётким, острым почерком: «Кларг, перехвати дварфа Гандрена Роксикера и его карту на Триборской тропе. Дварфа и бумаги немедленно отправь ко мне через Замок Каменной Пасти, со всем прочим поступай по своему усмотрению». Ниже снова стоял символ паука.
Едва пальцы Орианны коснулись чёрного сургуча, в затылке снова вкрадчиво зашевелился пятиголосый шёпот:
«Паутина... Все они плетут свои мелкие сети во тьме. Но нити ведут к силе, девочка. И к тем, кто торгует чужими жизнями, как продали твоего брата...»
Орианна вздрогнула и быстро передала письмо подошедшему Даларину и Саю.
— Чёрный Паук, — нахмурился воин, пробежав глазами строчки. — Значит, пленный гоблин не врал. Заказ шёл сверху, а Гандрена действительно держат в Замке Каменной Пасти.
Короткий привал устроили на сухой опушке за выходом из оврага, где их поджидал заметно окрепший после целительной молитвы Сильдар.
Пока Даларин и Сай перевязывали свежие ссадины и разбирали возвращённую амуницию, Апасний присел на плоский камень напротив Орианны, внимательно рассматривая чешуйчатый узор на её посохе и лёгкий дымок, всё ещё вившийся над её ногтями.
— Ваша методика высвобождения термической энергии крайне нетипична, — заметил эладрин, наклонив голову к плечу; радужка его глаз вновь обрела спокойный голубой оттенок. — Вы не выстраиваете мнемонических контуров и не обращаетесь к внешним аркадам плетения. Вы буквально черпаете сырой импульс из собственной соматики, допуская опасный перегрев периферических нервов. В моём мире подобную практику сочли бы дикой и нелицензируемой.
— Я не училась в ваших «аркадах», — сухо ответила Орианна, пряча онемевшие ладони в складках красного платья. — Это просто в крови. И когда людей бьют железной палицей, мне некогда чертить в воздухе кружочки.
— «Просто в крови», — задумчиво повторил Апасний, и в его голосе прорезался сухой академический юмор. — Прекрасное научное обоснование. Полагаю, местная медицина столь же очаровательно непосредственна.
Вопрос с перевозкой тяжёлых ящиков из пещеры решил Гутрин. Не говоря ни слова, друид вышел на середину тропы, снова коснулся своего зелёного ожерелья — и через мгновение вместо полуэльфа копытами по дорожной гальке перебирал рослый, широкогрудый гнедой конь.
Сильдар и Сай налегке отправились вместе с ним вперёд к окраине Фандалина, где на краю лугов стояла ферма тётушки Квеллин Олдерлиф. Спустя два часа они вернулись к расщелине уже с крепкой двуколкой, взятой у фермерши под честное слово и залог, и доверху нагрузили её отбитыми у гоблинов бочонками и тюками.
В Фандалин они въехали уже глубокой ночью.
Редкие окна бревенчатых домов темнели за наглухо закрытыми ставнями, лишь у лавки «Львиный Щит» под жестяной вывеской горел фонарь: хозяйка фактории, резкая и деловитая Линея Грейвинд, не спала, пересчитывая убытки, и когда во двор вкатили полную телегу её пропавших товаров, без лишних разговоров отсчитала группе звонкое вознаграждение.
Даларин, Сай, Гутрин и Апасний вместе с Сильдаром направились устраиваться на ночлег в уже знакомый «Каменный Холм». Но Орианна на развилке главной улицы неожиданно остановилась.
В тёмном переулке на восточной окраине деревни тускло светилось грязное окошко другой, куда более мрачной и приземистой корчмы с вывеской «Спящий Великан». Оттуда доносился грубый мужской гогот и запах дешёвого табака.
— Идёшь с нами в таверну? — спросил Даларин, оглянувшись на неё через плечо.
— Там слишком тихо, — негромко ответила Орианна, поправляя перевязь за спиной и глядя на тёмный силуэт восточного постоялого двора. — А мне нужно место, где пьют те, кто много болтает о дорогах и чужих пленниках. Увидимся утром.
Она развернулась и зашагала по ночной улице навстречу красноватому свету «Спящего Великана». Ночной ветер холодил лицо, хвост мерно покачивался над каменистой дорогой, а в кармане платья рядом с несколькими заработанными золотыми монетами теплилась упрямая надежда: раз они сумели вырвать победу у каменной пасти сегодня, значит, и след Зула рано или поздно выведет её из темноты.
Утро в «Каменном Холме» пахло подгоревшей овсянкой, сырой овчиной и чужим похмельем.
Финнен сидел на высоком дубовом табурете у самого камина, болтая в воздухе крупными босыми ступнями, поросшими густой рыжеватой шерстью, и неторопливо подкручивал колки старой лютни. Дерево корпуса согрелось от близкого огня и приятно холодило лишь у самого грифа. Пальцы привычно щипнули жильную струну — соль отозвалась чуть глуховато, с дребезгом, будто за ночь в деку набился серый фандалинский туман.
В деревню он добрался вчера затемно, с попутной телегой углекопов, имея за душой лишь потёртую куртку, лютню за спиной да пятнадцать золотых монет в заветном кошеле — последнее, что удалось скопить за месяц игры в портовых кабаках Невервинтера.
Полурослик покосился через плечо на зал. В этой глуши он был совсем один — чужак среди настороженных местных, которые смотрели на заезжего музыканта как на пустое место. Но больше всего внимания привлекал дальний шахтёрский стол в углу.
Там, над разложенными ремнями и точильным бруском, сидела колоритная четвёрка. Широкоплечий воин с сединой на висках и свежим шрамом мрачно скреб стальной полосой зазубрины на мече; рядом к стене был прислонён его уродливо расколотый и сшитый сыромятным ремнём деревянный щит. Поджарый полуэльф в зелёной мантии с белым воротником, не проронив с утра ни единого слова, катал по доскам гусиные перья, выправляя оперение стрел. Второй полуэльф — ширококостный, загорелый, с тёмными татуировками на предплечьях — сидел спиной к окну с прикрытыми веками, прижимая ладонь к перевязанному плечу. А чуть поодаль, брезгливо отодвинув миску с кашей двумя пальцами, застыл высокий седовласый эльф с перламутровой кожей — его радужка отливала скучающим стальным оттенком, а губы беззвучно шевелились в каких-то сложных подсчётах.
Эти четверо явно вернулись ночью из какой-то серьёзной переделки. От них тянуло пороховой гарью, пещерной сыростью и той особой, глухой спаянностью людей, которые только что вытащили друг друга с того света. Финнен вздохнул и снова тронул колок. Рядом с такими суровыми ребятами он чувствовал себя ярмарочным скворцом, случайно залетевшим на зимовку к стае матёрых волков.
За соседними столами переговаривались вполголоса трое рудокопов и старый возчик. Говорили затравленно, втянув головы в плечи и поминутно косясь на входную дверь. За стойкой молча тёр глиняную кружку седой Тобин — пальцы трактирщика так намертво вросли в край тёмного дерева, будто он держался за борт тонущей баржи.
Тишина в таверне была не мирной — она была липкой, протухшей от застарелого страха. Для Финнена такое молчание между людьми было хуже фальшивой ноты на похоронах. Шутки и музыка были его единственной кольчугой: пока ты смеёшься и заставляешь смеяться других, беда не смеет подойти на удар кинжала.
Он выпрямился на табурете, перехватил гриф поудобнее и со всего маху ударил пальцами по всем струнам сразу.
Звонкий, чистый, тугой аккорд разорвал сонное бормотание зала, как удар колокола в густом тумане.
В таверне мгновенно стало тихо. Возчик замер с ложкой у рта. Брусок в руке седого воина остановился на середине лезвия. Даже полуэльф со стрелами поднял свои холодные серые глаза, а в воздухе между закопчёнными балками тонко, едва уловимо зазвенело эхо — та самая скрытая в старом дереве лютни сила, что заставляла чужие сердца на секунду биться в том ритме, который задавал бард.
Финнен расплылся в своей самой широкой, ослепительно нахальной улыбке и спрыгнул с табурета на пол.
— Эй, папаша Тобин! — звонко выкрикнул он, подходя к стойке и задирая кудрявую голову. — Плесни-ка кружечку ячменного доброму путнику! И расскажи на милость: отчего в этой благословенной деревушке даже мухи летают шёпотом, дети не гоняют собак по лужам, а мужики смотрят в собственные сапоги так, будто там зарыто фамильное серебро?
Тобин медленно опустил тряпку. Его усталые глаза скользнули по весёлому лицу полурослика и остановились на задней стене за стойкой. Там, прямо на потемневшей сосновой доске под полкой с кувшинами, темнел грубый мазок алой краски.
— Здесь не любят громких песен, парень, — глухо обронил трактирщик, наливая эль так, что шапка пены перевалилась через глиняный край и потекла по его узловатым пальцам. — Дети не бегают по улице, потому что прошлым месяцем столяра Тарла утащили со двора средь бела дня, когда он криво посмотрел на сборщиков у своей мастерской. А старики смотрят в землю, потому что за прямой взгляд тут бьют рукоятью в зубы. Староста Вестер платит за то, чтобы эта красная метка оставалась просто краской на доске, а не кровью на крыльце.
— Красноклеймённые, значит, — протянул Финнен, поворачиваясь спиной к стойке и опираясь на неё локтями. — Звучит как название паршивой баллады. Или очень прибыльного дела для тех, у кого есть сталь в руках, — он многозначительно перевёл быстрый зелёный взгляд на угловой стол. — Слыхали, господа хорошие? Кажется, в этом славном местечке остро не хватает культурного досуга.
Воин со шрамом отложил брусок, смерил полурослика тяжёлым командирским взглядом с головы до волосатых пяток, но в его глазах мелькнуло невольное уважение к тому, как легко один аккорд лютни только что подчинил себе целый зал.
— Ты кто такой, музыкант? — басовито спросил он.
— Финнен! — бард тут же прошагал к их столу, на ходу отвешивая артистичный поклон. — Мастер струны, знаток человеческих душ и лучший переговорщик по эту сторону Невервинтера. А вы, судя по заштопанному щиту и тому, как вчера ночью гремели телегой у «Львиного Щита», — те самые смельчаки, что вытряхнули гоблинов из пещеры?
— Я Даларин, — коротко кивнул воин. — Это Сай, Гутрин и Апасний. Мы ищем пропавшего дварфа Гандрена Роксикера. А местные разбойники в красных плащах стоят у нас поперёк дороги.
— Забавное совпадение! — ухмыльнулся Финнен, ловко подхватывая свободный табурет и пристраиваясь с краю их стола. — Потому что вам в этой глуши позарез нужен человек, перед которым местные не захлопывают ставни при виде меча. Возьмите меня в долю — и я за одно утро вытрясу из этой деревни больше сведений и звонкого золота, чем вы добьётесь за неделю допросов!
Сай скептически прищурился, но Даларин после секундного раздумья коротко стукнул кулаком по столу:
— Посмотрим, чего стоит твой язык на деле. Нам как раз надо вернуть одолженную вчера двуколку тётушке Квеллин и потрясти старосту в ратуше.
На улице морось наконец стихла, но небо над Фандалином всё ещё висело низким серым брюхом.
Пока Даларин с Саем, Гутрином и Апаснием задержались у кузницы и лавки припасов, Финнен, насвистывая весёлый мотивчик, отправился по главной улице — и первым делом свернул к сложенной из дикого речного булыжника часовне посреди площади, скромному святилищу Тиморы, богини удачи.
У низких каменных ступеней стояла молодая стройная эльфийка в простой дорожной рясе, перепоясанной серебристым шнуром с выбитым на пряжке крошечным знаком арфы в полумесяце. Светлые волосы обрамляли спокойное, чистое лицо, но когда она посмотрела на полурослика, в её глазах мелькнул цепкий, совсем не деревенский интерес.
— Доброго утра, мастер музыкант, — мягко окликнула она. — Я слышала ваш утренний аккорд через открытое окно таверны. Редкий дар — заставить замолчать напуганных людей одной нотой.
Финнен остановился, шаркнул босой пяткой по плоскому камню и склонил кудрявую голову:
— Финнен, к вашим услугам, святая сестра! Удача — дама капризная, но хорошую музыку уважает.
— Зовите меня сестра Грейс, — угол её губ тронула лёгкая улыбка. — Я присматриваю за этим алтарём... и собираю вести для тех, кому небезразличен порядок на Побережье Мечей. Я видела, что вы сошлись с отрядом, который спас Сильдара Холлвинтера. Быть может, вам по плечу дело потоньше топора? Здесь, в лесах за руинами Кониберри, обитает беспокойный дух — банши по имени Агата. Мои старшие братья по ремеслу давно ищут след книги заклинаний древнего мага Боуджентла. Агата знает, кому ушёл этот фолиант, но она терпеть не может грубиянов и мечей. Ей нужен подарок — вот этот серебряный гребень в оправе — и тот, кто сумеет не разозлить её с первого слова.
Она достала из широкого рукава изящный, тускло мерцающий гребень тонкой эльфийской работы. Финнен прищурился, переводя взгляд с серебра на крошечный значок арфы на её поясе. О тайном братстве Арфистов он слыхал в портовых трактирах не раз.
— Капризная мёртвая дама в лесной глуши и один вежливый вопрос за хорошую награду? — полурослик бережно принял холодный гребень и спрятал его в бархатный кисет у пояса. — Вы обратились точно по адресу, сестра Грейс. Топором махать — это вон мои новые большие друзья мастера, а я умею говорить красиво. Так красиво, что даже привидения заслушиваются.
Завернув за угол ратуши — добротного двухэтажного дома с тесовым крыльцом, — Финнен застал в приёмной спасённого вчера Сильдара Холлвинтера, который на повышенных тонах отчитывал старосту.
За широким столом, заваленным долговыми расписками и сальными свечами, восседал Харбин Вестер — грузный, обрюзгший мужчина с бегающими глазками и в дорогом, но заляпанном чернилами камзоле. При виде полурослика с лютней староста раздражённо замахал пухлыми ладонями:
— Я уже всё сказал мастеру Холлвинтеру! Красноклеймённые — это просто горячие парни, наёмная охрана! Нечего их дразнить! Вот орки у Вершины Виверны — это настоящая беда для торговли, да ещё эти проклятые гоблины в лесах, что грабят обозы из своего треклятого замка...
— Постойте-постойте, ваша милость, — вкрадчиво запел Финнен, в два прыжка оказываясь у самого края начальственного стола и облокачиваясь на него подбородком. — Я говорю от лица благородного отряда господина Даларина! Орки на восточном тракте и гоблинское гнездо в Замке Каменной Пасти? То самое, куда уволокли почтенного Гандрена Роксикера? Какая досада для городской казны! Ведь если слух дойдёт до Альянса Лордов в Невервинтере, будто староста Фандалина жалеет серебра на расчистку дорог...
Вестер густо покраснел, промокнул платком вспотевший лоб и покосился на угрюмого Сильдара.
— Казна не бездонная! — взвизгнул староста. — Четыреста золотых за обе напасти — и ни медяком больше!
— Шестьсот, — ласково поправил Финнен, не моргнув и глазом. — Сотня с лишним за уши орочьего вожака у Вершины Виверны и пять сотен за то, что мы вытряхнем гоблинов из Замка Каменной Пасти. Пишите бумагу с гербовой печатью, господин Вестер. Считайте, что вы покупаете себе спокойный сон по дешёвке.
Староста скрипнул зубами, но под тяжёлым взглядом Сильдара и обезоруживающей ухмылкой полурослика сдался: торопливо нацарапал обязательство на гербовом листе, шлёпнул восковую печать и швырнул пергамент через стол.
Финнен на лету подхватил бумагу, подул на тёплый сургуч и, прежде чем Сильдар успел заглянуть через плечо, ловко свернул контракт трубочкой и сунул глубоко за подкладку своей куртки.
Ферма Квеллин Олдерлиф стояла на южной околице, где грязь главной улицы уступала место аккуратным яблоневым посадкам и капустным грядкам.
Сама тётушка Квеллин — коренастая, румяная женщина-полурослик с засученными по локоть рукавами и мукой на фартуке — встретила сородича как родного, стоило ему вкатить во двор одолженную вчера ночью для перевоза тюков двуколку. Но когда разговор зашёл о делах в деревне, её добродушное лицо сразу осунулось, а руки беспокойно сжали угол передника.
— Спасибо, что пригнал телегу, милый, — тихо сказала она, глядя через плетень на поросший лесом холм к востоку, где среди старых дубов чернели руины сгоревшего поместья Тресендар. — Беда у нас с этими Красноклеймёнными. Да и сынок мой, Квилен, как сгинул у старых руин — до сих пор ни слуху ни духу, а младший племяш вчера бегал в лесок под самым холмом искать грибы и клянётся, что видел там в зарослях потайной туннель в скале, откуда выходили двое в багровых плащах...
Она замолчала и смахнула со щеки непрошеную слезу:
— Твои новые товарищи вчера обещали заплатить за аренду телеги и помочь нам, а я бы и полторы сотни золотых не пожалела собрать по сусекам с соседями, лишь бы кто вытряхнул этих извергов из поместья и разузнал про моих родных. Да только сейчас у меня на семена да на починку крыши к осени едва полдюжины монет осталось...
Финнен посмотрел на её натруженные, в мелких трещинках руки и на низкую покосившуюся крышу амбара.
Улыбка медленно сползла с лица барда. Впервые за всё утро ему совсем не хотелось паясничать.
Он молча развязал ремешок своего поясного кошеля, вытряхнул на ладонь все пятнадцать золотых монет — всё своё дорожное сбережение, свой первый честный заработок, с которым он приехал в Фандалин, — и решительно положил звонкую горку на край колодезного сруба перед хозяйкой.
— Обижаешь, тётушка Квеллин, — негромко, без единой ужимки произнёс Финнен. — Чтобы свои со своих за телегу да за чужое горе последнее брали? Это вам на семена и на плотника — считайте, первый взнос от нашей команды. А за подсказку про лесной лаз мы с этими красноплащными сочтёмся сегодня же.
Квеллин ахнула, прижав ладони к груди, но Финнен уже развернулся на каблуках и быстро зашагал прочь со двора, чувствуя странную, непривычную лёгкость в пустом кошеле — и такую же странную, тёплую тяжесть под рёбрами.
К полудню тучи над холмами снова сгустились. Прежде чем возвращаться к своим новым спутникам в «Каменный Холм», Финнен свернул в глухой восточный переулок — к приземистому, закопчённому бараку с вывеской «Спящий Великан».
На крыльце под навесом, развалившись на пустых пивных бочках, торчали четверо головорезов в грязных багровых плащах. Короткие мечи на поясах, небритые рожи, наглые, осоловевшие от дармового эля глаза.
Финнен не полез на рожон через парадное крыльцо — он скользнул вдоль глухой задней стены, как учила его беспризорная юность, и пристроился за поленницей дров под приоткрытым кухонным ставнем, откуда сквозь щель отлично просматривался прокуренный зал.
Внутри за столом у очага сидела приметная девушка-тифлинг в красном платье с чешуйчатым посохом у колена — судя по описаниям Тобина, та самая пятая спутница Даларина, что ночевала здесь. Она неторопливо помешивала ложкой остывшую похлёбку, а в двух шагах у стойки двое старших Красноклеймённых вполголоса спорили над связкой ключей, пока запуганный трактирщик Глинн, вжав голову в плечи, подливал им пенного.
— ...Стеклянный Посох велел к вечеру отобрать самых крепких из клеток под усадьбой и гнать к старому колодцу, — сквозь зубы цедил мордастый детина со шрамом на губе. — Сам Чёрный Паук прислал гонца из копей: ему в шахтах нужны рабочие руки, а с этим упрямым дварфом, которого держат в замке, ещё не закончили.
— А если эти приезжие со щитоносцем и рогатой девкой сунутся к поместью? — буркнул второй.
— Пусть суются. Нотик в расселине давно свежего мясца не пробовал, а Стеклянный Посох из них чучела наделает.
Финнен бесшумно отступил от ставня за угол сарая, а через минуту из дверей корчмы, звонко отстукивая каблуками и игнорируя сальные смешки на крыльце, вышла тифлинг. Завернув за поленницу, она едва не налетела на поджидавшего её полурослика с лютней.
— Не спеши воспламенять переулок, красавица, я от Даларина! — вполголоса представился бард, приложив ладонь к груди. — Финнен, ваш новый специалист по переговорам и серенадам. Слышала, о чём трепались эти милые люди у стойки?
— Орианна, — девушка чуть опустила посох, но её янтарные глаза с вертикальными зрачками хищно блеснули в сером полумраке. — Слышала каждое слово. У них под сгоревшим поместьем клетки с пленниками, ими командует маг по кличке Стеклянный Посох, и он напрямую служит тому самому Чёрному Пауку, что заказал Гандрена. Идём к остальным.
Они вернулись в «Каменный Холм» вместе, стряхивая с одежды первые капли накрапывающего дождя.
У углового стола Даларин уже затягивал ремни наручей, Сай закидывал за спину полный колчан, а Гутрин с Апаснием стояли у выхода, готовые к броску. Когда Финнен и Орианна выложили им новости про тайный туннель в лесу под усадьбой и про приказ Чёрного Паука увести пленников из клеток, лицо старого солдата сделалось каменным.
— Значит, языком ты и впрямь работаешь не зря, музыкант, — одобрительно кивнул Даларин, поднимая со скамьи свой сшитый щит. — В лоб через парадные руины не пойдём — зайдём через этот лесной лаз. Выдвигаемся немедленно.
Финнен поправил ремень лютни на плече и тронул пальцем нижнюю струну. Тихий, упругий звук прокатился по притихшей таверне, сливаясь с треском поленьев в очаге. Ему больше не казалось, что он здесь чужой. Его последние пятнадцать золотых остались на колодезном срубе у тётушки Квеллин, за подкладкой куртки приятно хрустел припрятанный контракт на шесть сотен, а впереди ждал тёмный подвал на холме — и его первая настоящая боевая партия.
Туман висел над восточным склоном, цепляясь за голые ветви старых дубов и оседая холодной изморосью на железных кольцах брони.
Даларин шагал во главе колонны, раздвигая грудью кусты бузины и влажный папоротник. На левом предплечье тяжело покачивался его старый, сшитый по живому сыромятным ремнём щит — грубый рубец через обе деревянные половины намок от росы и неприятно скрипел при каждом движении. В лавке припасов не нашлось ничего достаточно прочного на замену, а идти в бой с пустой левой рукой после тридцати лет в строю казалось ему сродни тому, чтобы выйти под стрелы голым.
За его спиной, растянувшись узкой цепочкой по заросшей козьей тропе, шёл его новый, наспех сколоченный отряд.
Сай двигался в двух шагах правее, держа лук наготове; его светлые, почти прозрачные глаза беспрерывно секли тени между стволами. Гутрин ступал следом, по обыкновению не издавая ни единого лишнего шороха. За друидом, высоко поднимая подол своего испачканного в дорожной глине платья и сжимая чешуйчатый посох, шла Орианна, чей хвост беспокойно чертил по мокрой траве. Замыкали шествие высокий, невозмутимый Апасний, брезгливо отводящий мокрые ветки кончиками пальцев, и неугомонный Финнен, чья лютня за спиной нет-нет да и отзывалась тихим дребезгом на крутых подъёмах.
— Тихая прогулка по живописным развалинам, — вполголоса пробурчал полурослик, перепрыгивая через скользкий корень. — Ни тебе знамён, ни барабанов. Даларин, признайся честно: ты специально выбрал самую колючую чащу, чтобы я оставил на репейнике последние штаны?
— Береги дыхание, музыкант, — не оборачиваясь, вполголоса отрезал воин. — Наверху за этими кустами — бывшая усадьба Тресендар. Если верить твоему утреннему рассказу, там под землёй полно людей со сталью.
Даларин невольно замедлил шаг, пропуская вперёд Сая, когда среди почерневших сосен наконец выступили угрюмые каменные остовы. От некогда богатого барского дома остались лишь обвалившиеся своды первого этажа, обугленные балки да пустые глазницы окон, заросшие плющом. Но они шли не к парадному крыльцу.
По наводке тётушки Квеллин Сай увёл группу в сырую лощину под южным фундаментом холма.
Следопыт опустился на одно колено у затянутого ежевикой каменного уступа, где в скальной породе темнел широкий сводчатый проход старого водостока. В грязи у входа чётко отпечатались следы тяжёлых подкованных сапог.
Поманив остальных рукой, Сай бесшумно скользнул в полумрак туннеля и остановился через двадцать шагов, где каменный коридор, казалось, упирался в глухую стену из тёсаного известняка. Пальцы полуэльфа быстро пробежали по вертикальному шву между блоками, нащупали скрытую за выступом железную скобу и плавно потянули её на себя.
Массивная каменная плита без единого скрипа подалась внутрь, открывая узкий лаз в обширный подземный погреб, уставленный пустыми винными бочками и ящиками с солониной. Из глубины помещения, со стороны деревянных мостков и лестницы, доносились приглушённые мужские голоса, запах чеснока и дешёвого кислого вина.
Там, при свете масляного фонаря, резались в кости четверо головорезов в грязных багровых плащах поверх клёпаных кожанок.
Даларин коротко переглянулся с Саем и шагнул из потайного проёма первым, поднимая щит.
Его тяжёлый сапог предательски хрустнул по рассыпанной на каменном полу крупной соли.
Игроки за бочкой мгновенно вскинули головы.
— Чужаки у склада! — заорал бритоголовый верзила с широким тесаком у пояса, опрокидывая табурет и выхватывая клинок. — Руби их!
Сай не дал ему договорить — тетива сухо щёлкнула у плеча Даларина, и первая стрела насквозь пробила горло второму бандиту прежде, чем тот успел выдернуть меч из ножен. Захлебнувшись кровью, разбойник повалился на груду пустых мешков.
Но остальные трое уже бросились в атаку, рассчитывая задавить незваных гостей в узком проходе между бочками.
Даларин шагнул навстречу бритоголовому, принимая рубящий удар тесака на верхний край своего сшитого щита и коротким ответным выпадом вгоняя меч противнику под рёбра. В ту же секунду справа, обогнув штабель ящиков по деревянным мосткам, выскочил третий Красноклеймённый с тяжёлой окованной дубиной и коротким мечом — прямо на стоявшего у входа Финнена.
Полурослик попытался отскочить назад, ударив по струнам и выкрикивая звонкое, сбивающее с толку ругательство, но скользкая каменная ступенька подвернулась под его босой пяткой. Бандит с хищным оскалом занёс клинок над головой упавшего на колено барда.
В груди Даларина что-то оборвалось — холодной, обжигающей вспышкой старой памяти о тех, кого он когда-то не сумел прикрыть.
— Назад! — взревел воин.
Выдернув меч из оседающего бритоголового, Даларин в один широкий прыжок метнулся поперёк прохода, закрывая полурослика своим телом, и подставил латаный щит под опускающийся сверху клинок.
Удар пришёлся вскользь по железной полосе: сталь высекла сноп искр и соскользнула по наклонной доске, распоров рукав Даларина чуть выше локтя, но сама чудовищная инерция столкновения отбросила воина назад — прямо на Финнена. Оба кубарем покатились к каменной стене, и в гуле схватки раздался сухой, жалобный треск раздавленного дерева: корпус зажатой за спиной барда лютни лопнул под тяжестью кольчуги.
Гутрин тут же перехватил напиравшего бандита, с разворота впечатав ясеневую дубинку ему в челюсть, а Апасний коротким росчерком белых пальцев пустил вдогонку сгусток «Святого пламени», отбросивший оглушённого головореза на бочки.
Четвёртый Красноклеймённый — тощий, вертлявый малый с кривым ножом — понял, что дело дрянь, и со всех ног кинулся вверх по каменной лестнице к массивной двери, ведущей в глубь казематов, собираясь поднять на уши всю банду.
— Не уйдёшь! — звонко крикнула Орианна.
Воздух вокруг её вытянутой руки мгновенно покрылся колючей изморозью. Сорвавшийся с пальцев тифлинга бледно-голубой морозный луч ударил беглецу прямо по ногам; камень ступеней и голенища его сапог в миг сковало толстой коркой льда. Разбойник с воплем рухнул лицом на лестницу, пытаясь сбить ледяные кандалы рукоятью ножа, но Орианна в три стремительных шага взлетела по ступеням, наступила каблуком ему на запястье и коротким, безжалостно точным движением вогнала собственный кинжал ему под лопатку.
В подвале повисла тишина, нарушаемая лишь капающей из пробитого бочонка водой да тяжёлым дыханием бойцов.
Даларин опёрся рукой о стену и первым делом обернулся к Финнену:
— Цел, малый?
Полурослик медленно выбрался из-под рассыпанных мешков, морщась от ушибленного плеча, и снял с ремня свою лютню. По круглому кленовому корпусу от подставки до самого голосника змеилась широкая сквозная трещина, а две лопнувшие струны беспомощно свисали с грифа, точно перерезанные жилы.
Финнен провёл пальцами по расколотому дереву. На лице его проступила такая горькая, неприкрытая боль, словно ранили не инструмент, а живого человека, но уже через секунду он криво, через силу усмехнулся:
— Бывало и хуже, командир. Дека треснула, зато голова на плечах осталась. Спасибо за щит.
Орианна, вытерев лезвие кинжала о плащ убитого бандита, спустилась с лестницы. Нижний край её единственного красного платья зацепился за разбитую бочку и теперь висел неровным, залитым чужой кровью и рассолом лоскутом. Подойдя к Даларину, она молча коснулась его рассечённого предплечья — тёплая волна целительного света стянула края раны, остановив кровь.
— Дальше за этой дверью наверняка казармы и сам Стеклянный Посох, — тихо сказал Сай, осматривая тяжёлый засов на верхней площадке и проверяя уцелевшие стрелы. — А чтобы пройти по коридорам без лишнего шума и взломать внутренние замки, нам нужны воровские снасти, факелы и свежие силы.
— И одёжка по местной моде, — добавил Даларин, нагибаясь к поверженным разбойникам и сдирая с их плеч четыре более-менее чистых багровых плаща. — Снимем с них эти тряпки: в полумраке коридоров сойдём за смену караула, пока не подойдём на удар меча. А трупы здесь оставлять нельзя — если сменщики сунутся за вином и увидят бойню, уведут пленников через дальние ходы прежде, чем мы вернёмся завтра на рассвете.
Они вытащили тела всех четверых бандитов через потайной лаз наружу, в сырой туман под корнями векового дуба на южном склоне холма, и наскоро забросали камнями и пластами лесного дёрна в старой промывине.
Даларин стоял над невысокой насыпью, опираясь на меч. Для него это были просто разбойники, грабившие беззащитную деревню, но старый солдатский закон требовал предать мертвецов земле, кем бы они ни были при жизни.
Рядом на замшелый валун присел Финнен. Прижав к груди изувеченную лютню, бард осторожно тронул три оставшиеся струны. Из расколотого корпуса полилась тихая, глухая, надтреснутая мелодия — без слов и без привычной бравады. Звук плыл над свежей могилой и терялся в молочной мгле между дубами, провожая тех, кто выбрал не ту дорогу.
В Фандалин они спустились за час до заката.
Решив отложить полный штурм подземелий до утра, чтобы докупить у Линеи инструмент и дать Гутрину с Орианной восстановить магические силы, группа разделилась у рыночной площади. Орианна, брезгливо одёргивая изорванный в подвале и перепачканный бурой сукровицей подол, решительно направилась к лавке местного портного — сухонького, пугливого старикашки, торговавшего сукном у ратуши.
Даларин, зашедший под навес соседней шорни за новым ремнём для щита, через открытую дверь видел всю сцену как на ладони.
Старый портной сперва заломил за добротное платье из плотного алого сукна втрое против честной цены, косясь на рога и хвост покупательницы. Но Орианна не стала ни кричать, ни пугать его искрами. Она просто оперлась локтями о прилавок, посмотрела старику прямо в глаза своим тягучим янтарным взглядом и заговорила — так мягко, певуче и убедительно, рассказывая, какую славу принесёт его лавке наряд главной спасительницы Фандалина от Красноклеймённых, что уже через пять минут совершенно очарованный мастер сам обрезал ножницами лишнюю тесьму, аккуратно выкроил сзади изящную прорезь для хвоста и отдал обновку за сущие гроши, ещё и присовокупив моток шёлковых ниток.
Когда стемнело, они все собрались в общем зале «Каменного Холма».
Финнен весь вечер просидел у камина, выпросив у Тобина баночку горячего столярного клея, сосновую живицу и пару тонких деревянных планок: его быстрые пальцы с ювелирной нежностью стягивали треснувшую деку лютни, зачищали шов и натягивали запасные жильные струны.
К восьми часам в корчму потянулись деревенские — угрюмые, пришибленные дневными слухами лесорубы, шахтёры и фермеры. Они жались по углам, как привыкли за месяцы страха, пока Финнен, проверив высохший шов на корпусе, вдруг не вскочил на длинную дубовую лавку посреди зала.
— А ну-ка, честной народ, выше носы! — звонко крикнул полурослик, и его залатанная лютня вдруг выдала такой залихватский, плясовой перебор, что звякнули оловянные кружки на полках. — Хватит глядеть в кружки так, будто там плавает дохлая жаба! Сегодня в Фандалине поют живые! Орианна, подсоби!
Орианна, сиявшая в своём новом, ладно сидящем красном платье у очага, улыбнулась, тряхнула головой — и вступила чистым, глубоким, грудным голосом, в котором слышались и тепло далёкого южного солнца, и звонкая мощь её непростой крови.
Даларин сидел в углу за шахтёрским столом, положив тяжёлые ладони на кружку, и смотрел, как на глазах меняется угрюмая таверна.
Сначала робко застучал каблуком в такт старый возчик. Потом рассмеялась кухарка, выглянувшая из-за занавески с горячим противнем. А через четверть часа, когда Финнен перешёл на быструю портовую жигу, а голос Орианны взлетел под самые закопчённые балки, половина зала уже вовсю хлопала в ладоши, сдвигала столы и топала сапогами по половицам, сбрасывая с плеч многомесячное оцепенение. Даже Сай в своём тёмном углу чуть заметно улыбнулся краем губ, а Гутрин прикрыл глаза, слушая, как гудит под музыку старое дерево стен.
Когда последняя песня отзвучала под дружный рёв и свист захмелевших сельчан, к их столу вышел сам Тобин. Трактирщик молча смахнул с ресниц влагу, развязал кожаный фартук и с глухим звоном высыпал на доски перед бардом и певицей целую горсть серебряных и золотых монет — щедрую плату от заведения и гостей.
Финнен расплылся в довольной ухмылке, откинув со лба мокрые кудри:
— То-то же, папаша Тобин! Как видишь, мы не только драться в подвалах умеем!
Народ понемногу начал расходиться по домам и комнатам. Когда за последним рудокопом закрылась входная дверь, а Тобин ушёл на кухню гасить угли, Орианна сгребла со стола все заработанные за вечер монеты — и свою долю, и долю полурослика — и молча протянула полную пригоршню Финнену.
Бард удивлённо моргнул, сразу растеряв всю свою кабацкую спесь:
— Эй, рыженькая, ты чего? Уговор был пополам, пела ты не меньше моего...
— Бери, — тихо, но твёрдо сказала Орианна, вкладывая монеты прямо в его раскрытую ладонь и сжимая его пальцы своими. — Тётушка Квеллин днём заходила к портному за нитками и всем рассказала, кто утром оставил ей на срубе последние пятнадцать золотых. Тебе сейчас нужнее. И на новую деку для лютни пригодится.
Даларин из своего угла видел, как дрогнули губы полурослика. Впервые за весь этот длинный день Финнен не нашёлся ни с одной шуткой — не подмигнул, не отпустил прибаутку, а только молча, очень серьёзно кивнул Орианне и бережно прижал заклеенную лютню к груди.
Воин допил остывший эль и поднялся со скамьи, беря в руку свой сшитый ремнём щит. Завтра на рассвете их ждали скелеты, ловушки и главные казематы под поместьем на холме, но сейчас, глядя на своих людей у догорающего камина, Даларин впервые за много лет точно знал: за этот строй ему не придётся краснеть.
Утренний свет, пробивавшийся сквозь мутное слюдяное окно «Каменного Холма», обладал отвратительным спектром — блёклым, серым и совершенно лишённым золотистой эфирной пыльцы, к которой Апасний привык у себя на родине.
Эладрин сидел на самом краю жёсткой дубовой скамьи, держа спину идеально прямо и стараясь не касаться локтями столешницы, хранившей следы вчерашнего пива. Память о том, как именно его сорвало с контура планарной навигации, всё ещё зияла рваными белыми пятнами, но одно он знал наверняка: в его мире утреннюю трапезу не подавали в глиняных плошках, пахнущих бараньим салом.
Напротив него, болтая под столом босыми волосатыми ногами и с аппетитом уплетая яичницу прямо со сковороды, сидел Финнен. Залатанная вчерашним вечером лютня покоилась у него на коленях.
— Нет, вы только подумайте, какая золотая жила пропадает! — с полным ртом вещал полурослик, размахивая деревянной ложкой. — Вчерашний концерт показал главное: народ здесь дикий, до зрелищ голодный! Если нас спросят на тракте или в том же замке, кто мы такие, — скажем, что мы бродячий цирк! Сам посуди: Гутрин на четвереньках будет учёным медведем, Орианна — укротительницей огня, Даларин — силачом, который гнёт подковы, а наш сиятельный Апасний в своей длинной рясе сойдёт за главного ярмарочного фокусника! Подсветит себе физиономию белыми огоньками, пустит пару блестящих стрелок в яблоко — девки в обморок, стража в восторге!
Ложка в пальцах Апасния замерла. Радужка его глаз мгновенно сменила спокойный лазурный оттенок на цвет грозового свинца.
— Вы сейчас предложили действительному исследователю Высших Аркад изображать балаганного паяца? — голос эладрина прозвучал так сухо и холодно, что в кружке Даларина едва не замёрз эль. — В моём пределе за одно сравнение высшей теургии и геометрического плетения с площадным фиглярством вас бы лишили допуска к городским порталам до третьего колена. Я занимаюсь фундаментальной наукой, мастер Финнен, а не развлечением черни под бубен.
— Да ладно тебе дуться, светлость, — фыркнул Финнен, ничуть не смутившись. — В хорошей труппе у каждого своя роль, главное — кассу делить поровну!
— Я не состою в «труппе», — отрезал Апасний, брезгливо откладывая ложку. — Я временно сотрудничаю с вашей вооружённой группой исключительно ради восстановления пространственной ориентации.
— Хватит препираться, — тяжело грохнул пустой кружкой о стол Даларин, поднимаясь со скамьи. — Цирк устроите, когда живыми из подземелий выберемся. У нас два часа на сборы. Нужно докупить снаряжение, пока кузнец и лавка открыты, и возвращаться на холм, пока Стеклянный Посох не хватился вчерашнего дозора.
Утренний обход деревенских ремесленников поверг Апасния в тихое академическое уныние.
В торговой фактории «Львиный Щит» Сай на часть вчерашней выручки приобрёл свёрток мягкой промасленной замши с набором стальных отмычек, тонких крючков и пружинных щупов — примитивный, но сносно выточенный инструментарий для вскрытия механических запоров. Гутрин у старой травницы на краю площади пополнил свою суму сушёным корнем валерианы, пучками тысячелистника и чистым холстом для перевязок.
Затем вся группа переместилась под закопчённый навес кузницы Дарна.
Апасний со смесью брезгливости и этнографического любопытства наблюдал, как местный кузнец расплавляет в глиняном тигле горсть серебряных монет с добавлением едкого флюса и протравливает сверкающим составом боевую кромку меча Даларина и короткие клинки Сая.
— Поразительная архаика, — не удержался от комментария эладрин, прикрывая нос рукавом рясы от удушливого сернистого пара. — Наносить тончайший слой благородного металла методом горячего лужения ради примитивной стабилизации оружия против низших эфирных и некротических форм... Даже начинающие школяры младших Аркад предпочитают накладывать постоянную руническую матрицу на саму кристаллическую решётку стали.
Кузнец Дарн, отерев потный лоб тыльной стороной закопчённой ладони, мрачно покосился на беловолосого гостя:
— Про решётки не слыхал, господин хороший, а только против нежити в старых склепах серебро работает без осечки. И молитв не просит.
Апасний лишь тонко поджал губы. Спорить с аборигенами о природе проводников плетения было всё равно что объяснять теорию планарных течений уличному булыжнику.
К полудню они снова стояли в сыром полумраке подземного склада под руинами поместья Тресендар.
Вчерашние лужи крови на каменных плитах у винных бочек уже подсохли бурыми корками, и в погребе стояла густая, настороженная тишина: смена караула сюда за ночь так и не спускалась. На плечи Даларина, Сая и Гутрина теперь были наброшены снятые вчера с убитых разбойников грязно-багровые плащи.
Апасний не пошёл к верхней лестнице, куда вчера пытался сбежать раненный Орианной бандит. Остановившись посреди каменного зала, эладрин прикрыл веки и воззвал к базовому контуру «Обнаружения магии».
Когда он открыл глаза, его радужка светилась чистым, молочно-белым светом. Привычный мир из грубого известняка и гнилых досок подёрнулся прозрачной дымкой, сквозь которую в западной стене за штабелем пустых ящиков отчётливо проступили контуры скрытого механизма, а дальше за ним — тяжёлое, пульсирующее марево чужой ворожбы.
— Тупиковая ветвь коридора на западе ложная, — ровным лекторским тоном сообщил Апасний, указывая тонким пальцем на неприметный выступ в кладке на уровне колена. — За этим камнем проходит тяга противовеса. Кто-то весьма недурно маскировал внутренние коммуникации.
Сай молча отодвинул ящик, проверил шов тонким стальным щупом из нового набора и с усилием втолкнул поворотный камень внутрь стены.
Часть кладки с глухим каменным шорохом отъехала в сторону, открыв узкий пыльный проход, который через десяток шагов упирался в массивные двустворчатые двери, окованные позеленевшей медью. На створках был вычеканен величественный барельеф крылатого ангела с опущенным мечом — старая работа времён расцвета усадьбы.
Даларин плечом надавил на тяжёлую створку. Петли протяжно застонали, и в лицо путникам пахнуло ледяным, могильным сквозняком.
За дверями не было ни комнат, ни коридоров — там раскинулась широкая природная пещера, разделённая пополам глубокой, чернеющей посреди каменного пола расселиной, через которую были перекинуты два ветхих деревянных мостика. Со дна провала несло не просто подземной сыростью и гнилым мясом, а резким, сладковато-едким запахом выдохшихся алхимических реактивов, ртутной соли и нестабильного эфира.
Клеймо дикой, изуродованной магии.
И прямо из-за зазубренного каменного столба у дальнего моста на них уставился огромный, круглый, налитый жёлтым гноем глаз.
Существо выползло на свет бесшумно, перебирая по камням скрюченными, увенчанными длинными когтями лапами. Сгорбленное, покрытое серой бородавчатой шкурой и клочьями сгнившей мантии, оно отдалённо напоминало человека, чьё тело и череп вывернуло наизнанку чудовищное магическое проклятие, оставив на месте лица лишь зубастую пасть да единственное гигантское око.
Нотик.
В архивах Аркад Апасний читал о подобных выродках — волшебниках, которые в погоне за запретными тайнами плетения заглянули слишком глубоко в изнанку реальности и выгорели до состояния безумных подземных падальщиков.
Существо уставилось своим неподвижным жёлтым оком прямо на эладрина — и в то же мгновение внутри черепа Апасния словно провели по живому зазубренным осколком стекла. В ушах зашумел чужой, склизкий, шепелявый шёпот, бесцеремонно шарящий по его расколотой памяти:
«Потерянный... Выброшенный из сияющих башен... Книжник без дороги назад... Свежее мясо... Отдай мне свои тайны, и я скажу, кто сидит за стеной...»
Апасний пошатнулся, схватившись пальцами за виски. Нахальное вторжение этой грязной твари в его собственное сознание вызвало у него вспышку брезгливой ярости.
Но через секунду жёлтый глаз Нотика метнулся в сторону Орианны. Тварь судорожно втянула воздух ноздрями и залилась дребезжащим, захлёбывающимся смехом прямо в их головах:
«Драконья паршивка! Внутри у неё пять голосов! Пять голодных пастей! Она сама вас всех сожжёт во сне, стоит ей дать слабину! Ха-ха-ха, вы ходите рядом с чудовищем!»
Лицо Орианны побелело под алой кожей, а хвост метнулся из стороны в сторону, как плеть.
— Заткнись! — сорвавшимся голосом выкрикнула девушка.
Нотик пружинисто прыгнул через деревянный настил, метя когтистыми лапами прямо в стоявшего впереди Даларина, но воин встретил тварь обновлённым, посеребрённым клинком, наискось рассекая бородавчатое плечо. Сай всадил в сгорбленную спину две стрелы подряд, а Апасний, стряхнув оцепенение, гневно ударил в воздух растопыренной ладонью:
— Прочь из моего разума, недоразумение!
Под сводами пещеры раздался тяжёлый, вибрирующий медный гул — «Погребальный звон» ударил по искалеченной нервной системе монстра, заставляя тварь взвыть и схватиться когтями за свой единственный глаз.
Нотик попятился к краю расселины, споткнулся и оказался прямо перед подбежавшей Орианной.
Тифлинг не стала тратить слова на заклинания. Вся её ярость, весь страх быть разоблачённой перед новыми друзьями собрались в одном коротком, ослепительном импульсе на правой ладони. Орианна с размаху, наотмашь ударила присевшую тварь открытой ладонью по уродливой щеке.
Раздался сухой хлопок, будто лопнул перекалённый в печи камень.
По серой шкуре Нотика от места удара побежала густая сеть раскалённых добела трещин, в его огромном глазу в последний раз отразилось изумление — и через мгновение изуродованное древним проклятием тело беззвучно осыпалось на каменный пол горстью сухого серого пепла.
В пещере запахло озоном и старой книжной пылью. Орианна стояла над кучкой праха, тяжело дыша и пряча подрагивающую руку за спину, и украдкой косилась на спутников — но в грохоте боя никто, кроме Апасния, не разобрал до конца сбивчивого мысленного бреда падальщика.
Эладрин молча подошёл к краю расселины и заглянул вниз. На дне провала, помимо обглоданных костей и спрятанного сундучка Нотика, виднелись битые реторты из тёмного стекла и бурые пятна пролитых эликсиров, явно сброшенных сюда из верхнего крыла подземелья. Здесь работала полноценная алхимическая лаборатория — и судя по следам редких подземных грибов в осадке, её хозяин готовил составы по рецептам Чёрного Паука.
Миновав расселину по северному мосту и забрав по пути из боковой оружейной комнаты ещё пару запасных красных плащей и связку факелов, группа подошла к восточному крылу казематов.
Массивная каменная дверь открылась в просторный, полутёмный зал с четырьмя колоннами. Вдоль стен на каменных постаментах покоились три тяжёлых известняковых саркофага, крышки которых были украшены стёртыми барельефами давно умерших вельмож рода Тресендар. Напротив, в восточной стене, виднелись тяжёлые решётчатые двери темницы.
Апасний сделал всего два шага по пыльным плитам склепа — и его белые от магического зрения глаза резко сузились.
От каменных гробниц не просто тянуло могильным тленом. Между крышками саркофагов и дверными косяками была натянута грубая, уродливая, пульсирующая грязно-лиловым светом паутина охранной некромантии. Стоило чужаку без опознавательного амулета или пароля пересечь линию колонн, как мёртвая материя внутри должна была прийти в движение.
— Стойте! — резко бросил Апасний, вскинув руку. — Не пересекайте линию пилястр! Здесь заложен контур посмертной анимации низшего порядка...
Было поздно: шагавший впереди Даларин уже ступил за вторую колонну.
По всему склепу прокатился глухой, скрежещущий звук сдвигаемого камня. Тяжёлые плиты всех трёх саркофагов одновременно съехали вбок, с грохотом рухнув на пол, и из чёрных провалов в клубах вековой пыли с сухим костяным стуком поднялись три фигуры в истлевших лохмотьях древних кольчуг.
В пустых глазницах пожелтевших черепов горели две холодные, немигающие точки синего мертвенного огня. Челюсти беззвучно оскалились, а костяные пальцы сжали изъеденные ржавчиной мечи.
У Апасния перехватило горло.
В Высших Аркадах его мира смерть была естественным завершением информационного цикла, переходом энергии в эфир. Но видеть собственными глазами, как чужая извращённая воля дёргает за нитки высушенные столетиями человеческие останки, заставляя мёртвую кальциевую кость шагать и рубить живую плоть, оказалось противоестественно до спазма в желудке. Холодный пот впервые проступил на перламутровом лбу эладрина: в этом отсталом, жестоком мире даже покой после гибели не был гарантирован.
— Серебром их! Назад, к колоннам! — скомандовал Даларин, принимая на сшитый щит удар первого скелета и с размаху врубаясь посеребрённым мечом в ключицу мертвеца. Сухая кость со звоном разлетелась в крошку!
Гутрин сбоку со всей дури приложил второго скелета тяжёлой ясеневой дубинкой прямо по черепу, сбив его на колени, а Апасний, пересиливая отвращение и холодную дрожь в длинных пальцах, обрушил на третьего ослепительный столб «Святого пламени», выжигая саму гнилую нить некромантии между позвонков.
Но едва последний череп со стуком покатился по плитам, как восточная дверь за склепом с грохотом распахнулась!
На шум боя из соседней караулки выскочили двое живых надзирателей в багровых плащах с обнажёнными мечами и короткими арбалетами.
— В склепе чужаки! Бей на поражение!
Болт одного из стражников со свистом чиркнул по каменной колонне в вершке от плеча Апасния. Сай мгновенно ответил дуплетом из полумрака, пригвоздив арбалетчика к дверному косяку, а второго надзирателя, бросившегося с мечом на Финнена и Орианну, смял плечом подоспевший Даларин, в два тяжёлых удара выбив из него дух на пороге темницы.
В караульном помещении за склепом пахло прогорклой кашей, ржавчиной и человеческим отчаянием.
Вдоль стен тянулись две широкие железные клетки с толстыми прутьями. На грязной соломе внутри, тесно прижавшись друг к другу, сидели трое измождённых пленников в изорванной домашней одежде: бледная женщина средних лет с поседевшими за дни плена прядями, совсем молодая девушка и худенький паренёк лет тринадцати, пытавшийся закрыть мать и сестру своими узкими плечами. Семья убитого столяра Дендрара, о которой вчера со слезами говорила тётушка Квеллин.
Увидев, как надзиратели рухнули на пол, а в темницу вошли вооружённые люди и полурослик, женщина прижала ладонь ко рту, не веря собственным глазам.
— Не бойтесь, хозяюшка, представление окончено! — мягко, без единой пугающей ужимки улыбнулся им Финнен, снимая с пояса убитого тюремщика тяжёлую связку ключей и с лязгом отпирая замки на обеих решётках. — Квеллин Олдерлиф передавала вам поклон и велела возвращаться домой к ужину.
Пока Даларин и Гутрин помогали ослабевшим женщинам и мальчику подняться на ноги, отдавая им воду из своих фляг и объясняя, как безопаснее выбраться из подвала через расчищенный склад и лесной туннель, Апасний задержался у дубового стола надзирателей и старого саркофага в углу.
Его зрение всё ещё сохраняло остаточную чувствительность к эфирному фону.
Среди отобранных у пленников медных грошей, обломков свечей и связок ключей в открытом деревянном ларце на столе мягким, тёплым золотистым сиянием выделялся один-единственный предмет. Тонкое серебряное кольцо с искусной, хоть и потускневшей от времени витой гранью и крошечным гранёным гранатом в оправе.
Апасний взял перстень двумя пальцами, поднёс к самому лицу и внимательно изучил структуру наложенного на металл плетения. Защитный контур старой школы — скромный по меркам Аркад, но удивительно добротный для здешних широт, отводящий шальные удары и укрепляющий стойкость носителя.
Он обернулся к Орианне, которая стояла у открытой клетки, кутая плечи малолетнего сына столяра в свой запасной платок.
— Госпожа Орианна, — негромко произнёс эладрин, протягивая ей находку на раскрытой ладони. — Судя по вашей вчерашней и сегодняшней манере вступать в физический контакт с противником без надлежащего доспеха, этот артефакт защитного контура принесёт вашей соматике куда больше пользы, нежели мне. Рекомендую надеть.
Орианна удивлённо взглянула на серебряное колечко, затем на невозмутимое, бледное лицо эладрина и тепло улыбнулась, надевая перстень на безымянный палец:
— Спасибо, Апасний. Кажется, под вашими длинными словами всё-таки прячется доброе сердце.
Эладрин лишь сухо кашлянул, отводя зеленоватые глаза к тёмному коридору, уходящему на север — туда, где за новыми дверями и ловушками таились основные покои Стеклянного Посоха. Ему всё ещё было не по себе после холодного взгляда пустых черепов в склепе, но впервые с момента своего падения в этот грубый, неправильный мир он поймал себя на нелогичной мысли: оставлять этих шумных, безрассудных дикарей без своего научного присмотра было бы непростительной халатностью.
Ночной лес вокруг сгоревшего поместья пах мокрой золой, прелым дубовым листом и чужими деньгами.
Карвик Белозуб скользил между корнями старых грабов так мягко, что даже сухая хвоя под его разношенными сапогами не смела пискнуть. Перевязь с метательными кинжалами на бёдрах была подогнана собственными руками — каждый ремешок промаслен, каждое устье ножен обшито мягкой замшей, чтобы сталь не звякнула в темноте ни при прыжке, ни при перекате. В его ремесле лишний звук стоил дороже золота: сначала звенит пряжка, а через секунду звенит тетива у тебя за спиной.
Пальцы левой руки привычно тронули растрёпанные светло-каштановые пряди на висках, проверяя, надёжно ли они прикрывают то, что осталось от ушей — два неровных обрубка, стянутых грубым, давно побелевшим швом. Бродячий цирк, куда он когда-то прибился после побега с пепелища родной деревни, научил его ходить по канату и улыбаться во все тридцать два зуба, когда внутри всё переворачивается от боли. А человек в красной мантии ещё раньше научил его главному правилу жизни: никогда не доверяй тем, у кого на пальцах пляшет колдовской огонь.
За этой странной шестёркой Карвик наблюдал со своего замаскированного лапником схрона на склоне холма уже вторые сутки.
Сначала он принял их за очередную шайку наёмников, решивших поживиться на развалинах Тресендара. Но когда час назад эти безумцы вывели из потайного водостока живую семью столяра Дендрара, отправили пленников вниз к деревне, а сами устроили короткий привал в овраге прямо перед вторым заходом в подземелье, Карвик понял: перед ним либо отпетые глупцы, либо люди, у которых в карманах водится кое-что поинтереснее медных грошей.
Костерок в лощине едва тлел, прикрытый от ветра поваленным стволом.
Карвик оценил стоянку так, как воры заходят в чужие дома — глазами. Первым делом — пути отхода: крутой глинистый скат за спиной, густой тёрн слева, русло сухого ручья справа. Затем — люди. Рослый седой воин в кольчуге дремал сидя, привалившись спиной к дубу и положив ладонь на рукоять короткого топора у пояса. Широкоплечий друид и длинный беловолосый эльф в богатой рясе сидели у противоположного края поляны. Кудрявый полурослик спал в обнимку со своей заклеенной лютней, а полуэльф-лучник застыл на камне чуть выше по склону, глядя в сторону дороги.
Но взгляд Карвика приковала спящая у самых углей девушка-тифлинг в новом алом платье.
На её безымянном пальце, свесившемся с походного свертка, в тусклом отсвете углей поблёскивало тонкое серебряное колечко с гранатом, а рядом лежал расшитый бисером кисет. Красивая вещица. И совсем не привязанная к ремню.
Карвик опустился на четвереньки и по-ящериному, дюйм за дюймом, пополз сквозь папоротник с подветренной стороны, оставляя часового с луком за широким стволом граба. Дыхание — ровное, мелкое, через полуоткрытый рот. Десять локтей. Пять. Два.
Он замер у изголовья лежанки тифлинга. От её платья слабо тянуло новым сукном, печной гарью и чем-то сухим, колючим, как воздух перед грозой. Карвик осторожно вытянул длинные пальцы с выколотой на правой кисти монетой, намереваясь двумя движениями подрезать ремешок кисета и стащить перстень с расслабленной руки.
Подушечка указательного пальца едва коснулась холодного серебра.
В то же мгновение янтарные глаза тифлинга с вертикальными драконьими зрачками распахнулись. На её ресницах не было ни тени сна, а вокруг сжавшихся пальцев с сухим треском брызнули ослепительные алые искры!
Карвик дёрнулся назад, инстинктивно отшатываясь от ненавистного жара ворожбы, — но сверху со свистом рассекаемого воздуха уже упала тяжёлая тень.
Стальное лезвие походного топора со звоном вгрызлось в мёрзлую землю и корень дуба ровно между его растопыренными пальцами, намертво пригвоздив край его запылённого рукава к грунту!
— Дёрнешься — отрублю по самый локоть, — пророкотал над ухом командирский бас Даларина, а к затылку Карвика тут же прижался холодный костяной наконечник стрелы бесшумно подошедшего со спины Сая.
Карвик замер на одном колене, медленно поднял свободную руку ладонью наружу и расплылся в своей самой широкой, ослепительно белозубой ухмылке, за которую в портовых притонах и получил своё прозвище.
— Спокойно, господа хорошие, без членовредительства! — весело затараторил он, косясь то на топор в вершке от своей кисти, то на подрагивающий от злости хвост Орианны. — Я вовсе не за чужим добром лез! Увидел, что на кольце у барышни застёжка расшаталась, дай, думаю, поправлю по-соседски, чтобы в траву не обронила!
— По-соседски он в полночь по чужим сумкам шарит, — фыркнул проснувшийся Финнен, протирая глаза кулаком. — Глядите-ка, какой зубастый кузнечик к нам на огонёк прыгнул!
Сай, не опуская лука, скользнул взглядом по глинистому склону за спиной вора и коротко кивнул на темнеющие в тридцати шагах корни старого вяза:
— Его лёжка вон под тем выворотнем. Сутками за особняком пасётся — я ещё днём заметил примятый мох на ветках, да времени не было выкуривать.
Даларин с хрустом выдернул топор из корня, но за воротник Карвика вздёрнул одной рукой так легко, что у того пятки оторвались от прелой листвы.
— Имя? И на кого работаешь — на Стеклянного Посоха или на этого Чёрного Паука?
От одного упоминания мага у Карвика под рубахой неприятно похолодело, но улыбку он удержал на месте, словно приклеенную.
— Карвик меня кличут! Карвик Белозуб, вольный специалист по замкам, засовам и плохо лежащему имуществу! — он ловко одёрнул помятую куртку, едва воин разжал пальцы. — И с этими красноплащными ублюдками я на одном поле гадить не сяду, не то что служить их колдуну! Я тут третью ночь кручусь, присматриваюсь к их верхним кладовым. Да только в одиночку туда соваться — себе дороже, они там весь северный коридор капканами да подлянками утыкали.
Сай и Даларин переглянулись.
— Знаешь расположение комнат за склепом? — сухо спросил полуэльф-лучник.
— Обижаешь, братец! Я вчера через отдушину под фундаментом видел, как их сменщики обходят гнилые плиты у казарм и где у них припрятана наёмная гвардия, — Карвик азартно блеснул ореховыми глазами. — Вы меня не режете и берёте в честную долю от трофеев — не от ваших вшивых контрактов, а от того, что блестит в сундуках, — а я провожу вас к спальням этих тварей так, что ни одна половица не стукнет. Идёт?
— Если заведёшь в засаду — первая стрела твоя, — ровно пообещал Сай.
— Люблю деловых людей! — сверкнул белыми зубами Карвик.
Через четверть часа они снова скользнули в сырое чрево подземелья.
Поверх курток и кольчуги теперь у всех, включая самого Карвика, были наброшены трофейные багровые плащи, снятые вчера с убитых караульных. Ткань воняла чужим потом, прокисшим элем и дешёвым табаком, но в неверном свете редких стенных факелов такая маскировка давала пару лишних секунд до того, как враг поймёт, кто перед ним.
Миновав пустой склеп с развороченными саркофагами и распахнутые клетки темницы, отряд вышел в длинный каменный коридор, уходящий на запад к жилым казематам.
Карвик шёл в первых рядах рядом с Саем, поминутно приседая к самым плитам и щупая пальцами швы известняка.
— Стеклянный Посох времени зря не терял, — шёпотом прокомментировал вор, указывая кончиком кинжала на тончайшую медную проволоку у плинтуса и свежую известковую подсыпку. — Но почерк не здешних пьяниц. Видите, как петля заведена под двойной клин? Так ставят западни подземные умельцы Чёрного Паука. Шагнёшь на среднюю плиту — улетишь прямиком к праотцам. Идите строго вдоль стены, по крайним камням, где опора на скалу!
Сай, Гутрин, Финнен и Орианна с Апаснием аккуратно двинулись гуськом по узкому каменному бордюру у левой стены.
Но шедший впереди с тяжёлым щитом наперевес Даларин, засмотревшись на приоткрытую дверь в конце перехода, откуда доносился густой утробный храп, сделал слишком широкий шаг, переступая через подозрительный шов, — и его окованный сапог опустился точно на край подгнившей деревянной рамы, искусно присыпанной каменной крошкой.
Раздался сухой, пушечный треск лопнувших перекладин!
Квадратный участок пола шириной во весь коридор мгновенно провалился вниз, открывая чернеющую шестиметровую яму. Даларин даже не успел вскрикнуть — тяжёлая кольчуга и щит увлекли его камнем на дно провала в туче битого кирпича, гнилых досок и вековой пыли. Снизу донёсся глухой удар о землю и тяжёлый стон: рухнувшая следом дубовая балка придавила воину плечо, оглушив его при падении.
— Даларин! — вскрикнула Орианна, кидаясь к краю обрыва.
И в ту же секунду за дверью в конце коридора оборвался храп.
— Кто там громыхает?! — взревел из-за дубовой створки чудовищный, хриплый бас на гоблинском наречии, и по полу загрохотали тяжёлые кованые сапоги. — Опять пьяные людишки в яму ссыпались?!
Карвик в один прыжок перемахнул через край провала на ту сторону и припал глазом к замочной скважине. Внутри просторной казармы на охапках промасленной, слежавшейся соломы поднимались трое огромных мохнатых багбиров с тяжёлыми шестопёрами и один поджарый, закованный в пластинчатый доспех хобгоблин с длинным мечом — личная гвардия, присланная Чёрным Пауком на усиление Стеклянного Посоха.
— Назад от двери! — скомандовал Карвик, выхватывая из настенной скобы горящий смоляной факел. — Сейчас мы им устроим тёплую побудку! Рыжая, добавь огоньку под порог!
Едва первый багбир изнутри рванул на себя ручку двери, Карвик бросил факел прямо в широкую щель под створкой на ворох сухой соломы, а Орианна, перепрыгнув через яму при помощи поданной Саем руки, ударила туда же ослепительным огненным сгустком.
Волоски на шее Карвика встали дыбом, а зашитые обрубки ушей обожгло фантомной болью, стоило в тесном коридоре полыхнуть ненавистной ему колдовской вспышке и запахнуть озоном. На долю секунды перед глазами вора вместо каменных стен подвала встало багровое небо над горящими крышами его родной деревни и человек в красных одеждах со спокойным, скучающим лицом. Карвик до хруста стиснул зубы, заставляя руки не дрожать, и отскочил к стене.
Промасленная солома в казарме вспыхнула порохом!
Густой чёрный дым и языки пламени повалили в комнату, отрезая багбирам обзор. Кашляя и ревя от ожогов, косматые гиганты вслепую вывалились в узкий коридор.
Первого багбира, замахнувшегося палицей в дыму, встретил Гутрин.
Ожерелье друида вспыхнуло в потёмках изумрудным светом — и вместо полуэльфа по каменным плитам с сухим шелестом чешуи скользнуло длинное, мускулистое тело гигантского пещерного удава. Змея молниеносно метнулась вверх по грузной фигуре багбира, в три тугих кольца обвилась вокруг его грудной клетки и горла и с чудовищной силой сжала тиски, выдавливая из великана воздух вместе с хрустом рёбер!
Второго багбира, прорвавшегося сквозь пламя с занесённым топором, в два выстрела в упор остановил Сай, пробив ему колено и ключицу, а Апасний из-за ямы добил пошатнувшегося верзилу росчерком белых магических дротиков.
Но третий, самый рослый и рассвирепевший багбир перешагнул через дымящийся порог и, отшвырнув ногой горящий тюфяк, бросился прямо на стоявшего у края провала Финнена, намереваясь одним ударом палицы скинуть полурослика в яму к оглушённому Даларину.
Финнен не отступил ни на полшага. Его пальцы с такой яростью рванули струны заклеенной лютни, что по коридору прокатился режущий уши, пронзительный диссонанс, а голос барда налился странной, звенящей силой:
— Куда ты лезешь с этим кривым сучком, блохастый выродок подзаборной собаки?! — звонко выкрикнул полурослик прямо в перекошенную морду зверя. — Да от твоей тупой рожи даже собственные вши в огонь прыгают от стыда! Сгинь, падаль!
Карвик с суеверным холодком по спине увидел, как от этих, казалось бы, обычных ругательств воздух вокруг головы багбира пошёл мелкой рябью.
Злая бардовская волшба ударила гиганту прямо по мозгам, точно невидимый кузнечный молот. Багбир вдруг замер на полушаге, выронил шипастую палицу и дико, по-звериному взвыл, схватившись обеими когтистыми лапами за уши. Из его ноздрей и уголков налитых кровью глаз брызнула тёмная кровь — и через секунду огромная туша замертво рухнула лицом на каменные плиты у самых босых ступней Финнена.
В дверях горящей казармы остался только последний противник — наёмник-хобгоблин в закопчённом пластинчатом нагруднике.
Увидев, как трое его могучих соратников полегли за полминуты, а в его собственную грудь уже смотрят стрела Сая, кинжал Карвика и искрящаяся огнём ладонь Орианны, хобгоблин с лязгом отбросил меч на пол и поднял руки.
— Сдаюсь! Не бейте! — хрипло пролаял он на общем, косясь на кольца огромной змеи, сползающей с задушенного багбира. — Мне Чёрный Паук не за то платил, чтобы я в чужом погребе изжарился!
— Где Стеклянный Посох и где вы прячете казну и оружие? — Сай шагнул вплотную, уперев наконечник стрелы пленнику в подбородок.
— Колдун в дальнем западном крыле, за ямой с нечистью, в своей мастерской заперся! — зачастил хобгоблин, пятясь от дыма. — А тайник с лучшим железом и зельями на случай осады — тут, за боковой стеной в переходе! Оставьте жизнь — сам покажу, где плита отжимается!
Гутрин, вернувший себе облик полуэльфа, и Апасний спустили в провал верёвку, помогая пришедшему в себя и глухо ругающемуся Даларину выбраться из ямы по обломкам балок, а Карвик с Саем и Финненом погнали сдавшегося хобгоблина в узкий боковой отнорок, на который тот указал.
В тупике перехода действительно виднелась глухая кирпичная кладка более поздней работы, а сбоку в нише факела торчал замасленный железный штырь.
— Тут засов на пружине, — пробормотал хобгоблин, останавливаясь в двух шагах перед кладкой. — Тянуть надо влево...
— Отойди, солдатик, не мешай мастеру, — Карвик самодовольно усмехнулся, подходя к нише сбоку и наметанным глазом оценивая механику. — Знаю я эти двойные собачки. Влево потянешь — колокольчик у мага над ухом зазвенит, а если отжать стопор книзу...
Он уверенно нажал пальцем на нижнюю лапку скрытого под копотью рычага.
Внутри стены сухо щёлкнула тугая стальная тетива, которую Карвик в полумраке принял за противовес засова.
Из неприметного отверстия в кладке на уровне груди с ужасающим свистом вылетело короткое стальное копьё самострела — и, пройдя в ладони от плеча стоявшего сбоку Карвика, со страшным хрустом насквозь пробило нагрудник и грудину стоявшего прямо по центру коридора хобгоблина!
Пленник судорожно дёрнулся, вытаращив глаза, попытался схватиться за торчащее из груди древко и без единого звука повалился навзничь.
В коридоре повисла мёртвая тишина.
Карвик медленно убрал палец с рычага, посмотрел на распластанное тело, потом на застывших за его спиной Сая и Финнена и криво, виновато развёл руками:
— Ну... зато ловушку разрядили. И делить добычу на одного меньше.
Часть кирпичной стены, освобождённая сработавшим механизмом, со скрипом подалась внутрь, открывая глубокую каменную нишу старого фамильного тайника Тресендаров, который бандиты приспособили под свой неприкосновенный запас.
Карвик первым сунул нос внутрь, и его ореховые глаза жадно заблестели.
На каменной полке в водонепроницаемом ларце лежали три гранёных флакона с густым рубиновым настоем целебных зелий, запечатанный в костяной тубус пергаментный свиток и тяжёлый кожаный мешочек с серебром и золотом. Но главной находкой был клинок, покоившийся на железных скобах поверх ларца.
Длинный, идеально сбалансированный меч в почерневших от времени, но богато отделанных серебром ножнах. Его гарда и навершие были искусно выкованы в форме хищной птицы с расправленными в полёте крыльями, а на устье ножен виднелась старинная гравировка: «Коготь».
Сай взял меч в руки и на ладонь обнажил лезвие: чистая, воронёная сталь старой ковки не имела ни единого пятнышка ржавчины и словно сама просилась в ладонь.
— Настоящая работа старых мастеров, — с уважением выдохнул следопыт, передавая трофей подошедшему из главного коридора и потирающему ушибленное при падении плечо Даларину. — Будет чем заменить зазубренное железо.
Карвик тем временем ловко смахнул в свой карман горсть монет из открытого ларца, но под пристальным, немигающим взглядом Сая тут же со вздохом выложил половину обратно на общую ладонь.
Он посмотрел на эту разношёрстную компанию: на несокрушимого седого воина с заштопанным щитом, на безмолвного друида, только что душившего багбира в змеиной шкуре, на зубастого полурослика с лютней, на высокомерного беловолосого эльфа и на хрупкую девушку с рогами, чья магия до сих пор вызывала у него холодный спазм под ложечкой.
Безумцы. Настоящие, безбашенные безумцы.
Но там, за поворотом западного коридора, за последними дверями и ловушками сидел человек в мантии со стеклянным посохом — один из тех надменных чародеев, что считают чужие жизни и чужие уши дешёвым расходным материалом.
Карвик поправил на бёдрах бесшумную перевязь с кинжалами и снова сверкнул своей ослепительно белой, волчьей ухмылкой:
— Ладно, господа герои. Раз уж ваш штатный проводник почил от несчастного случая на производстве, так и быть — доведу вас до самого кабинета этого вашего Стеклянного Посоха. У меня к господам волшебникам давний и очень личный разговор.
Пыль над обвалившимся полом оседала медленно — тридцать ударов сердца, чтобы снова стал виден противоположный край коридора.
Сай стоял на узком каменном выступе у стены, контролируя оба направления: тёмный провал внизу и дымящийся вход в казарму позади. Двенадцать стрел в колчане. Тетива сухая. Оба клинка на поясе чистые.
Даларин сидел на каменной плите, куда его вытащили на верёвке Гутрин и Апасний. Левое плечо воина неестественно опустилось после удара рухнувшей балки, дыхание вырывалось с глухим присвистом, а веки тяжело подрагивали от контузии. Сай молча опустился рядом на одно колено, зубами выдернул восковую пробку из найденного в тайнике гранёного флакона и влил густой рубиновый настой прямо в полуоткрытый рот командира.
Воин закашлялся, сглотнул и резко втянул носом воздух. Спустя пять секунд взгляд его тёмных глаз вновь обрёл фокус. Даларин опёрся здоровой рукой о пол, с кряхтением поднялся во весь рост и взял протянутый Саем меч из тайника — тот самый «Коготь» с перекрестьем в виде расправившей крылья хищной птицы.
Воин коротко взвесил воронёный клинок в кисти. Баланс смещён на два пальца к гарде — для точного колющего и быстрого возврата.
— Целы? — глухо спросил Даларин, убирая старый зазубренный меч в заспинные ножны.
— Шестеро на ногах, — коротко ответил Сай. — Четверо трупов в казарме. До западных комнат двадцать пять шагов по прямому переходу и поворот на север.
Они двинулись дальше, выстроившись в плотную цепочку вдоль левой капитальной стены, где плиты лежали на коренной скале.
Сай шёл первым, ставя подошву с внешнего ребра на носок. Его глаза — светлые, почти прозрачные в неверном свете факелов — не задерживались на лицах или узорах кладки: он считывал геометрию коридора. Три шага в ширину. Свод на высоте двух человеческих ростов. Семь факельных скоб, из которых горят только две — значит, хозяин подземелья бережёт полумрак для тех, кто привык смотреть из укрытия.
За его правым плечом бесшумно скользил Карвик, то и дело касаясь кончиками пальцев известковых швов. Следом шли Даларин со сшитым щитом, Гутрин и Орианна, а замыкали строй Финнен с лютней и высокий, прямой как стрела Апасний.
На шестнадцатом шаге коридор раздваивался: широкий свод уходил прямо в алхимическую мастерскую, а узкая каменная галерея сворачивала к северному крылу.
Апасний внезапно остановился у развилки. Его серебристые волосы слабо колыхнулись от сквозняка, а радужка глаз налилась плотным молочно-белым светом. Эладрин поднял руку, останавливая шагавшую перед ним Орианну.
— Постойте, — его ровный академический голос прозвучал в сырой тишине почти торжественно. — В этой галерее нарушена базовая симметрия кладки. За четвёртым блоком справа экранирована малая ниша с высокой плотностью артефактного излучения. Но весь участок пола перед ней сопряжён с механическим противовесом.
Сай мгновенно присел у угла стены, прослеживая взглядом линию плит.
Камень в двух шагах впереди казался монолитным, но пыль в поперечной щели была свежей — кто-то аккуратно подметал её гусиным пером после взведения пружины. Подземная работа Чёрного Паука: двойной спуск, где разгрузка одной плиты освобождает стопор соседней.
— Не ступать за второй шов, — негромко предупредил Сай, поднимая два пальца. — Карвик, дай щуп.
Но Орианна, шагнувшая ближе к стене, чтобы рассмотреть указанный эладрином камень, не заметила в полумраке тончайшую, выкрашенную в цвет серого известняка жильную струну, натянутую на высоте щиколотки прямо у плинтуса. Край её нового алого платья качнулся и задел нить.
Внутри стены сухо, как переломленная кость, щёлкнул костяной язычок спускового ворота.
Сай увидел всё за долю секунды до того, как звук дошёл до ушей остальных: как дрогнул угловой блок в потолке, освобождая противовес, и как под ногами Орианны и Апасния поползли в стороны две массивные каменные створки.
Апасний среагировал раньше, чем человек успел бы сделать вдох.
Не тратя ни мгновения на защитные пассы для себя, высокий эладрин одной левой рукой с неожиданной для книжника силой толкнул Орианну в грудь назад — прямо в руки подхватившего её Даларина, — а правой молниеносно рванул из открывшейся стенной ниши небольшую окованную шкатулку.
В то же мгновение каменные плиты под его собственными сапогами с грохотом рухнули вниз.
— Апасний! — крикнул Сай, бросаясь грудью на край разверзшейся ямы и выбрасывая вперёд руку.
Его пальцы рассекли пустой воздух в вершке от серебристых волос эладрина.
Яма была узкой и глубокой — четыре с половиной локтя отвесного колодца, дно которого густо ощетинилось вмурованными в камень гранёными стальными клинками, покрытыми бурой ржавчиной. Падение длилось меньше секунды. Раздался глухой, влажный удар металла о плоть и сухой хруст разорванной ткани.
Орианна вскрикнула, падая на колени у края провала. Финнен замер с побелевшим лицом, прижав ладони к груди, а Даларин с глухим проклятием опустил щит, глядя вниз с выражением человека, получившего удар под дых.
Сай в два движения закрепил верёвку за железную скобу факела и скользнул вниз по отвесной стене, упираясь носками сапог в узкие выступы между шипами.
Апасний полулежал на дне колодца. Три стальных острия прошли сквозь его грудь и правое плечо, окрасив безупречную светлую рясу густой тёмной кровью. Но лицо эладрина оставалось удивительно спокойным, без единой гримасы страдания. Белое магическое свечение медленно угасало в его глазах, сменяясь чистым, глубоким лазурным цветом весеннего неба Плана Фей.
В окровавленных тонких пальцах он намертво сжимал спасённую из ниши шкатулку.
Сай осторожно перехватил его за неповреждённое запястье, проверяя пульс. Удары были редкими, слабыми, уходящими сквозь пальцы, как вода в песок.
— Оставьте, мастер Сай, — едва слышно, с лёгким пузырьком крови на губах прошептал Апасний; в его затухающем голосе больше не было ни капли высокомерия — только тихая ясность учёного, наконец решившего самую сложную задачу. — Повреждение соматического сосуда необратимо... Но, кажется, разрыв этой оболочки наконец снимает блокировку с моего навигационного контура. Я снова вижу шпили Верхних Аркад... Передайте остальным: за северной дверью один чародей. Его защита нестабильна. Не дайте ему... замкнуть круг...
Его пальцы разжались, вкладывая холодную шкатулку прямо в ладонь Сая.
Веки эладрина плавно опустились. Последний выдох сорвался с его губ тихим серебристым облачком.
И прежде чем Сай успел коснуться его лица, чтобы закрыть глаза по земному обычаю, произошло нечто, чего следопыт не видел ни на одном поле брани.
Бледная перламутровая кожа Апасния вдруг начала стремительно терять плотность, истончаясь и рассыпаясь невесомым серебристым пеплом прямо поверх окровавленных шипов. Из груди павшего жреца взметнулась вверх тонкая, ослепительно чистая спираль холодного звёздного света. Она плавно закружилась в сыром воздухе колодца, поднялась мимо застывших у края провала Орианны, Даларина, Гутрина и Финнена, озарив их лица мягким сиянием далёкого мира, — и беззвучно растворилась под каменным сводом потолка, оставив на дне ямы лишь пустую горсть мерцающей пыли.
Наверху стояла мёртвая, звенящая тишина.
— Я вёл строй... — хрипло, будто самому себе, произнёс сверху Даларин, и его пальцы до белизны впились в рукоять «Когтя». — Командир должен проверять каждую плиту. Он шёл за мной.
Сай ничего не ответил. Слова не возвращали тех, кто ушёл за грань, — он усвоил этот урок слишком давно, на другом пепелище.
Он молча откинул крышку оставленной Апаснием шкатулки. На чёрном бархате под клеймом длинноногого паука лежали четыре идеально отшлифованных самоцвета, явно приготовленных как плата или магические фокусиры для тайных сделок: багровая шпинель, тёмно-зелёный турмалин, ветвь алого коралла и крупная морская жемчужина.
Сай захлопнул крышку, спрятал шкатулку в заплечную суму и по верёвке поднялся наверх.
Дверь в алхимическую мастерскую за поворотом выбили без стука.
Внутри никого не было — лишь на длинных дубовых столах над спиртовками булькали стеклянные реторты с мутным варевом, валялись исписанные пергаменты да в углу у раскалённой жаровни догорали обрезки красной ткани и пучки сушёных кореньев. Повсюду висел густой, удушливый запах серы, жжёного воска и магического озона.
Именно здесь следовавший за Саем Карвик вдруг резко остановился.
Вор побелел так, что на его щеках проступили грязные разводы копоти. Его взгляд намертво прикипел к раскалённой жаровне и висящей на спинке стула запасной красной мантии, вышитой по подолу золотистыми знаками. Дыхание полуэльфа сбилось, всегдашняя белозубая ухмылка исчезла без следа, а пальцы обеих рук судорожно вцепились в растрёпанные волосы на висках, обнажая уродливые, грубо зашитые обрубки ушей.
Сай шагнул к нему вплотную и перехватил его дрожащее предплечье:
— Ты чего застыл? В коридоре нельзя терять темп.
— Такой же... — глухо, сквозь стиснутые зубы выдавил Карвик, не отрывая расширенных ореховых глаз от багровой ткани у огня. — Точно такой же халат был на том ублюдке. Пять лет назад. Я тогда совсем зелёным щипачом был, залез к заезжему магу в шатёр за кошельком... А он меня поймал. Привязал к столбу посреди нашей деревни, собственными руками отхватил ножом оба уха, чтобы я всю жизнь помнил, как шарить у волшебников, а потом просто взмахнул рукой — и сжёг дотла все двадцать дворов вместе с людьми. Просто так. Для урока.
Гутрин и Орианна у входа переглянулись в тяжёлом молчании. Сай чуть ослабил хватку на руке вора, но взгляда не отвёл:
— Тот, кто носит эту мантию, сидит за соседней дверью. Соберись. Или жди здесь, или бей наверняка.
Карвик судорожно сглотнул, провёл ладонью по лицу и молча вытащил из набедренных ножен свой самый длинный, тонкий, как шило, кинжал.
Они вышли в смежный северный коридор, соединявший мастерскую с дальними покоями, — и услышали впереди топот бегущих ног.
Двое последних подручных-Красноклеймённых, услышав грохот обвала у ямы и поняв, что багбиры перебиты, неслись со всех ног по длинному прямому переходу от южного крыла, намереваясь проскочить к тайному выходу за комнатой мага. Они бежали во весь опор, не глядя по сторонам в тусклом полумраке.
Сай уже вскинул лук, беря упреждение на грудь первого беглеца, но выстрелить не успел.
Бегущий впереди бандит на полном скаку вдруг врезался во что-то абсолютно прозрачное, занимавшее всю ширину коридора от стены до стены и от пола до потолка.
Раздался отвратительный, чавкающий звук.
Второй разбойник по инерции налетел на спину товарища — и обоих мгновенно засосало внутрь гигантской, едва заметно дрожащей в отсветах факела студенистой массы. Огромный Студенистый куб, медленно ползущий по каменному жёлобу подземелья и вычищающий всё живое на своём пути, сомкнулся вокруг барахтающихся тел, как густой кисель.
Бандиты даже не смогли закричать — едкая слизь мгновенно забила им рты и ноздри, парализовав мышцы. Через несколько секунд на глазах застывшего отряда кожа и плащи несчастных начали шипеть и растворяться в прозрачной утробе твари, где уже плавали обглоданные черепа и ржавые пряжки прежних жертв.
— В боковой проход, быстро! — скомандовал Сай, уводя группу влево, в узкий дверной проём за спиной медленно ползущего на юг куба. — Эта дрянь ползёт медленно, но сталь её не берёт.
За боковым переходом и короткой прихожей находилась последняя дубовая дверь подземелья.
Даларин не стал проверять замок — со всего размаха ударил окованным сапогом под кованую скобу. Засов с треском вырвало из косяка, и створка ударилась о внутреннюю стену!
Просторная комната за дверью была устлана коврами и заставлена книжными полками. За широким письменным столом, поспешно сгребая в дорожную сумку свитки и мешочки с золотом, стоял мужчина лет тридцати пяти с аккуратной острой бородкой и редкими тёмными волосами, одетый в дорогую мантию подбитого мехом покроя. В левой руке он сжимал длинный, причудливо витой посох из прозрачного гранёного стекла, внутри которого клубился сизоватый туман.
Ярно Альбрехт. Бывший посланник Альянса Лордов, которого Сильдар тщетно искал в Фандалине, а ныне — главарь Красноклеймённых по прозвищу Стеклянный Посох.
— Вы?! — лицо мага исказилось от страха и бешенства, когда он увидел на пороге окровавленных бойцов. — Как вы прошли мимо багбиров Неззнара?! Прочь с дороги!
Ярно резко вскинул стеклянный посох, выкрикивая формулу боевого заклинания, и на конце прозрачного древка начал стремительно разгораться слепящий сгусток голубоватой молнии.
Но Сай помнил последние слова Апасния: «Не дайте ему замкнуть круг».
Не делая ни шага с порога, следопыт в одно слитное движение вскинул лук от бедра и спустил тетиву.
Стрела с посеребрённым наконечником прошила комнату быстрее, чем маг успел договорить последний слог, и с глухим стуком вошла Ярно точно в правую ключицу, насквозь пробив плечо и пригвоздив край его мантии к высокой спинке дубового кресла!
Следом Орианна выбросила вперёд искрящуюся ладонь — короткий огненный луч ударил прямо по древку стеклянного посоха, сбивая недоплетённое заклинание в сноп безвредных искр и заставляя чародея с воплем выронить раскалившееся оружие на ковёр. Даларин в два широких прыжка пересёк комнату и рукоятью «Когтя» наотмашь ударил пытавшегося дотянуться до пояса с зельями мага по лицу, опрокинув его вместе с креслом на пол.
И тогда из-за спины Даларина бесшумной серой тенью вынырнул Карвик.
Лицо вора было каменно-бледным, а глаза горели сухим, лихорадочным блеском. Прежде чем поверженный Ярно успел поднять руку и выкрикнуть мольбу о пощаде, Карвик опустился ему коленом на грудь, левой ладонью перехватил за бородку, задирая подбородок кверху, — и одним коротким, выверенным, беспощадным движением по самую рукоять вогнал свой узкий кинжал магу прямо в горло.
Ярно захрипел, судорожно скребя ногтями по камзолу вора, дёрнулся раз, другой — и затих, уставившись в потолок стекленеющими глазами.
Карвик медленно выдернул лезвие. Тяжёлые багровые капли упали на дорогой ковёр и на обломки стеклянного посоха.
В комнате стоял густой запах палёного сукна и грозового озона, оставшийся после огненного выпада Орианны. Тифлинг шагнула было к столу, и на её всё ещё разгорячённых пальцах непроизвольно мигнул крошечный язычок алого пламени.
Карвик обернулся к ней с быстротой атакующей гадюки.
Окровавленный кинжал в его руке дёрнулся вперёд, останавливаясь в двух шагах от её платья. Грудь вора тяжело ходила, а с губ сорвался глухой, надтреснутый шёпот, в котором не осталось ни капли вчерашнего паясничанья:
— Убери огонь. Слышишь меня, рогатая?! Чтобы я больше никогда не видел этой дряни рядом со своей спиной! Полыхнёшь ещё раз в шаге от меня — клянусь своими ушами, я не посмотрю, что ты с нами в одной упряжке!
Орианна вздрогнула, отступив на полшага и спрятав онемевшие руки за спину. Её янтарные глаза гневно сузились, но прежде чем она успела ответить, между ними шагнул Даларин, тяжёлой ладонью опустив руку Карвика с ножом книзу:
— Остынь, вор. Твой маг мёртв. А на своих кидаться я в этом строю не позволю никому.
Сай молча обошёл замерших у тела спутников и подошёл к заваленному бумагами письменному столу Ярно.
Поверх разбросанных карт окрестностей Фандалина и списков дани с деревенских лавочников лежал развёрнутый лист плотного тёмного пергамента со знакомой печатью Чёрного Паука. Сай быстро пробежал глазами убористые строчки, выведенные изящным почерком:
«Лорд Альбрехт, разведчики донесли, что в Фандалине появилась вооружённая группа, нанятая дварфами Роксикерами. Они уже уничтожили пост Кларга и ищут следы Гандрена и карты к Кузнице Заклинаний. Перехватите их или устраните в своих казематах. Дварф и его карта уже доставлены в Замок Каменной Пасти, откуда их вскоре переправят ко мне в копья. Не подведите меня. — Неззнар».
В кованом сундуке под столом нашлась вся накопленная грабежами казна Красноклеймённых — увесистые мешочки с золотом и серебром, несколько магических свитков и добротный клёпаный кожаный доспех тонкой работы, укреплённый защитными чарами, который как влитой пришёлся по плечам самому Саю взамен пробитой в двух местах старой куртки.
Сай затянул ремни обновлённой брони, убрал письмо Неззнара за пазуху рядом со шкатулкой с четырьмя самоцветами и бросил последний короткий взгляд в сторону коридора, где на дне узкого колодца остался лишь серебристый пепел учёного из чужого мира.
Счёт в поместье Тресендар был закрыт. Банда Стеклянного Посоха перестала существовать, но победа горчила на языке холодным вкусом потери — а впереди, в лесной глуши, их ждали башни Замка Каменной Пасти и тот, кто подписывался именем Неззнар.
Золото пахло подвальной сыростью и чужим страхом, но когда староста Харбин Вестер с дрожащими щеками отсчитывал монеты на дубовый стол в «Каменном Холме», звякало оно вполне себе ласково.
Финнен сидел на своём любимом высоком табурете у камина, положив заклеенную лютню поперёк колен, и наблюдал, как блестит металл в неверном свете сальных свечей. Награда за избавление Фандалина от Красноклеймённых и разгром гнезда в поместье Тресендар легла посреди столешницы увесистой горкой. Спасённая семья столяра Дендрара уже была дома, тётушка Квеллин с утра прислала им целую корзину горячих пирожков с капустой в счёт обещанной благодарности, а Тобин за стойкой впервые за многие месяцы не вжимал голову в плечи и сам содрал ножом со стены ненавистную красную метку.
Только вот праздновать почему-то никому не тянуло.
Шкатулка из чёрного дерева, та самая, за которую вчера в каменном колодце заплатил жизнью их чудаковатый ушастый книжник Апасний, стояла тут же, у локтя Даларина. На крышке темнел выжженный паук. Внутри на бархате глухо постукивали четыре камня: шпинель, турмалин, коралл и жемчужина.
Пальцы Финнена сами собой перебирали струны, наигрывая тихую портовую песенку про девушку, что ждала моряка, но мелодия то и дело сползала в вязкий, тягучий минор. Казалось, после вчерашнего спуска в казематы и той холодной спирали света, что унесла пепел эладрина сквозь потолок, даже кленовая дека лютни пропиталась подземным холодом.
Даларин молча разделил монеты на пять равных кучек.
Шестую долю воин отделять не стал — просто сдвинул остаток в общий дорожный мешок на припасы. Его левое плечо под кольчугой раз за разом едва заметно дёргалось вверх, ища привычную тяжесть щита: старый сшитый ремнём круг окончательно развалился в подземелье и остался лежать в углу у Тобина, а к новому мечу с птичьей рукоятью на поясе командир ещё не притерпелся.
Карвик мгновенно сгрёб свою кучку длинными пальцами с татуированной монетой на кисти, проверил пару золотых на свой ослепительно белый зуб и спрятал за пазуху быстрее, чем моргнула свеча.
— Скромновато за целую банду и живого колдуна впридачу, — хмыкнул вор, откидываясь на спинку скамьи и косясь на дверь. — Но на первое время сойдёт. Куда теперь, господа хорошие? В бумагах этого покойного бородача со стекляшкой ясно сказано: вашего дварфа Гандрена держат в Замке Каменной Пасти, а где сам этот треклятый замок в лесах прячется — ни одна собака в деревне толком не знает.
— Друид знает, — тихо подал голос Гутрин от дверного косяка. — Тётушка Квеллин утром сказала: на северо-западе, у старых руин Громодеревья, которые засыпало пеплом после извержения горы Хотэноу, бывает старый лесной знахарь Рейдот. Он исходил все чащи вокруг Невервинтера. Если кто и видел тропу к Замку Каменной Пасти или к старым копям — только он.
— Руины Громодеревья, — Финнен тронул струну, и та отозвалась тонким звоном. — А за одно и по пути к лесной роще за Кониберри, где живёт капризная дамочка Агата, которой я обещал подарить серебряный гребень от сестры Грейс. Люблю, когда дела складываются в один куплет.
Орианна, сидевшая ближе всех к очагу, подняла голову от огня. Её хвост беспокойно обвил ножку табурета.
— Мне тоже нужно в ту сторону, — негромко сказала она, поправляя край своего нового красного платья. — Если караванщиков и пленников гоняли по старым северным тропам мимо Громодеревья к побережью, Рейдот мог видеть тех, кто увёл моего брата Зула. Я не успокоюсь, пока не спрошу его.
— Значит, решено, — Даларин поднялся, поправляя перевязь меча «Коготь». — Выходим сейчас, пока распогодилось.
Первый день пути от Фандалина на северо-запад прошёл под глухим шумом соснового бора.
Тропа уходила всё дальше от обжитых ферм в сырую, заросшую буреломом низину, где воздух становился густым и пах болотной прелью. Когда сумерки окончательно сгустились между стволами, остановились на ночлег на сухом пригорке у старого гранитного валуна.
Даларин, Орианна, Гутрин и Карвик, вымотанные двумя днями беспрерывных боёв в подземельях Тресендара, уснули у костра почти сразу, завернувшись в плащи. Первую стражу взяли на себя Сай и Финнен.
Следопыт сидел на плоском камне у самой кромки света, положив длинный лук на колени, и при свете догорающих сосновых сучьев методично натирал воском запасную тетиву. Его лицо под козырьком дорожной кепки казалось высеченным из серого кремня.
Финнен подбросил в огонь сухую шишку, прижал ладонью струны лютни, чтобы не разбудить спящих, и тихо спросил:
— Слышь, Сай... Ты вчера в той яме над ушастым стоял с таким лицом, будто хоронил его уже не первый раз. Откуда ты такой весёлый взялся на нашу голову?
Сай не сразу поднял глаза от тетивы. Воск в его пальцах сделал ещё три ровных прохода по скрученной жиле — вверх, вниз, снова вверх. Только потом он посмотрел в огонь.
— Из приюта на окраине тракта, — ровно, почти без выражения произнёс полуэльф. — Отец у меня из лесных эльфов был. Ушёл в чащу в тот же день, как я родился, оставил матери только имя да острые уши. А когда мать сгорела от лихорадки, меня сдали в казённый барак. Двадцать сирот на две сбитые из гнилых досок лавки и один чугунный котёл пустой баланды на всех.
Финнен перестал вертеть в пальцах колок и притих. Шутить расхотелось.
— Правило там было простое, — продолжал Сай, глядя, как осыпается в золу красный уголёк. — Не принёс к вечеру медяк или охапку дров — ложишься спать с пустым брюхом. В двадцать два года я связался с одним ушлым парнем из старших. Решили ночью выставить придорожную таверну на выезде. Думали, просто возьмём кассу у спящего кабатчика и уйдём лесом.
Пальцы Сая на вощеной нити сжались так, что побелели костяшки под кожаными перчатками.
— На кухню за водой спустилась дочка хозяина. Девчонка совсем, лет шестнадцати. Увидела нас у ларя, набрала воздуху закричать... Мой напарник прыгнул к ней сзади и вогнал кинжал прямо между лопаток. Я стоял в двух шагах. Видел его замах. Мог перехватить руку, мог толкнуть, мог хотя бы крикнуть. Ноги просто приросли к половицам от страха. Я не шевельнулся. А потом побежал в лес один, бросив там и её, и его.
В костре громко стрельнула смоляная ветка. За спиной во сне тихо вздохнула Орианна.
— Трое суток по болотам петлял, пока от голода и холода в буреломе не свалился, — тихо закончил Сай, убирая тетиву в кожаный чехол. — Думал, там и сдохну, и поделом. Меня старый лесной друид вытащил. Выходил травами, дал в руки первый лук, научил читать след и сказал на прощание только одну фразу: «Раз дышишь — значит, ты ещё можешь стать человеком». Вот и проверяю с тех пор. На каждом шагу.
Финнен долго смотрел на спокойный, суровый профиль полуэльфа, потом осторожно тронул одну-единственную струну — самый тёплый, мягкий звук, какой только умела издавать его старая лютня.
— Тот старик дело говорил, братец, — негромко сказал полурослик. — Трус в каменный колодец со шипами за чужим телом первым не прыгает. Спи давай, дальше я один посижу.
На следующее утро лес вокруг старой дороги изменился.
По мере того как они приближались к низинам у реки Невервинтер и предгорьям затихшего вулкана, под ногами вместо мягкого мха всё чаще хрустел серый, слежавшийся с прошлых десятилетий вулканический пепел, перемешанный с торфяной грязью. Деревья здесь росли кривые, чахлые, с почерневшей корой, а в стоячих придорожных болотцах вода отдавала тухлым илом.
Сначала Финнен решил, что тонкий, противный писк в кустах ольхи ему мерещится с недосыпа.
Но уже через секунду Сай резко вскинул руку, срывая с плеча лук, а Гутрин коротко бросил:
— Стриги! К спинам, закрывайте шеи!
Из дупла трухлявого вяза и густых зарослей камыша над трясиной с омерзительным, сверлящим уши жужжанием взметнулась целая туча тварей. Каждая была размером с крупную ворону: четыре кожистых, перепончатых крыла, раздутое бурое брюшко, четыре цепкие лапки с крючьями и длинный, тонкий, как сапожное шило, костяной хоботок, жадно ищущий тёплую плоть.
Не меньше десятка кровососов камнем упали с ветвей прямо на идущих по узкой гати людей!
— Ах вы ж комарики переростки! — заорал Финнен, уворачиваясь от пикирующей сверху твари и наотмашь отбивая её грифом лютни.
Две стриги с лёту вцепились клещами в плечо и шею шедшего впереди Даларина — костяные хоботки со скрежетом пробили кожаный поддоспешник в щелях кольчуги, и брюшки паразитов мгновенно начали наливаться тёмной кровью. Ещё одна тварь впилась в предплечье Карвика, заставив вора взвыть и выхватить кинжал.
Сай бил без промаха, сбивая налету двоих кровососов у лица Орианны. Сама тифлинг с коротким вскриком стряхнула с подола платья третью тварь и сожгла её в воздухе росчерком огненных искр, от чего над болотом тут же завоняло палёным хитином и горелой кровью.
Даларин одной рукой сорвал с шеи насосавшуюся стригу, раздавил её каблуком в пепле, а вторую срубил лезвием «Когтя» прямо со своего наплечника. Остатков стаи смела короткая ударная волна Гутрина, впечатавшая крылатую нечисть в стволы ольхи.
— Проклятое место, — сплюнул в серую грязь бледный Карвик, зажимая ладонью глубокий кровоточащий прокол выше запястья. — Ещё немного, и эти твари выпили бы нас досуха раньше, чем мы дойдём до ваших руин.
— Терпи, Белозуб, сейчас подлатаем, — Финнен тронул струны, напевая короткий, бодрящий куплет старой дорожной песни; под тёплым перебором лютни рваные проколы на шее Даларина и руке вора перестали сочиться кровью, стягиваясь тонкой розовой кожицей.
Но едва они прошли ещё полмили вверх по каменистому подъёму, где дорога петляла между поросшими кустарником холмами, земля под босыми ступнями Финнена глухо, тяжело вздрогнула.
Раз. Другой. Третий.
Из-за поворота тракта, ломая на ходу сухие кусты орешника, вывалилась огромная, сутулая фигура.
Огр.
Ростом почти в две человеческие сажени, с бугристой жёлто-серой шкурой в застарелых рубцах, плоской челюстью с кривыми жёлтыми клыками и маленькими, налитыми бешенством свиными глазками. На бёдрах великана болталась вонючая связка невыделанных звериных шкур, а в огромной, как пивной бочонок, лапе он тащил вывороченный с корнем и утыканный стальными костылями дубовый кряж. Бок гиганта был свежо распорот чем-то острым и обожжён, отчего тварь была зла вдвойне.
Увидев на тропе пятерых путников, огр утробно зарычал, пуская по подбородку густую слюну, и перехватил дубину двумя руками.
— Назад за камни! — рявкнул Даларин, выхватывая «Коготь» и по старой памяти вскидывая пустую левую руку, где больше не было щита.
— Стойте! Не стреляйте секунду! — Орианна вдруг выступила на полшага вперёд, подняв свой чешуйчатый посох.
Глубоко вдохнув, девушка заговорила — но не на общем языке. С её губ сорвались гортанные, резкие, перекатывающиеся как раскалённые угли в жаровне звуки древнего инфернального наречия, которое жило в её крови с самого рождения. В её голосе звенела властная угроза и требование уступить дорогу тем, кто несёт в себе пламя древних владык.
Огр на миг опешил, застыв посреди дороги и тупо моргая маленькими глазками на хрупкую алую фигурку с рогами и хвостом. Он явно узнал тяжёлую инфернальную интонацию, которой иногда пользовались высшие эмиссары Чёрного Паука в предгорьях.
Но голод и боль в обожжённом боку пересилили страх.
Великан яростно замотал башкой, взревел во всю глотку: «Мясо!» — и с пугающей для такой туши быстротой ринулся прямо на них!
Удар окованного железом дубового кряжа обрушился сверху вниз туда, где секунду назад стоял Даларин. Каменная крошка и комья мёрзлой глины брызнули во все стороны. Воин успел уйти перекатом вправо и на подъёме вогнал «Коготь» огру в толстое бедро, но великан, даже не заметив раны, обратным махом свободной лапы наотмашь зацепил Даларина по нагруднику!
Кольчуга зазвенела, воина оторвало от земли и швырнуло спиной на придорожный валун. Дыхание со свистом вылетело из его груди.
— Эй, гора немытая, гляди сюда! — звонко выкрикнул Финнен, выскакивая на пригорок и с силой ударяя по струнам. — Даларин, вставай, эта туша валится на левую ногу! Сай, бей под ключицу, где шкура тоньше!
Быстрая, яростная мелодия лютни сплелась с бардовским словом, вливая в сбитого с ног воина новую волну горячей злости и выдержки, а края его разбитой губы и ушибленной груди тут же омыло целебным теплом песни.
Даларин с рыком вскочил с камня как ни в чём не бывало.
В ту же секунду Сай вогнал две стрелы подряд точно в указанную Финненом щель между шейными буграми огра, Карвик, зайдя из кустов со спины, полоснул великана обоими кинжалами под коленями, подрезая сухожилия, а Гутрин в облике огромного бурого медведя с разгону ударил пошатнувшуюся тушу в грудь!
Огр с оглушительным грохотом рухнул на одно колено, выронив дубину. Орианна не упустила мига — три ослепительные огненные нити сорвались с её пальцев и ударили великану прямо в оскаленную пасть и грудь, а подскочивший Даларин двуручным хватом вогнал меч с птичьей рукоятью по самую гарду в бычью шею чудовища.
Огромная гора плоти тяжело завалилась набок, сотрясая дорогу, и затихла в клубах серой пепельной пыли.
К окраинам разрушенного Громодеревья они вышли уже в густых сумерках.
Деревня впереди выглядела как кладбище: покосившиеся каменные стены без крыш, почерневшие от давнего огня печные трубы, затянутые бурьяном и колючим кустарником улочки, а над всем этим на вершине крутого холма темнел силуэт старой круглой башни с проломленным куполом.
Входить в мёртвые развалины на ночь глядя Даларин запретил — лагерь разбили в ста шагах от бывшей околицы, в ложбине под защитой старых каменных межевых стен.
После боя с огром и дневного перехода все валились с ног. Даже Карвик не стал пересчитывать монеты, а просто рухнул у тлеющих углей, накрыв голову красным плащом. Сай и Гутрин затихли у камней, Даларин сидел вполоборота к дороге, положив ладонь на «Коготь».
Финнен уже собирался укладываться, подложив под щёку свёрнутую куртку, когда его взгляд упал на сидевшую поодаль у поваленного ствола Орианну.
С девушкой творилось что-то неладное.
Она сидела неестественно прямо, глядя широко раскрытыми янтарными глазами в чёрную пустоту за деревьями, где на холме высилась разрушенная башня. Её хвост не двигался — застыл струной вдоль камня. Пальцы обеих рук вцепились в колени с такой силой, что костяшки казались выточенными из мела, а ногти вытянулись в тёмные драконьи когти, прорывая сукно нового платья.
Она не смотрела на лес. Она слушала.
Губы тифлинга беззвучно, судорожно шевелились в темноте, отвечая кому-то, кого в этом лесу не было, а из её правой ноздри по верхней губе медленно ползла тонкая тёмная струйка крови.
— Орианна? — совсем тихо, чтобы не разбудить Карвика, позвал Финнен, приподнимаясь на локте. — Рыжая, ты чего?
Девушка резко вздрогнула всем телом, будто вынырнула из ледяной проруби. Вытерла кровь под носом тыльной стороной ладони, торопливо спрятала руки в складки подола и натянуто, чужими губами улыбнулась:
— Ничего, Финнен. Просто... устала с дороги. И воздух здесь тяжёлый, от пепла голова кружится. Ложись спать.
Она отвернулась к стене и натянула одеяло до самых рогов.
Финнен медленно опустился обратно на куртку, глядя на темнеющий за ветвями силуэт башни Громодеревья. Шутка про тяжёлый воздух так и не слетела с его языка. Музыкальный слух обмануть было трудно: он не знал, какая именно буря поёт сейчас внутри этой хрупкой девчонки с драконьей кровью, но фальшивую ноту чужого страха слышал за версту.
И то, что ждало их завтра в этих серых от пепла развалинах, явно собиралось дирижировать без всякой жалости.
Ночь у границ Громодеревья стояла глухая, без единого звериного шороха в кустах, пока ровно в полночь воздух вокруг потухающего костра вдруг не переменился.
Сай, дежуривший у старой межевой стены с луком на коленях, почувствовал это кожей раньше, чем увидел. Едкая болотная сырость и запах вулканического пепла исчезли за один вдох. Потянуло чистым январским морозом, свежей сосновой хвоей и мандариновой коркой — запахами, которых в этой прогнившей низине просто не могло существовать.
С тёмного неба, пробиваясь сквозь голые кроны мёртвых вязов, бесшумно повалил крупный, пушистый снег.
Сай бесшумно приподнялся с камня, кладя пальцы на тетиву. Но стрелять было не в кого: по свежему белому насту прямо к их стоянке, опираясь на высокий резной посох с серебряным навершием, шагал невысокий, кряжистый старик в длинной, подбитой белоснежным мехом красной шубе и с окладистой седой бородой до самого пояса. За его плечами висел туго набитый холщовый мешок.
Дед Мороз.
Сай не верил в детские сказки — в приюте на окраине тракта зимние праздники отличались от будней только тем, что замёрзшую баланду приходилось откалывать ложкой от краёв котла. Но старик перед ним был абсолютно реален: его валенки не оставляли следов в пепле, а от добродушного румяного лица и прищуренных глаз веяло такой древней, спокойной и светлой мощью, что даже чуткий ко всякой угрозе Гутрин, мгновенно открывший глаза у корней дерева, не потянулся за дубинкой.
Амулет на груди Гутрина сам собой отозвался мягким, тёплым изумрудным свечением, приветствуя гостя.
— Хо-хо, не спится вам в такой глуши, ребятушки, — негромко, басовито прогудел Дед Мороз, подходя к кострищу и одним движением варежки заставляя угасшие угли вспыхнуть чистым, бездымным золотистым пламенем. — Далеконько вы забрались от тёплых печей. Но ничего, старик про вас не забыл.
Проснулись все — без обычной тревожной суеты, словно само присутствие старика снимало с плеч усталость и настороженность. Орианна во все глаза смотрела на серебряный платиновый отблеск на его посохе, безошибочно узнавая благословение того, кому молилась с детства, а Карвик на всякий случай спрятал руки с татуированной монетой за спину.
Дед Мороз развязал тесьму своего мешка.
Первым делом он достал тяжёлый кулёк из вощёной бумаги, перевязанный алой лентой, и протянул Орианне: внутри оказались настоящие медовые леденцы, орехи в глазури и засахаренные ягоды. Тифлинг прижала кулёк к груди с такой детской, искренней радостью, какой Сай на её лице ещё не видел.
Затем старик обернулся к поднявшемуся Даларину и вручил ему небольшую резную шкатулку из тёмного дерева с серебряными наугольниками.
— С виду мала, служивый, а внутри места хватит на добрый обоз, — усмехнулся Дед Мороз, похлопав воина по латному плечу. — Магический ларец без дна. Что ни положишь — веса не прибавит. Может, ещё чего для души попросишь?
Даларин, растерявший всю свою командирскую суровость, бережно принял диковинную шкатулку и после секундного раздумья негромко попросил:
— Веточку омелы, дедушка. Зелёную. Как дома над порогом вешали.
Старик тепло улыбнулся в бороду и тут же вынул из рукава свежую, словно только что срезанную веточку с жемчужно-белыми ягодами, пахнущую весенним лесом. Гутрин, сидевший рядом, с тихим уважением коснулся живых листьев кончиками пальцев: в этом мёртвом краю живой росток омелы был дороже золота.
А напоследок Дед Мороз протянул им старинный пергаментный свиток с заклинанием «Света». Когда Даларин развернул пергамент и коснулся им широкого лезвия своей тяжёлой боевой секиры, воздух вокруг металла тонко зазвенел: письмена сошли с бумаги прямо в воронёную сталь, покрывая обух и кромку секиры вязью древних рун, которые мягко, ровно засветились в темноте холодным серебристо-голубым сиянием.
Когда Сай моргнул, отводя взгляд от ярких рун, у костра уже никого не было. Лишь на камне лежали несколько хвойных иголок, а вокруг лагеря белел чистый, нетронутый снег.
Утро началось с обмана.
Снег, выпавший за ночь вокруг их лощины, ещё не успел растаять на сером вулканическом пепле и лежал на камнях пушистыми шапками. Сай уже затянул ремни колчана и проверял подгонку кожаных перчаток, а Гутрин вполголоса переговаривался с Финненом у остывшего кострища, когда Даларин вышел на середину тропы, разминая плечи и любуясь тем, как играют на утреннем свету новые руны на его секире.
Орианна, дожевывавшая последний медовый леденец за спиной воина, вдруг хитро прищурила свои янтарные глаза, наклонилась к сугробу на камне и быстро слепила за спиной плотный белый ком.
— Даларин, берегись! — звонко, с неподдельным ужасом в голосе вскрикнула она, указывая пальцем в серое небо над соснами. — Сверху! Дракон!
Воин мгновенно развернулся на каблуках, срывая с плеча светящуюся секиру и сгибаясь в боевой стойке:
— Где?! В укрытие!..
Пушистый снежок со смачным хлопком врезался ему точно в середину кольчужного нагрудника, обсыпав колючей снежной пылью подбородок и усы.
На секунду в лагере повисла тишина — а потом Финнен захохотал так, что едва не выронил лютню, Карвик прыснул в кулак, а сама Орианна со смехом отскочила за широкую спину Гутрина, выставляя вперёд ладони:
— Прости, командир, но у тебя было такое важное лицо!
Даларин медленно смахнул снег с бороды, грозно сдвинул брови, но уже через миг сам сгрёб с валуна горсть снега и запустил вдогонку уворачивающемуся полурослику.
Сай стоял у края тропы, прислонившись плечом к сосне, и смотрел, как они перекидываются снегом на пороге мёртвого города. Уголки его сухих губ дрогнули в короткой, почти незаметной улыбке. Ремни на груди сидели туго. А пока рядом смеялись те, кого он прикрывал со спины, даже эта выжженная земля казалась чуть менее враждебной.
Улыбки погасли за первым же разрушенным забором Громодеревья.
Снег не переступал черту околицы — внутри самой деревни земля оставалась сухой, буро-серой от старого пепла и неестественно тёплой, будто под гнилыми погребами до сих пор тлел подземный жар. Сай шёл первым, взяв лук на изготовку, а рядом с ним, ступая почти невесомо и едва касаясь подошвами мёртвой травы, двигался Гутрин.
Следопыт считал сектора: дом слева с провалившейся стропильной балкой — четырнадцать шагов; каменный колодец справа, затянутый бурым плющом, — восемь; впереди у перекрёстка улица сужается до трёх локтей между обвалившимися стенами. Ни птиц, ни ветра в сухих кронах.
Гутрин остановился у покосившегося плетня и опустился на одно колено, приложив ладонь с тёмными линиями татуировок прямо к растрескавшейся почве. Его брови сошлись на переносице.
— Лес вокруг не умирал сам, — тихо сказал друид, поднимаясь и вытирая пальцы о кожаную куртку. — Корни внизу отравлены ядовитым дыханием с того холма, где стоит башня. А кусты у стен... они не спят. Они смотрят на нас.
Сай мгновенно перевёл прицел на густые заросли сухого, колючего кустарника у развалин пекарни.
Мёртвый хворост шевелился против ветра.
С сухим, похожим на треск ломаемых пальцев звуком сплетения корней и колючих ветвей отделились от стены, складываясь в уродливые, приземистые человекоподобные фигурки из гнилого дерева с острыми шипами вместо когтей. А в ту же секунду из тёмных дверных проёмов соседних лачуг, тяжело волоча ноги и осыпая на землю серую корку старой сажи, повалили распухшие, полусгнившие мертвецы.
Пепельные зомби и живые кусты. Шесть слева, четверо из проулка, ещё пятёрка тварей из хвороста под ногами.
— К стене спиной, не давать обходить! — коротко скомандовал Сай, спуская тетиву.
Первая стрела прошила глазницу ближайшего мертвеца, но когда Даларин с размаху разрубил светящейся рунами секирой второго зомби пополам, из гнилой грудной клетки трупа с глухим хлопком вырвалось плотное, удушливое облако едкого серого пепла, забивая глаза и лёгкие!
Даларин закашлялся, отступая на шаг, а из пепельной завесы прямо к ногам Финнена и Карвика бросились колючие кусты-страшилища, целясь шипами в сухожилия.
И здесь в бой вступил Гутрин.
Друид не стал тратить время на клинки — его зелёное ожерелье вспыхнуло ярким изумрудом, он с силой ударил основанием ладони о каменную мостовую, и по переулку прокатилась мощная, гудящая ударная волна. Воздушный таран разом сдул удушливое облако пепла, а трёх колючих древесных тварей с хрустом размолотил в мелкую щепу о каменный фундамент!
Следом Гутрин выбросил руку к наседающим из проулка мертвецам, накрывая их клубящимся зелёным облаком едкого болотного яда, и перехватил ясеневую дубинку, плечом к плечу с Карвиком и Саем добивая прорвавшихся зомби короткими, хладнокровными ударами по черепам. Орианна одним росчерком огня обратила оставшиеся живые кусты в пылающие факелы, а через минуту последний мертвец рухнул к ногам отряда с двумя стрелами Сая в шейных позвонках.
Единственный дом в западной части деревни, сохранивший целую черепичную крышу и крепкие ставни, прятался под сенью старого, кряжистого ясеня.
Когда Гутрин постучал в обитую железом дверь условным лесным стуком, засов внутри отодвинулся, и на пороге показался худощавый седобородый старик в потёртом плаще из волчьей шкуры и с суковатым посохом в руке.
Рейдот.
Старый друид окинул пришельцев цепким взглядом из-под кустистых бровей, задержавшись на светящихся татуировках и ожерелье Гутрина, и жестом велел им заходить внутрь, быстро запирая за ними дверь на два оборота.
— Шумите на всю округу, как стадо кабанов в буреломе, — проворчал Рейдот, усаживаясь у низкого стола, заваленного сушёными травами и берестяными свитками. — Хорошо хоть пепельных мертвяков у колодца проредили, а то за водой выйти нельзя.
Гутрин шагнул к столу, положив ладонь на край грубо тёсаной доски:
— Братья леса говорили, ты следишь за этими руинами, Рейдот. Мы видели больную землю и слышали запах с холма.
— Больше, чем просто запах, парень, — мрачно кивнул старый друид, глядя на младшего собрата с угрюмым пониманием. — В круглой башне на вершине холма с прошлой луны свил себе гнездо молодой зелёный дракон — Веномфанг. Хитрая, ядовитая бестия. А внизу у подножья, в уцелевшем доме, ещё и шайка каких-то полоумных в чёрных плащах да масках крутится — поклоняются ему, как божеству, подарки носят.
— Мы ищем Замок Каменной Пасти и старые копи Пещер Морского Эхо, — прямо сказал Сай, подходя к столу. — Тётушка Квеллин в Фандалине сказала, что ты знаешь все лесные тропы.
Рейдот прищурился, поскрёб седую щетину и вытащил из-под кипы трав кусок добротного пергамента с углем.
— Знаю я, где этот гнилой замок в чаще прячется — гоблины с багбирами там каждую ночь костры жгут, служат какому-то подземному хозяину, — старик несколькими точными штрихами набросал на пергаменте изгиб реки, лесные засеки и поставил жирный крест в глубине Невервинтерского леса. — Вот вам дорога к крепости Чёрного Паука и старым рудникам. Только если вы сейчас сунетесь наверх к башне — глядите в оба: склоны у подножья облюбовали гигантские пауки, которых приманила драконья падаль.
Перед тем как выпустить их за порог на верхнюю тропу, Гутрин и Рейдот переглянулись.
Молодой друид подошёл к Орианне, чьё тонкое красное платье оставалось самой уязвимой мишенью для клыков и когтей, коснулся своим амулетом её плеча и тихо прошептал слова лесного заговора. Под пальцами полуэльфа по коже и рукавам девушки пробежала тёмно-коричневая рябь: мягкая ткань и открытые предплечья мгновенно уплотнились, обретая фактуру и прочность вековой дубовой коры.
— Держит удар не хуже кольчуги, — коротко пояснил Гутрин. — На час хватит.
Подъём к круглой башне на холме вёл через узкую теснину между двумя разрушенными каменными амбарами.
Сай заметил белёсые канаты в ветвях старых яблонь на шестом шаге, но липкая сеть была натянута хитро — прямо под слоем осыпавшегося со стен плюща и серого пепла.
Шедший впереди с рунной секирой Даларин шагнул через поваленную балку — и его сапоги разом увязли в толстом, пружинящем ковре клейкой паутины! Воин рванулся было назад, но сверху с прогнивших стропил амбара на его плечи и руки тут же обрушился второй липкий полог, намертво спеленав локти и приклеив древко секиры к кольчуге.
И в ту же секунду с крыш обоих амбаров с сухим, дробным перестуком хитиновых лап вниз скользнули четыре огромные чёрные тени.
Гигантские пауки — каждый размером с доброго телёнка, с лоснящимися волосатыми брюхами, гроздьями тусклых чёрных глаз и кривыми серпами жвал, с которых капала прозрачная, маслянистая слюна.
Первая тварь прыгнула прямо на грудь запутавшегося в сети Даларина, но воин яростным рывком выставил вперёд колено и зубами полоснул по паучьей лапе, пока Гутрин сбоку не перехватил зверя ударом дубинки по головогруди, отбрасывая его от командира и перерубая кинжалом липкие нити на руках бойца.
Второй паук метнулся с крыши на Орианну — его острые жвалы со скрежетом ударили девушку в плечо, но не смогли прокусить наложенную Гутрином «Дубовую кору» и бессильно скользнули по затвердевшей поверхности, а в ответ тифлинг в упор сожгла тварь веером огненных нитей!
Сай всадил две стрелы подряд в глазной узел третьего хищника, пригвоздив его к стене амбара.
Но четвёртый паук, бесшумно спустившись по паутинной нити из слепой зоны за углом каменной кладки, атаковал с фланга Карвика.
Вор успел вскинуть оба кинжала и распороть твари брюхо снизу вверх, обдав себя зловонной сукровицей, однако в предсмертной судороге гигантский паук сомкнул кривые серпы жвал на правом предплечье полуэльфа — прямо выше его татуированной монеты!
Хрустнула пробитая кожа. Карвик коротко, сквозь стиснутые зубы вскрикнул, отбивая издыхающую тушу сапогом, сделал два неверных шага назад — и тяжело рухнул в пепел на оба колена.
Сай оказался рядом через два удара сердца, на ходу разрезая ножом рукав куртки вора.
Рана выглядела скверно: два глубоких рваных прокола мгновенно набрякли чернильной, почти чёрной синевой, которая прямо на глазах ползла по вздувшимся венам от запястья к локтю и плечу. Карвик хватал ртом воздух, его зрачки расширились во всю радужку, белозубый оскал свело судорогой, а затылок тяжело запрокинулся на подставленное колено Гутрина. Дыхание становилось поверхностным и рваным — паучий яд парализовывал лёгкие.
— Двадцать секунд до остановки сердца, — жёстко отрубил Сай, зажимая пальцами артерию выше локтя. — Гутрин, Орианна — живо!
Гутрин прижал к ране пучок размятых кореньев из своей сумы, оттягивая первую волну судорог, а рядом на колени в серую грязь прямо перед умирающим вором упала Орианна.
Карвик сквозь мутную пелену бреда увидел склонившуюся над ним девушку-тифлинга, чьи ладони уже разгорались ярким серебристо-золотым светом молитвы. Инстинктивный ужас перед любой магией заставил вора слабо дёрнуться и прохрипеть побелевшими губами:
— Не... не трогай... сожжёшь...
— Молчи, дурак, я не тот маг! — сквозь слёзы злости и упрямства крикнула Орианна и обеими ладонями накрепко обхватила его почерневшую руку, пока Гутрин удерживал плечо плута на земле.
Она вложила в этот призыв к Бахамуту всё, что у неё оставалось.
Сай видел, как по лицу Орианны градом катится пот, как дрожат её покрытые древесной корой руки, пропуская сквозь себя чужую смертельную отраву. Под мягким, пульсирующим светом её ладоней чернильная синева на венах Карвика дрогнула, остановилась у самого плеча, а затем медленно, дюйм за дюймом, начала бледнеть и отступать обратно к проколам, выходя наружу каплями мутной, обезвреженной сукровицы.
Карвик судорожно, во всю грудь всхлипнул, втягивая воздух, и закашлялся. Смертельная бледность сошла с его скул, пальцы на руке снова обрели чувствительность.
Он долго смотрел снизу вверх на тяжело дышащую, осунувшуюся Орианну, которая только что вытащила его с того света той самой силой, за которую он вчера грозился перерезать ей горло, — и впервые не нашёл ни единого циничного слова. Только молча отвёл взгляд к земле и коротко, едва заметно кивнул ей.
Сай поднялся с колена, вытер лезвие ножа и посмотрел вверх по очищенному от паутины склону. В пятидесяти шагах над ними, окутанная клубами ядовито-зелёного пара, возвышалась круглая каменная башня Веномфанга.
У подножия холма воздух пах едким хлорным паром, гнилой листвой и чужим безумием.
Орианна стояла за углом полуразрушенного каменного дома в пятидесяти шагах от подъёма к круглой башне и растирала ладонями предплечья. Наложенная Гутрином «Дубовая кора» уже сошла, вернув её алой коже привычную мягкость, но внутри, под самыми рёбрами, кровь с каждой минутой густела и нагревалась, точно смола в раскалённом котле.
Наверху, за проломленным куполом старой твердыни, дышал дракон.
Она не видела его, но чувствовала каждое движение его огромной грудной клетки собственным пульсом. И в такт этому тяжёлому, неторопливому дыханию на самом дне её разума сладко и властно шевелился пятиголосый шёпот Тиамат:
«Слышишь его, маленькая искра? Чистая зелёная кровь... Моя плоть, моё дыхание. Поднимись к нему. Склони рога. Оставь этих слабых двуногих на камнях — мы с ним примем тебя как сестру...»
Орианна до белизны сжала пальцы на чешуйчатом древке посоха. Когти на руках заострились сами собой, царапая дерево.
— Замолчи, — беззвучно, одними губами велела она темноте внутри себя.
Сай, прильнувший к трещине в заколоченном ставне усадьбы, бесшумно отступил назад и поднял четыре пальца:
— Четверо внутри. Чёрные плащи, кожаные маски в виде драконьих морд, кривые сабли. Те самые поклонники змея, о которых говорил Рейдот. Готовят сундук с дарами к подъёму.
— Если поднимем шум у крыльца — ящер сверху услышит лязг железа раньше, чем мы добежим до лестницы, — тихо проговорил Даларин, перехватывая поудобнее светящуюся рунами секиру. — Надо брать их тихо.
— Оставьте разговорную часть профессионалу, — шепнул Финнен, поправляя ремень заклеенной лютни, и подмигнул Орианне. — Сейчас я им спою такую колыбельную, что они сами нам свои плащи отдадут и ещё сапоги почистят.
Когда дверь ветхого дома скрипнула под плечом Даларина и трое культистов в чёрных капюшонах вскочили из-за стола, хватаясь за эфесы сабель, Сай и Гутрин в два глухих удара спеленали двоих у порога, Карвик рукоятью кинжала вырубил третьего у печи, а на четвёртого — долговязого детину в рогатой полумаске, который уже открыл рот для пронзительного крика тревоги, — в упор уставился Финнен.
Полурослик с силой рванул струны. От волнения и близости драконьего логова бард вложил в плетение «Очарования» втрое больше сырого напора, чем требовалось для обычного человека.
Звук лютни не просто поплыл по комнате — он с сухим, звонким щелчком врезался долговязому культисту прямо в переносицу, будто невидимая струна лопнула внутри его черепа.
Крик застрял у человека в горле. Глаза под прорезями кожаной маски сначала разъехались в разные стороны, потом подёрнулись совершенно пустой, младенческой поволокой, а с уголка рта на чёрный воротник потекла тонкая ниточка слюны. Сабля со стуком выпала из ослабевших пальцев.
Долговязый блаженно, во весь рот улыбнулся Финнену и глухо прогукал:
— Угу-у...
Финнен опустил руку со струн и виновато почесал в затылке:
— Ох ты ж... Кажется, я малость перетянул колок. Эй, приятель, тебя как звать-то?
Человек радостно закивал головой, глядя на барда с собачьей преданностью, и снова выдал:
— Сть-ю-у...
— Ну вот, знакомьтесь — это Стью, — развёл руками полурослик под тяжёлым взглядом Даларина. — Теперь он наш самый верный поклонник. Правда, считать дальше одного вряд ли сможет, зато шуметь точно не станет!
Карвик тем временем уже запустил руки в окованный жестью ларец на столе, который культисты готовили для подношения Веномфангу. Вор выудил со дна бархатный мешочек, развязал шнурок и высыпал на ладонь три крупных, чистой воды бриллианта.
Но стоило гранёным камням оказаться на воздухе вблизи драконьего холма, как внутри их холодных граней вдруг вспыхнул тусклый, пульсирующий зелёный огонёк — отголосок наложенной культистами привязки.
Карвик мгновенно переменился в лице. Словно обжёгшись о раскалённый уголь, плут с глухим проклятием отбросил светящиеся камни обратно в ларец и вытер ладонь о штаны, косясь на зашитые шрамы своих ушей.
— Колдовская пакость, — процедил он сквозь зубы. — Сами тащите эту дрянь, я её в карман не положу.
— Это наш пропуск наверх, — сказала Орианна, поднимая с пола один из снятых с пленников длинных чёрных плащей с остроконечным капюшоном и драконьей полумаской. — Переодеваемся в их тряпьё. Я, Даларин и Сай пойдём в открытую — скажем змею, что принесли дань и привели свежих пленников на заклание. А вы трое прикроете из тени.
По дороге к башне оставалось лишь одно препятствие — старая каменная караулка у самого начала крутой тропы, откуда сквозь проломленную стену доносилось глухое шарканье и утробное рычание запертых там пепельных зомби. Оставлять полдюжины мертвецов у себя за спиной на случай бегства было самоубийством.
— Через дверь не пойдём — навалимся сверху и с пролома, — тихо решил Гутрин, оценив узкую дыру в каменной кладке на высоте человеческого груди.
Друид коснулся своего зелёного ожерелья. Вспыхнул изумрудный свет, и вместо полуэльфа на мёртвую траву опустился огромный, мохнатый чёрный паук размером с бочку — точная копия тех тварей, что недавно едва не отправили Карвика на тот свет.
Вора заметнопередёрнуло, но Гутрин-паук уже бодро вскарабкался по шершавой стене и смело сунул головогрудь с восемью глазами в узкий каменный пролом казармы, намереваясь спрыгнуть мертвецам на головы.
Передние четыре лапы прошли внутрь легко. А вот раздутое, круглое паучье брюхо со скрежетом вошло в каменную щель — и намертво заклинило между двумя обвалившимися глыбами известняка!
Снаружи торчали только четыре задние мохнатые лапы и отчаянно дёргающийся паучий зад, а изнутри караулки тут же донёсся возмущённый хрип потревоженных зомби, которые принялись хватать застрявшего в стене друида за передние жвалы.
— Да чтоб меня покрасили! — сдавленно прыснул Финнен, хватаясь за живот. — Глядите, наш грозный дух леса застрял кормой в форточке!
— Не стой столбом, толкай давай! — шикнул на него Карвик, хотя его собственные белозубые челюсти разъехались в неудержимой ухмылке.
Даларин и Сай вдвоём навалились плечами на упругое мохнатое брюхо друида. Раздался глухой звук вылетающей из бутылки пробки — Гутрин вместе с грудой кирпичей кубарем ввалился внутрь казармы, прямо на головы опешившим мертвецам, а следом в выбитую дверь ворвались остальные. За две минуты без лишнего шума и колдовских взрывов секира Даларина и клинки Сая уложили всех пятерых зомби обратно в пыль.
Натянув поверх брони чёрные плащи культистов и надвинув на лица кожаные маски с узкими прорезями для глаз, они начали подъём к башне.
У самого входа Финнен взял за плечо Карвика и тихо пропел над его ухом и над собой сложное, переливчатое созвучие «Невидимости». Силуэты полурослика и вора пошли прозрачной рябью, словно воздух над горячими углями, и полностью растворились на фоне серых камней — лишь лёгкий скрип гравия выдавал их шаг.
Орианна глубоко вздохнула, поправила в руках ларец с бриллиантами и первой шагнула под свод круглой башни.
Внутри было сумрачно, сыро и невыносимо душно от тяжёлого, сладковато-едкого запаха хлора, старой крови и прелой хвои.
Верхний этаж и половина деревянных перекрытий давно обрушились, превратив башню в высокий каменный колодец, залитый сверху мутным серым светом из огромной пробоины в куполе. Вдоль стен темнели четыре массивные каменные колонны, увитые мёртвым плющом, и узкая винтовая лестница, уходящая на уцелевший карниз.
А в самом центре зала, свернув массивное чешуйчатое тело кольцом вокруг груды краденого серебра, позеленевших кубков и обглоданных костей, лежал Веномфанг.
Он был великолепен и ужасен одновременно. Крупная, величиной с хорошую крестьянскую избу туша, покрытая плотной чешуёй цвета тёмного болотного изумруда, которая переливалась при каждом вдохе маслянистым блеском. Вдоль хребта до самого кончика длинного хвоста тянулся высокий зубчатый гребень, широкие перепончатые крылья были полусложены за спиной, а на узкой рогатой голове горели два огромных глаза цвета расплавленного золота с вертикальными зрачками.
При виде вошедших в чёрных масках фигур дракон медленно приподнял голову на гибкой шее. Из его ноздрей вырвались две тонкие струйки зеленоватого едкого пара, от которых камень под лапами тихо зашипел.
«Поклонись ему! — неистово, в пять захлёбывающихся от восторга голосов взревела Тиамат в висках Орианны, так что перед глазами поплыли багровые круги. — Назови своё имя! Отдай ему этих мясных кукол и прими благословение стаи!»
Сердце Орианны колотилось о рёбра, как пойманная птица. Под кожей жгло нестерпимым огнём, пальцы на ларце дрожали, но она заставила себя сделать шаг вперёд и склонить голову в притворном поклоне культистки. За её спиной со связанными для вида запястьями замерли Даларин, Сай и Гутрин, а две невидимые тени — Финнен и Карвик — бесшумно скользнули вправо и влево вдоль колонн, обходя дракона с флангов.
— Великий Веномфанг... — голос Орианны под кожаной маской прозвучал глухо и чуть надтреснуто. — Мы принесли тебе дары из нашего убежища и привели новых рабов...
Золотые глаза зелёного дракона сузились.
Он не смотрел на ларец с бриллиантами. Его раздвоенный фиолетовый язык длинно выскользнул из зубастой пасти, пробуя воздух на вкус. Дракон смотрел прямо сквозь маску Орианны — туда, где под алой кожей тифлинга клокотала древняя драконья кровь. В его взгляде не было глупой ярости зверя; в нём светился холодный, насмешливый, тысячелетний расчёт хищника, разгадавшего детскую уловку за версту.
Ноздри Веномфанга широко раздулись, втягивая запах лютни, ружейного масла и чужого страха со стороны боковых колонн, где крались невидимки.
— Жалкие лжецы в чужих шкурах, — низкий, рокочущий, как обвал в горах, голос дракона заполнил всю башню до самого купола. — Вы думали обмануть меня стекляшками и дешёвым пологом иллюзии, когда от вас за милю разит свежей кровью моих пауков?
Веномфанг даже не шевельнулся с места — он просто коротко, во всю ширь раззявил усеянную кривыми клыками пасть и выдохнул.
Не в стоявших у дверей Орианну и Даларина.
Он ударил прицельно по правой стороне зала и винтовой лестнице — точно туда, где за колоннами в невидимости затаились Финнен и Карвик!
Из драконьей глотки под чудовищным давлением вырвался плотный, ревущий вал ядовито-зелёной кислоты и едкого хлорного тумана. Струя ударила в каменные колонны и пол с такой силой, что вековой известняк затрещал, поплыл, как горячий воск, и зашипел густой, пузырящейся пеной. В воздухе нестерпимо, до рези в глазах и кровавого кашля в горле ударило кислым уксусом и смертельным ядом!
Орианну взрывной волной ядовитого пара отбросило спиной к дверному косяку. Маска слетела с её лица.
А там, у дальней колонны и основания лестницы, марево невидимости мгновенно лопнуло, смытое кислотным ливнем.
Первым из клубов шипящего зелёного тумана показался Финнен. Он попытался закрыться руками за выступом колонны, но едкий поток захлестнул его с головой. Края его заклеенной лютни обуглились и почернели, струны с жалобным звоном лопнули все разом, а сам полурослик, объятый дымящимися парами разъедающей плоть кислоты, без единого крика рухнул лицом на расплавленный камень.
В трёх шагах от него у оплавленных ступеней лестницы на колени упал Карвик.
Вор пытался отпрыгнуть за притолоку, когда второй язык зелёного облака ударил ему прямо в спину и затылок. Одежда на его плечах мгновенно истлела, грудь судорожно дёрнулась в попытке вдохнуть выжженный ядом воздух — и Карвик тяжело повалился набок рядом с неподвижным Финненом.
Оба не дышали.
— Финнен! Карвик! — отчаянный крик Орианны потонул в торжествующем рёве Веномфанга.
Дракон расправил огромные перепончатые крылья, готовясь в один прыжок подмять под себя оставшихся у входа и разорвать их когтями.
— Отходим! Вытаскивай их! — страшно, во всю грудь взревел Даларин, сбрасывая с плеч чёрный плащ культиста и бросаясь прямо в шипящие края кислотной лужи с высоко поднятой рунной секирой.
Гутрин, в одно мгновение обратившийся в гигантского бурого медведя, с рёвом врезался лапой в опорную деревянную балку уцелевшего яруса над головой дракона, а Сай всадил три стрелы подряд прямо в раскрытую пасть и под веко Веномфанга, заставляя ящера на секунду мотнуть головой и отшатнуться от падающих сверху гнилых брёвен и камней!
Этих трёх секунд хватило.
Даларин, не обращая внимания на то, как едкая жижа разъедает подошвы его сапог и обжигает ладони, взвалил на одно плечо обмякшее, дымящееся тело Карвика, а медведь-Гутрин зубами за шиворот подхватил неподвижного Финнена вместе с обломками его лютни.
Они кубарем выкатились из дверей башни вниз по крутому осыпающемуся склону в густой ельник у подножья, пока позади под сводами твердыни бесновался и крушил камни разъярённый дракон, не пожелавший сразу вылетать под открытое небо на мелкую добычу.
Их положили на мокрый мох в глухой лесной лощине за домом Рейдота.
Сай опустился на колени между двумя телами и приложил пальцы к шее Карвика, затем к груди Финнена. Лицо следопыта стало серым, как пепел Громодеревья. Он медленно убрал руки и покачал головой.
Даларин стоял рядом, прислонившись плечом к сосне и опустив секиру в землю; по его обожжённым кислотой пальцам текла кровь, но он не замечал её, глядя в пустоту невидящими глазами. Гутрин, вернувший себе облик полуэльфа, молча опустился на колени у изголовья полурослика.
Орианна смотрела сверху вниз на неподвижное, покрытое страшными химическими ожогами лицо Финнена и на мертвенно-бледного Карвика с полуоткрытым ртом, где так странно и страшно белели его ровные зубы.
В ушах стоял гул.
«Они мертвы, девочка, — почти ласково прошептала в наступившей тишине Тиамат. — Слабая плоть всегда ломается первой. Зачем тебе эта боль? Ты осталась жива. Иди ко мне, и тебя больше никто никогда не ранит...»
— Нет, — хрипло выдохнула Орианна, падая на колени в мокрый мох между двумя остывающими телами. — Нет! Вы не смеете умирать! Слышите меня?!
Она не была верховной жрицей из храмов Невервинтера. Её собственная целительная сила умела лишь затягивать порезы и выводить паучий яд — она не умела возвращать души из-за грани смерти.
Рыдая без слёз, срывающимся дыханием, Орианна положила правую ладонь на неподвижную грудь Финнена поверх его расколотой, обугленной лютни, а левую — на холодный лоб Карвика.
И в то же мгновение её пальцы обожгло.
Не её привычным, яростным драконьим жаром.
Там, внутри замершего сердца полурослика и в мёртвом дереве его лютни, внезапно натянулась ослепительная, звенящая, как удар колокола в морозном небе, серебряная струна! Кто-то бесконечно огромный, древний и сияющий только что по ту сторону смерти услышал голос маленького барда, заключил с ним нерушимый завет — и открыл сквозь грань миров узкий, раскалённый добела канал божественной силы.
Но сам Финнен лежал по ту сторону и не мог протянуть руку назад. Ему нужен был живой проводник здесь, на земле.
— Бахамут! — закричала Орианна в полный голос, запрокинув голову к серому небу сквозь кроны елей и сжимая руками обоих друзей. — Отец Платинового Света! Возьми мою силу, возьми моё тепло, возьми всё, что во мне есть, только проведи их обратно через этот мост! Верни их мне!
Она не заключала договора сама — она просто распахнула свои собственные вены и свою душу настежь, становясь живым руслом для хлынувшего из сердца Финнена потока.
Ослепительный серебряный свет ударил из груди полурослика сквозь её правую руку, прошёл через грудную клетку Орианны и вырвался из левой ладони в тело Карвика!
Боль была такой, словно по её жилам вместо крови пустили расплавленное серебро. Яростный многоголосый вопль Тиамат внутри неё мгновенно захлебнулся и отступил в самую глубокую тень перед лицом этого нестерпимого, чистого платинового сияния. Свет выжигал из Орианны все силы до последней капли, оставляя на коже её запястий тонкие белые рубцы, будто следы от раскалённых струн, и вытягивая из груди само ощущение жизни.
И прежде чем сознание Орианны окончательно провалилось в звенящую, ледяную пустоту, прямо под сводами её угасающего разума прозвучал один-единственный голос — тяжёлый, спокойный, древний, как само время, и похожий на гул серебряных крыльев над горами:
«Да будет так, дитя чужой крови. Они вернутся. Но помни: за всё надо платить».
Серебряная вспышка погасла.
Орианна без сил повалилась боком на сырой мох, не чувствуя собственных онемевших рук, — и сквозь смыкающиеся ресницы увидела, как рядом с ней судорожно, с хриплым кашлем выгнулся всем телом и сделал свой первый, глубокий вдох Карвик, а следом на почерневшем лице Финнена медленно распахнулись глаза.
И радужка этих глаз больше не была зелёной — она отливала чистым, холодным драконьим серебром с узкими вертикальными зрачками.У подножия холма воздух пах едким хлорным паром, гнилой листвой и чужим безумием.
Орианна стояла за углом полуразрушенного каменного дома в пятидесяти шагах от подъёма к круглой башне и растирала ладонями предплечья. Наложенная Гутрином «Дубовая кора» уже сошла, вернув её алой коже привычную мягкость, но внутри, под самыми рёбрами, кровь с каждой минутой густела и нагревалась, точно смола в раскалённом котле.
Наверху, за проломленным куполом старой твердыни, дышал дракон.
Она не видела его, но чувствовала каждое движение его огромной грудной клетки собственным пульсом. И в такт этому тяжёлому, неторопливому дыханию на самом дне её разума сладко и властно шевелился пятиголосый шёпот Тиамат:
«Слышишь его, маленькая искра? Чистая зелёная кровь... Моя плоть, моё дыхание. Поднимись к нему. Склони рога. Оставь этих слабых двуногих на камнях — мы с ним примем тебя как сестру...»
Орианна до белизны сжала пальцы на чешуйчатом древке посоха. Когти на руках заострились сами собой, царапая дерево.
— Замолчи, — беззвучно, одними губами велела она темноте внутри себя.
Сай, прильнувший к трещине в заколоченном ставне усадьбы, бесшумно отступил назад и поднял четыре пальца:
— Четверо внутри. Чёрные плащи, кожаные маски в виде драконьих морд, кривые сабли. Те самые поклонники змея, о которых говорил Рейдот. Готовят сундук с дарами к подъёму.
— Если поднимем шум у крыльца — ящер сверху услышит лязг железа раньше, чем мы добежим до лестницы, — тихо проговорил Даларин, перехватывая поудобнее светящуюся рунами секиру. — Надо брать их тихо.
— Оставьте разговорную часть профессионалу, — шепнул Финнен, поправляя ремень заклеенной лютни, и подмигнул Орианне. — Сейчас я им спою такую колыбельную, что они сами нам свои плащи отдадут и ещё сапоги почистят.
Когда дверь ветхого дома скрипнула под плечом Даларина и трое культистов в чёрных капюшонах вскочили из-за стола, хватаясь за эфесы сабель, Сай и Гутрин в два глухих удара спеленали двоих у порога, Карвик рукоятью кинжала вырубил третьего у печи, а на четвёртого — долговязого детину в рогатой полумаске, который уже открыл рот для пронзительного крика тревоги, — в упор уставился Финнен.
Полурослик с силой рванул струны. От волнения и близости драконьего логова бард вложил в плетение «Очарования» втрое больше сырого напора, чем требовалось для обычного человека.
Звук лютни не просто поплыл по комнате — он с сухим, звонким щелчком врезался долговязому культисту прямо в переносицу, будто невидимая струна лопнула внутри его черепа.
Крик застрял у человека в горле. Глаза под прорезями кожаной маски сначала разъехались в разные стороны, потом подёрнулись совершенно пустой, младенческой поволокой, а с уголка рта на чёрный воротник потекла тонкая ниточка слюны. Сабля со стуком выпала из ослабевших пальцев.
Долговязый блаженно, во весь рот улыбнулся Финнену и глухо прогукал:
— Угу-у...
Финнен опустил руку со струн и виновато почесал в затылке:
— Ох ты ж... Кажется, я малость перетянул колок. Эй, приятель, тебя как звать-то?
Человек радостно закивал головой, глядя на барда с собачьей преданностью, и снова выдал:
— Сть-ю-у...
— Ну вот, знакомьтесь — это Стью, — развёл руками полурослик под тяжёлым взглядом Даларина. — Теперь он наш самый верный поклонник. Правда, считать дальше одного вряд ли сможет, зато шуметь точно не станет!
Карвик тем временем уже запустил руки в окованный жестью ларец на столе, который культисты готовили для подношения Веномфангу. Вор выудил со дна бархатный мешочек, развязал шнурок и высыпал на ладонь три крупных, чистой воды бриллианта.
Но стоило гранёным камням оказаться на воздухе вблизи драконьего холма, как внутри их холодных граней вдруг вспыхнул тусклый, пульсирующий зелёный огонёк — отголосок наложенной культистами привязки.
Карвик мгновенно переменился в лице. Словно обжёгшись о раскалённый уголь, плут с глухим проклятием отбросил светящиеся камни обратно в ларец и вытер ладонь о штаны, косясь на зашитые шрамы своих ушей.
— Колдовская пакость, — процедил он сквозь зубы. — Сами тащите эту дрянь, я её в карман не положу.
— Это наш пропуск наверх, — сказала Орианна, поднимая с пола один из снятых с пленников длинных чёрных плащей с остроконечным капюшоном и драконьей полумаской. — Переодеваемся в их тряпьё. Я, Даларин и Сай пойдём в открытую — скажем змею, что принесли дань и привели свежих пленников на заклание. А вы трое прикроете из тени.
По дороге к башне оставалось лишь одно препятствие — старая каменная караулка у самого начала крутой тропы, откуда сквозь проломленную стену доносилось глухое шарканье и утробное рычание запертых там пепельных зомби. Оставлять полдюжины мертвецов у себя за спиной на случай бегства было самоубийством.
— Через дверь не пойдём — навалимся сверху и с пролома, — тихо решил Гутрин, оценив узкую дыру в каменной кладке на высоте человеческого груди.
Друид коснулся своего зелёного ожерелья. Вспыхнул изумрудный свет, и вместо полуэльфа на мёртвую траву опустился огромный, мохнатый чёрный паук размером с бочку — точная копия тех тварей, что недавно едва не отправили Карвика на тот свет.
Вора заметнопередёрнуло, но Гутрин-паук уже бодро вскарабкался по шершавой стене и смело сунул головогрудь с восемью глазами в узкий каменный пролом казармы, намереваясь спрыгнуть мертвецам на головы.
Передние четыре лапы прошли внутрь легко. А вот раздутое, круглое паучье брюхо со скрежетом вошло в каменную щель — и намертво заклинило между двумя обвалившимися глыбами известняка!
Снаружи торчали только четыре задние мохнатые лапы и отчаянно дёргающийся паучий зад, а изнутри караулки тут же донёсся возмущённый хрип потревоженных зомби, которые принялись хватать застрявшего в стене друида за передние жвалы.
— Да чтоб меня покрасили! — сдавленно прыснул Финнен, хватаясь за живот. — Глядите, наш грозный дух леса застрял кормой в форточке!
— Не стой столбом, толкай давай! — шикнул на него Карвик, хотя его собственные белозубые челюсти разъехались в неудержимой ухмылке.
Даларин и Сай вдвоём навалились плечами на упругое мохнатое брюхо друида. Раздался глухой звук вылетающей из бутылки пробки — Гутрин вместе с грудой кирпичей кубарем ввалился внутрь казармы, прямо на головы опешившим мертвецам, а следом в выбитую дверь ворвались остальные. За две минуты без лишнего шума и колдовских взрывов секира Даларина и клинки Сая уложили всех пятерых зомби обратно в пыль.
Натянув поверх брони чёрные плащи культистов и надвинув на лица кожаные маски с узкими прорезями для глаз, они начали подъём к башне.
У самого входа Финнен взял за плечо Карвика и тихо пропел над его ухом и над собой сложное, переливчатое созвучие «Невидимости». Силуэты полурослика и вора пошли прозрачной рябью, словно воздух над горячими углями, и полностью растворились на фоне серых камней — лишь лёгкий скрип гравия выдавал их шаг.
Орианна глубоко вздохнула, поправила в руках ларец с бриллиантами и первой шагнула под свод круглой башни.
Внутри было сумрачно, сыро и невыносимо душно от тяжёлого, сладковато-едкого запаха хлора, старой крови и прелой хвои.
Верхний этаж и половина деревянных перекрытий давно обрушились, превратив башню в высокий каменный колодец, залитый сверху мутным серым светом из огромной пробоины в куполе. Вдоль стен темнели четыре массивные каменные колонны, увитые мёртвым плющом, и узкая винтовая лестница, уходящая на уцелевший карниз.
А в самом центре зала, свернув массивное чешуйчатое тело кольцом вокруг груды краденого серебра, позеленевших кубков и обглоданных костей, лежал Веномфанг.
Он был великолепен и ужасен одновременно. Крупная, величиной с хорошую крестьянскую избу туша, покрытая плотной чешуёй цвета тёмного болотного изумруда, которая переливалась при каждом вдохе маслянистым блеском. Вдоль хребта до самого кончика длинного хвоста тянулся высокий зубчатый гребень, широкие перепончатые крылья были полусложены за спиной, а на узкой рогатой голове горели два огромных глаза цвета расплавленного золота с вертикальными зрачками.
При виде вошедших в чёрных масках фигур дракон медленно приподнял голову на гибкой шее. Из его ноздрей вырвались две тонкие струйки зеленоватого едкого пара, от которых камень под лапами тихо зашипел.
«Поклонись ему! — неистово, в пять захлёбывающихся от восторга голосов взревела Тиамат в висках Орианны, так что перед глазами поплыли багровые круги. — Назови своё имя! Отдай ему этих мясных кукол и прими благословение стаи!»
Сердце Орианны колотилось о рёбра, как пойманная птица. Под кожей жгло нестерпимым огнём, пальцы на ларце дрожали, но она заставила себя сделать шаг вперёд и склонить голову в притворном поклоне культистки. За её спиной со связанными для вида запястьями замерли Даларин, Сай и Гутрин, а две невидимые тени — Финнен и Карвик — бесшумно скользнули вправо и влево вдоль колонн, обходя дракона с флангов.
— Великий Веномфанг... — голос Орианны под кожаной маской прозвучал глухо и чуть надтреснуто. — Мы принесли тебе дары из нашего убежища и привели новых рабов...
Золотые глаза зелёного дракона сузились.
Он не смотрел на ларец с бриллиантами. Его раздвоенный фиолетовый язык длинно выскользнул из зубастой пасти, пробуя воздух на вкус. Дракон смотрел прямо сквозь маску Орианны — туда, где под алой кожей тифлинга клокотала древняя драконья кровь. В его взгляде не было глупой ярости зверя; в нём светился холодный, насмешливый, тысячелетний расчёт хищника, разгадавшего детскую уловку за версту.
Ноздри Веномфанга широко раздулись, втягивая запах лютни, ружейного масла и чужого страха со стороны боковых колонн, где крались невидимки.
— Жалкие лжецы в чужих шкурах, — низкий, рокочущий, как обвал в горах, голос дракона заполнил всю башню до самого купола. — Вы думали обмануть меня стекляшками и дешёвым пологом иллюзии, когда от вас за милю разит свежей кровью моих пауков?
Веномфанг даже не шевельнулся с места — он просто коротко, во всю ширь раззявил усеянную кривыми клыками пасть и выдохнул.
Не в стоявших у дверей Орианну и Даларина.
Он ударил прицельно по правой стороне зала и винтовой лестнице — точно туда, где за колоннами в невидимости затаились Финнен и Карвик!
Из драконьей глотки под чудовищным давлением вырвался плотный, ревущий вал ядовито-зелёной кислоты и едкого хлорного тумана. Струя ударила в каменные колонны и пол с такой силой, что вековой известняк затрещал, поплыл, как горячий воск, и зашипел густой, пузырящейся пеной. В воздухе нестерпимо, до рези в глазах и кровавого кашля в горле ударило кислым уксусом и смертельным ядом!
Орианну взрывной волной ядовитого пара отбросило спиной к дверному косяку. Маска слетела с её лица.
А там, у дальней колонны и основания лестницы, марево невидимости мгновенно лопнуло, смытое кислотным ливнем.
Первым из клубов шипящего зелёного тумана показался Финнен. Он попытался закрыться руками за выступом колонны, но едкий поток захлестнул его с головой. Края его заклеенной лютни обуглились и почернели, струны с жалобным звоном лопнули все разом, а сам полурослик, объятый дымящимися парами разъедающей плоть кислоты, без единого крика рухнул лицом на расплавленный камень.
В трёх шагах от него у оплавленных ступеней лестницы на колени упал Карвик.
Вор пытался отпрыгнуть за притолоку, когда второй язык зелёного облака ударил ему прямо в спину и затылок. Одежда на его плечах мгновенно истлела, грудь судорожно дёрнулась в попытке вдохнуть выжженный ядом воздух — и Карвик тяжело повалился набок рядом с неподвижным Финненом.
Оба не дышали.
— Финнен! Карвик! — отчаянный крик Орианны потонул в торжествующем рёве Веномфанга.
Дракон расправил огромные перепончатые крылья, готовясь в один прыжок подмять под себя оставшихся у входа и разорвать их когтями.
— Отходим! Вытаскивай их! — страшно, во всю грудь взревел Даларин, сбрасывая с плеч чёрный плащ культиста и бросаясь прямо в шипящие края кислотной лужи с высоко поднятой рунной секирой.
Гутрин, в одно мгновение обратившийся в гигантского бурого медведя, с рёвом врезался лапой в опорную деревянную балку уцелевшего яруса над головой дракона, а Сай всадил три стрелы подряд прямо в раскрытую пасть и под веко Веномфанга, заставляя ящера на секунду мотнуть головой и отшатнуться от падающих сверху гнилых брёвен и камней!
Этих трёх секунд хватило.
Даларин, не обращая внимания на то, как едкая жижа разъедает подошвы его сапог и обжигает ладони, взвалил на одно плечо обмякшее, дымящееся тело Карвика, а медведь-Гутрин зубами за шиворот подхватил неподвижного Финнена вместе с обломками его лютни.
Они кубарем выкатились из дверей башни вниз по крутому осыпающемуся склону в густой ельник у подножья, пока позади под сводами твердыни бесновался и крушил камни разъярённый дракон, не пожелавший сразу вылетать под открытое небо на мелкую добычу.
Их положили на мокрый мох в глухой лесной лощине за домом Рейдота.
Сай опустился на колени между двумя телами и приложил пальцы к шее Карвика, затем к груди Финнена. Лицо следопыта стало серым, как пепел Громодеревья. Он медленно убрал руки и покачал головой.
Даларин стоял рядом, прислонившись плечом к сосне и опустив секиру в землю; по его обожжённым кислотой пальцам текла кровь, но он не замечал её, глядя в пустоту невидящими глазами. Гутрин, вернувший себе облик полуэльфа, молча опустился на колени у изголовья полурослика.
Орианна смотрела сверху вниз на неподвижное, покрытое страшными химическими ожогами лицо Финнена и на мертвенно-бледного Карвика с полуоткрытым ртом, где так странно и страшно белели его ровные зубы.
В ушах стоял гул.
«Они мертвы, девочка, — почти ласково прошептала в наступившей тишине Тиамат. — Слабая плоть всегда ломается первой. Зачем тебе эта боль? Ты осталась жива. Иди ко мне, и тебя больше никто никогда не ранит...»
— Нет, — хрипло выдохнула Орианна, падая на колени в мокрый мох между двумя остывающими телами. — Нет! Вы не смеете умирать! Слышите меня?!
Она не была верховной жрицей из храмов Невервинтера. Её собственная целительная сила умела лишь затягивать порезы и выводить паучий яд — она не умела возвращать души из-за грани смерти.
Рыдая без слёз, срывающимся дыханием, Орианна положила правую ладонь на неподвижную грудь Финнена поверх его расколотой, обугленной лютни, а левую — на холодный лоб Карвика.
И в то же мгновение её пальцы обожгло.
Не её привычным, яростным драконьим жаром.
Там, внутри замершего сердца полурослика и в мёртвом дереве его лютни, внезапно натянулась ослепительная, звенящая, как удар колокола в морозном небе, серебряная струна! Кто-то бесконечно огромный, древний и сияющий только что по ту сторону смерти услышал голос маленького барда, заключил с ним нерушимый завет — и открыл сквозь грань миров узкий, раскалённый добела канал божественной силы.
Но сам Финнен лежал по ту сторону и не мог протянуть руку назад. Ему нужен был живой проводник здесь, на земле.
— Бахамут! — закричала Орианна в полный голос, запрокинув голову к серому небу сквозь кроны елей и сжимая руками обоих друзей. — Отец Платинового Света! Возьми мою силу, возьми моё тепло, возьми всё, что во мне есть, только проведи их обратно через этот мост! Верни их мне!
Она не заключала договора сама — она просто распахнула свои собственные вены и свою душу настежь, становясь живым руслом для хлынувшего из сердца Финнена потока.
Ослепительный серебряный свет ударил из груди полурослика сквозь её правую руку, прошёл через грудную клетку Орианны и вырвался из левой ладони в тело Карвика!
Боль была такой, словно по её жилам вместо крови пустили расплавленное серебро. Яростный многоголосый вопль Тиамат внутри неё мгновенно захлебнулся и отступил в самую глубокую тень перед лицом этого нестерпимого, чистого платинового сияния. Свет выжигал из Орианны все силы до последней капли, оставляя на коже её запястий тонкие белые рубцы, будто следы от раскалённых струн, и вытягивая из груди само ощущение жизни.
И прежде чем сознание Орианны окончательно провалилось в звенящую, ледяную пустоту, прямо под сводами её угасающего разума прозвучал один-единственный голос — тяжёлый, спокойный, древний, как само время, и похожий на гул серебряных крыльев над горами:
«Да будет так, дитя чужой крови. Они вернутся. Но помни: за всё надо платить».
Серебряная вспышка погасла.
Орианна без сил повалилась боком на сырой мох, не чувствуя собственных онемевших рук, — и сквозь смыкающиеся ресницы увидела, как рядом с ней судорожно, с хриплым кашлем выгнулся всем телом и сделал свой первый, глубокий вдох Карвик, а следом на почерневшем лице Финнена медленно распахнулись глаза.
И радужка этих глаз больше не была зелёной — она отливала чистым, холодным драконьим серебром с узкими вертикальными зрачками.
Интерлюдия, часть 1
Финнен открыл глаза.
Ни каменного купола, ни зелёной чешуи, ни шипящей на плитах кислоты. Вокруг до самого края света раскинулись залитые мягким предвечерним солнцем зелёные поля — бесконечные, тихие, без единого забора или придорожного столба. Пахло клевером, нагретой на солнце земляникой и сладковатым трубочным дымом. Тёплый, домашний запах, от которого в груди само собой разжималось всё то, что сжималось годами.
Он стоял посреди высокой травы. Руки пустые. За спиной — непривычная лёгкость, словно кто-то впервые за много лет снял с плеча ремень лютни. Босые ступни тонули в мягких, шелковистых стеблях, а тёплый ветер ворошил кудри, будто материнская ладонь в далёком детстве.
Но правое плечо и грудь всё ещё горели.
Не огнём — тем едким, удушливым жаром, который оставляет после себя драконья отрава. Финнен коснулся ключицы пальцами: кожа здесь была целой и чистой. В этом месте не существовало ни ран, ни ожогов. Существовала только память о том, как лопнули струны, как захлебнулись лёгкие и как каменный пол башни ударил в лицо.
А ещё странно, пугающе холодило левую руку — от запястья до самых кончиков пальцев.
Финнен поднял ладонь к глазам и попробовал сжать кулак. Пальцы согнулись, но медленно, словно сквозь густую холодную воду. На миг ему показалось, что под живой кожей проступила древняя, передававшаяся в его роду «Сломанных» через каждое третье поколение тень неизбежного увечья — будто эта рука уже не вполне принадлежала ему и доживала свой недолгий земной срок.
Он сделал шаг. Потом второй.
Впереди посреди бескрайнего луга возвышалось одинокое дерево — огромное, в десяток обхватов, с раскидистой кроной, чьи ветви уходили в золотистую высь. Его шелковистые зелёные листья шуршали на ветру не как обычная листва: каждый лист отзывался своей собственной, идеально чистой нотой. Финнен подошёл ближе и приложил ладонь к тёплой шершавой коре. Древо жизни пело под его пальцами сложную, бесконечно умиротворяющую фугу, в которой не было ни единого фальшивого полутона.
Из-за широкого ствола вышла женщина.
Невысокая, статная, с тёплым румянцем на щеках и добрым лицом, не знавшим возраста. Её глаза — глубокие, цвета весенней листвы — смотрели на полурослика с тихой, всепонимающей грустью.
— Здравствуй, Финнен из рода Сломанных, — негромко произнесла Йондалла, и её голос вплёлся в шелест листьев. — Ты пришёл рано, маленький музыкант. Ты сейчас на меже между вдохом и тишиной. Свободен остаться под этими ветвями навсегда. Или попытаться уйти, пока нить не остыла.
Финнен посмотрел на богиню своего народа, потом снова на свою горящую грудь. Там, бесконечно далеко, на сыром мху под дождём, его мёртвое тело было якорем, который всё ещё дёргал за душу тупой, глухой болью.
— Здесь так тихо, — прошептал бард, глядя на поющие листья. — Никто не кричит. Никто не падает на ржавые шипы в темноте.
— Это дом тех, кто отпел свою песню, — кивнула Йондалла. — Здесь нет ни страха, ни долгов, ни чужой крови. Только покой. Но посмотри на свои ноги, Финнен.
Полурослик опустил взгляд — и вздрогнул.
Края зелёного луга вокруг него начали медленно тускнеть, размываясь, как акварель под дождём. Высокая трава теряла цвет, а кончики его собственных босых ступней становились полупрозрачными. Покой этого места был слишком сладким и густым: он не просто лечил боль — он бережно, строка за строкой, стирал память о тех, кто остался наверху. Ещё несколько минут под этим деревом, и он забудет, как звучит смех Орианны, как скрипит ремень Даларина и как зовут того угрюмого вора с обрезанными ушами, что упал рядом с ним в кислотную лужу.
И это забвение вдруг испугало Финнена куда сильнее любой смерти.
— Если я останусь — кто же им доиграет куплет? — хрипло сказал он, делая шаг назад от дерева. — Они же без меня совсем со скуки скиснут.
Йондалла грустно улыбнулась и отвела взгляд к небу:
— Моя власть — давать приют ушедшим, а не поворачивать реки вспять. Но за гранью твоей боли стоит тот, кого сейчас зовут над твоим телом. Слушай.
Золотистый воздух над лугом внезапно сгустился и потяжелел.
Запах клевера и трубочного дыма отступил перед ослепительным, чистым, морозным дыханием горных вершин и гулом огромных крыльев, выкованных из живой платины. Поля вокруг побелели от нестерпимого серебряного сияния.
Бахамут не явился в плоти — его присутствие само стало небом и землёй вокруг Финнена. Когда зазвучал его голос, у полурослика зазвенело в каждой жилке, будто внутри него натянули басовую струну из чистого серебра:
«Дитя чужой крови наверху просит за двоих павших. Она отдаёт свой собственный жар, чтобы удержать дверь открытой. Но мёртвая плоть не поднимается без завета, музыкант».
В воздухе перед Финненом прямо из серебряного света соткалась его лютня. Не та расколотая, обугленная кислотой деревяшка, что осталась в башне, — её кленовый корпус дышал живым, пульсирующим серебряным светом, а струны гудели в ожидании руки.
«Я верну тебе дыхание и вложу в твой инструмент отблеск моего света, — пророкотал голос Платинового Дракона. — Ты будешь видеть во тьме так, как видят мои дети, и нести мою волю туда, где сгущается тень Пятиголовой. Я дам тебе пятьдесят земных лет. Но когда истечёт пятидесятый год — или в тот самый миг, когда сталь или яд оборвут твою жизнь раньше срока, — твоя душа не вернётся на эти зелёные поля. Она отойдёт ко мне безраздельно, навечно став частью моего воинства. Такова цена».
Финнен смотрел на парящую в серебряном мареве лютню.
Пятьдесят лет в долг. Никакого тихого рая полуросликов под тёплым деревом. А самое скверное — если рассказать об этой сделке Даларину, Саю или самой Орианне, они всю оставшуюся жизнь будут смотреть на него как на ходячего мертвеца, продавшего душу ради их спасения.
Бард криво, по-кабацки усмехнулся, пряча за привычной ухмылкой ледяной холод под ложечкой:
— Пятьдесят лет под крылом у самого главного дракона? Звучит как отличный ангажемент, ваша светлость! Только у меня одно маленькое условие к контракту: там рядом со мной на камнях остался один ушастый дурень с ножами. Карвиком кличут. Он тебе, конечно, молитв не читал, но за компанию вытащи и его тоже. Иначе не по рукам!
Серебряный свет вокруг дрогнул в безмолвном, тяжёлом согласии:
«За него уже просят. Коснись струн — и завет вступит в силу».
Финнен шагнул вперёд и обеими руками обхватил гриф.
Раскалённое серебро ударило в ладони, поднимаясь по венам к самому сердцу и выжигая зелёный цвет из его глаз. Он рванул первый, оглушительный, ослепительный аккорд — и зелёные поля Йондаллы рухнули вниз, сменяясь ревущим водоворотом боли, света и сырого лесного воздуха.
Интерлюдия, часть 2
Карвик открыл глаза.
Вокруг не было ни огня, ни дыма, ни стен проклятой башни. Простиралась лишь плоская, как столярный верстак, бесконечная серая равнина под низким, неподвижным свинцовым небом. Здесь не пахло ничем — ни гнилью, ни сыростью, ни железом. Полное, вымороженное отсутствие запахов и звуков, от которого в ушах стоял сухой звон.
Он стоял босиком на сером камне, раскинувшемся во все стороны без единой трещины. Перевязи с кинжалами на бёдрах не было. Рубаха была целой, но спину между лопатками всё ещё стягивало ледяным воспоминанием о том, как драконья кислота прожгла плоть до самых рёбер.
А в двадцати шагах перед ним прямо из серой тверди поднималась Стена.
Ей не было ни конца, ни края, а вершина терялась в неподвижной свинцовой мгле. Карвик сделал шаг ближе — и его пальцы с выколотой на правой кисти монетой непроизвольно сжались в кулак.
Стена была сложена не из камня.
Она состояла из миллионов переплетённых, вплавленных друг в друга серых человеческих, эльфийских и звериных лиц, застывших в немом, бесконечном оцепенении. Бездонные пустые глазницы смотрели прямо в пустоту перед собой. Здесь были те, кто прожил жизнь без веры, без клятвы и без единого покровителя на небесах — мелкие воры, клятвопреступники, одиночки, которые надеялись только на свой нож и свой кошель, а после смерти становились безмолвным строительным раствором на границе владений мёртвых.
Стена Душ.
Карвика прошибло липким, тошнотворным ознобом. Всю свою жизнь после того, как маг в красной мантии спалил его деревню и отрезал ему уши, он плевал на всех богов вместе взятых. Боги не отвели нож от его головы тогда, у позорного столба. Он верил только в то, что можно унести в кармане или прощупать отмычкой.
И вот теперь пустое место в серой кладке между двумя застывшими масками прямо напротив его груди медленно раздвигалось, готовясь принять новый кирпич.
Воздух у подножия Стены сгустился в высокую, неподвижную фигуру в траурных пластинчатых латах матового воронения и длинном плаще цвета пепла. Лицо под глубоким капюшоном скрывала гладкая серебряная маска без прорезей, а в руке покоились тяжёлые весы.
Келемвор. Судья Проклятых.
— Карвик Белозуб, — голос бога смерти не имел ни гнева, ни жалости; он падал сверху, как могильная плита на крышку гроба. — Твоя нить оборвалась в руинах Громодеревья. Ты не служил ни одному алтарю и не держал ни одного обета, кроме собственной выгоды. Твоё место — в основании Предела.
Карвик попятился на шаг, чувствуя, как серый камень под пятками становится вязким, затягивая щиколотки.
Он попытался привычно оскалить свои белые зубы, пошутить, вывернуться, как выворачивался на десятках допросов у городской стражи, — но перед этой безликой серебряной маской слова замерзли в горле. Единственное, за что отчаянно, судорожно уцепилась его память, был не звон монет в сундуке, а совсем недавнее, горячее прикосновение чужих ладоней в серой грязи у паучьих амбаров — когда рогатая девчонка, которую он боялся и на которую рычал, со слезами на глазах вытягивала паучий яд из его почерневшей вены.
— Погоди, судья... — хрипло выдавил Карвик, сдирая ногтями кожу на ладонях, чтобы не онеметь. — Я ещё долг не вернул. Там наверху девчонка... и те четверо. Я у них в доле!
— Мёртвые не платят долгов, — ровно ответил Келемвор, поднимая руку.
И в ту же секунду серый сумрак равнины раскололся надвое.
Из-за спины Карвика, сквозь толщу свинцового неба, ударил ослепительный, густой луч живого серебряного света, а вместе с ним по мёртвому безмолвию прокатился дерзкий, звонкий перебор лютневых струн и отчаянный женский крик, превращённый в молитву.
Свет лег прямо между вором и Стеной Душ, расплавляя вязкий камень у его щиколоток.
В самом воздухе над головой Карвика проступила исполинская тень распахнутых драконьих крыльев, и голос Бахамута, тяжёлый и непререкаемый, остановил руку Судьи:
«Оставь его, Владыка Мёртвых. За этого вора попросили. За него уже внесена плата чужой клятвой и чужой кровью».
Келемвор медленно опустил весы. Безликая серебряная маска повернулась к ошеломлённому полуэльфу:
— Тебе дали жизнь взаймы чужими руками, Карвик Белозуб. Смотри не растрать её впустую — второго заступника у Стены не будет.
Серебряный вихрь подхватил вора под грудь, отрывая от серой равнины, но в самый последний миг, когда грань между мирами сомкнулась, Карвик почувствовал, как смерть берёт с него свою малую пошлину за обратный переход.
Во рту вдруг стало солоно и пусто.
Перед внутренним взором на секунду всплыла маленькая глинобитная изба в его родной деревне, заиндевевшее от зимнего мороза окошко и руки матери, достающей из устья русской печи круглый, пышущий жаром каравай ржаного хлеба на капустном листе. Карвик отчётливо помнил его шершавую, присыпанную мукой корку, помнил тёплый пар... но когда он попытался вспомнить сам вкус этого хлеба на языке — там оказалась лишь глухая, серая пустота.
Словно кто-то аккуратно вырезал ножом одно-единственное, самое тёплое детское воспоминание и оставил его лежать у подножия Стены Душ.
Карвик задохнулся от немой горечи — и провалился в темноту.
Дождь сеял сквозь еловые лапы мелкой, ледяной водяной пылью.
Финнен пришёл в себя первым. Его грудь судорожно взметнулась, выталкивая наружу остатки едкой зелёной гари, и он жадно, со свистом потянул ноздрями сырой лесной воздух.
Мир вокруг изменился.
Раньше под густыми сумерками ельника он видел лишь размытые серые силуэты. Теперь же самая густая тень под корнями деревьев светилась для него изнутри мягким, отчётливым серебристым сиянием, очерчивая каждую хвоинку и каждую трещину на камне. А воздух вокруг больше не был немым — он тихо, непрерывно гудел от скрытых в земле и людях нитей силы.
Следом справа от него захрипел, закашлялся и резко сел на мокром мху Карвик.
Ореховые глаза вора дико метнулись по сторонам — по соснам, по стоявшим над ними с побелевшими лицами Саю, Гутрину и Даларину, — а пальцы по старой привычке схватились за грудь, проверяя, целы ли рёбра.
— Я... не в Стене? — сипло, не узнавая собственного голоса, выдохнул Карвик и сам себе ответил, глядя на пар от своего дыхания: — Живой. Чтоб меня черти драли... живой!
Оба одновременно повернули головы к той, что полулежала на боку между ними.
Орианна не шевелилась. Её лицо под рогами стало почти прозрачным, восковым, а длинный хвост, который всегда нервно подрагивал в такт её мыслям, лежал на прелой хвое неподвижно, точно мёртвая ветка. Обе её руки были вытянуты вперёд на мху — и поперёк костяшек и запястий, там, где секунду назад бушевал поток чужого божественного завета, змеились свежие, выжженные добела шрамы, слабо пульсировавшие угасающим серебряным светом.
Финнен медленно приподнялся на локте и посмотрел на неё своими новыми глазами — с узкими, вытянутыми по-драконьи вертикальными зрачками в кольце чистого жидкого серебра.
Орианна слабо дрогнула ресницами, встретилась с его изменившимся взглядом и сразу всё поняла — без единого слова увидела ту печать, которая теперь лежала на радужке полурослика и на его спасённой лютне.
— Ты... — голос Финнена сорвался на хрип, без тени привычной улыбки. — Ты ведь вытащила нас обоих, рыжая. Через себя пропустила.
— Вы... мои, — едва слышно, пересохшими губами шепнула Орианна, глядя на свои онемевшие, не слушающиеся пальцы, из которых ушёл весь привычный огонь. — Я не могла оставить вас там.
Финнен осторожно накрыл её холодную ладонь своей — живой и тёплой. О том, что за этот мост ему придётся расплатиться пятьюдесятью годами и собственной душой, он не сказал ни слова. Пусть думают, что это просто подарок светлого бога за красивые глаза.
Карвик сидел на коленях в двух шагах и неотрывно смотрел на белые, выжженные до кости рубцы на маленьких руках тифлинга.
Вор, который ещё вчера в кабинете Стеклянного Посоха тыкал ей в лицо окровавленным ножом и клялся убить за первую же искру магии, сейчас видел перед собой девчонку, которая за одни сутки дважды вырвала его из лап смерти — сначала от паучьего яда, а теперь и от самой Стены Келемвора, заплатив за него собственным здоровьем.
Подбородок Карвика мелко дрогнул. Он до боли прикусил изнутри губу, ощущая на языке пустой привкус забытого навсегда материнского хлеба, и молча, очень низко склонил перед Орианной голову.
Даларин шагнул к ним, убирая светящуюся рунами секиру за спину. Широкая, обожжённая кислотой ладонь воина тяжело и бережно легла сначала на плечо Карвика, затем на кудрявую макушку Финнена, после чего командир наклонился и легко, как ребёнка, поднял обессилевшую Орианну на руки.
— Уходим из этих руин к большой дороге, — негромко сказал Даларин, поворачиваясь к Саю и Гутрину. — Здесь нам пока делать нечего. С ящером мы ещё сочтёмся, когда встанем на ноги.
Они уходили из Громодеревья молча, под мелким серым дождём, смывавшим с плащей пепел и копоть, — пятеро живых, связанных теперь не контрактом за десять золотых, а общей смертью и общей ценой.Глава 13 (Интерлюдия, часть 1). Договор и свет
Финнен открыл глаза.
Ни каменного купола, ни зелёной чешуи, ни шипящей на плитах кислоты. Вокруг до самого края света раскинулись залитые мягким предвечерним солнцем зелёные поля — бесконечные, тихие, без единого забора или придорожного столба. Пахло клевером, нагретой на солнце земляникой и сладковатым трубочным дымом. Тёплый, домашний запах, от которого в груди само собой разжималось всё то, что сжималось годами.
Он стоял посреди высокой травы. Руки пустые. За спиной — непривычная лёгкость, словно кто-то впервые за много лет снял с плеча ремень лютни. Босые ступни тонули в мягких, шелковистых стеблях, а тёплый ветер ворошил кудри, будто материнская ладонь в далёком детстве.
Но правое плечо и грудь всё ещё горели.
Не огнём — тем едким, удушливым жаром, который оставляет после себя драконья отрава. Финнен коснулся ключицы пальцами: кожа здесь была целой и чистой. В этом месте не существовало ни ран, ни ожогов. Существовала только память о том, как лопнули струны, как захлебнулись лёгкие и как каменный пол башни ударил в лицо.
А ещё странно, пугающе холодило левую руку — от запястья до самых кончиков пальцев.
Финнен поднял ладонь к глазам и попробовал сжать кулак. Пальцы согнулись, но медленно, словно сквозь густую холодную воду. На миг ему показалось, что под живой кожей проступила древняя, передававшаяся в его роду «Сломанных» через каждое третье поколение тень неизбежного увечья — будто эта рука уже не вполне принадлежала ему и доживала свой недолгий земной срок.
Он сделал шаг. Потом второй.
Впереди посреди бескрайнего луга возвышалось одинокое дерево — огромное, в десяток обхватов, с раскидистой кроной, чьи ветви уходили в золотистую высь. Его шелковистые зелёные листья шуршали на ветру не как обычная листва: каждый лист отзывался своей собственной, идеально чистой нотой. Финнен подошёл ближе и приложил ладонь к тёплой шершавой коре. Древо жизни пело под его пальцами сложную, бесконечно умиротворяющую фугу, в которой не было ни единого фальшивого полутона.
Из-за широкого ствола вышла женщина.
Невысокая, статная, с тёплым румянцем на щеках и добрым лицом, не знавшим возраста. Её глаза — глубокие, цвета весенней листвы — смотрели на полурослика с тихой, всепонимающей грустью.
— Здравствуй, Финнен из рода Сломанных, — негромко произнесла Йондалла, и её голос вплёлся в шелест листьев. — Ты пришёл рано, маленький музыкант. Ты сейчас на меже между вдохом и тишиной. Свободен остаться под этими ветвями навсегда. Или попытаться уйти, пока нить не остыла.
Финнен посмотрел на богиню своего народа, потом снова на свою горящую грудь. Там, бесконечно далеко, на сыром мху под дождём, его мёртвое тело было якорем, который всё ещё дёргал за душу тупой, глухой болью.
— Здесь так тихо, — прошептал бард, глядя на поющие листья. — Никто не кричит. Никто не падает на ржавые шипы в темноте.
— Это дом тех, кто отпел свою песню, — кивнула Йондалла. — Здесь нет ни страха, ни долгов, ни чужой крови. Только покой. Но посмотри на свои ноги, Финнен.
Полурослик опустил взгляд — и вздрогнул.
Края зелёного луга вокруг него начали медленно тускнеть, размываясь, как акварель под дождём. Высокая трава теряла цвет, а кончики его собственных босых ступней становились полупрозрачными. Покой этого места был слишком сладким и густым: он не просто лечил боль — он бережно, строка за строкой, стирал память о тех, кто остался наверху. Ещё несколько минут под этим деревом, и он забудет, как звучит смех Орианны, как скрипит ремень Даларина и как зовут того угрюмого вора с обрезанными ушами, что упал рядом с ним в кислотную лужу.
И это забвение вдруг испугало Финнена куда сильнее любой смерти.
— Если я останусь — кто же им доиграет куплет? — хрипло сказал он, делая шаг назад от дерева. — Они же без меня совсем со скуки скиснут.
Йондалла грустно улыбнулась и отвела взгляд к небу:
— Моя власть — давать приют ушедшим, а не поворачивать реки вспять. Но за гранью твоей боли стоит тот, кого сейчас зовут над твоим телом. Слушай.
Золотистый воздух над лугом внезапно сгустился и потяжелел.
Запах клевера и трубочного дыма отступил перед ослепительным, чистым, морозным дыханием горных вершин и гулом огромных крыльев, выкованных из живой платины. Поля вокруг побелели от нестерпимого серебряного сияния.
Бахамут не явился в плоти — его присутствие само стало небом и землёй вокруг Финнена. Когда зазвучал его голос, у полурослика зазвенело в каждой жилке, будто внутри него натянули басовую струну из чистого серебра:
«Дитя чужой крови наверху просит за двоих павших. Она отдаёт свой собственный жар, чтобы удержать дверь открытой. Но мёртвая плоть не поднимается без завета, музыкант».
В воздухе перед Финненом прямо из серебряного света соткалась его лютня. Не та расколотая, обугленная кислотой деревяшка, что осталась в башне, — её кленовый корпус дышал живым, пульсирующим серебряным светом, а струны гудели в ожидании руки.
«Я верну тебе дыхание и вложу в твой инструмент отблеск моего света, — пророкотал голос Платинового Дракона. — Ты будешь видеть во тьме так, как видят мои дети, и нести мою волю туда, где сгущается тень Пятиголовой. Я дам тебе пятьдесят земных лет. Но когда истечёт пятидесятый год — или в тот самый миг, когда сталь или яд оборвут твою жизнь раньше срока, — твоя душа не вернётся на эти зелёные поля. Она отойдёт ко мне безраздельно, навечно став частью моего воинства. Такова цена».
Финнен смотрел на парящую в серебряном мареве лютню.
Пятьдесят лет в долг. Никакого тихого рая полуросликов под тёплым деревом. А самое скверное — если рассказать об этой сделке Даларину, Саю или самой Орианне, они всю оставшуюся жизнь будут смотреть на него как на ходячего мертвеца, продавшего душу ради их спасения.
Бард криво, по-кабацки усмехнулся, пряча за привычной ухмылкой ледяной холод под ложечкой:
— Пятьдесят лет под крылом у самого главного дракона? Звучит как отличный ангажемент, ваша светлость! Только у меня одно маленькое условие к контракту: там рядом со мной на камнях остался один ушастый дурень с ножами. Карвиком кличут. Он тебе, конечно, молитв не читал, но за компанию вытащи и его тоже. Иначе не по рукам!
Серебряный свет вокруг дрогнул в безмолвном, тяжёлом согласии:
«За него уже просят. Коснись струн — и завет вступит в силу».
Финнен шагнул вперёд и обеими руками обхватил гриф.
Раскалённое серебро ударило в ладони, поднимаясь по венам к самому сердцу и выжигая зелёный цвет из его глаз. Он рванул первый, оглушительный, ослепительный аккорд — и зелёные поля Йондаллы рухнули вниз, сменяясь ревущим водоворотом боли, света и сырого лесного воздуха.
Глава 14 (Интерлюдия, часть 2). Стена из душ
Карвик открыл глаза.
Вокруг не было ни огня, ни дыма, ни стен проклятой башни. Простиралась лишь плоская, как столярный верстак, бесконечная серая равнина под низким, неподвижным свинцовым небом. Здесь не пахло ничем — ни гнилью, ни сыростью, ни железом. Полное, вымороженное отсутствие запахов и звуков, от которого в ушах стоял сухой звон.
Он стоял босиком на сером камне, раскинувшемся во все стороны без единой трещины. Перевязи с кинжалами на бёдрах не было. Рубаха была целой, но спину между лопатками всё ещё стягивало ледяным воспоминанием о том, как драконья кислота прожгла плоть до самых рёбер.
А в двадцати шагах перед ним прямо из серой тверди поднималась Стена.
Ей не было ни конца, ни края, а вершина терялась в неподвижной свинцовой мгле. Карвик сделал шаг ближе — и его пальцы с выколотой на правой кисти монетой непроизвольно сжались в кулак.
Стена была сложена не из камня.
Она состояла из миллионов переплетённых, вплавленных друг в друга серых человеческих, эльфийских и звериных лиц, застывших в немом, бесконечном оцепенении. Бездонные пустые глазницы смотрели прямо в пустоту перед собой. Здесь были те, кто прожил жизнь без веры, без клятвы и без единого покровителя на небесах — мелкие воры, клятвопреступники, одиночки, которые надеялись только на свой нож и свой кошель, а после смерти становились безмолвным строительным раствором на границе владений мёртвых.
Стена Душ.
Карвика прошибло липким, тошнотворным ознобом. Всю свою жизнь после того, как маг в красной мантии спалил его деревню и отрезал ему уши, он плевал на всех богов вместе взятых. Боги не отвели нож от его головы тогда, у позорного столба. Он верил только в то, что можно унести в кармане или прощупать отмычкой.
И вот теперь пустое место в серой кладке между двумя застывшими масками прямо напротив его груди медленно раздвигалось, готовясь принять новый кирпич.
Воздух у подножия Стены сгустился в высокую, неподвижную фигуру в траурных пластинчатых латах матового воронения и длинном плаще цвета пепла. Лицо под глубоким капюшоном скрывала гладкая серебряная маска без прорезей, а в руке покоились тяжёлые весы.
Келемвор. Судья Проклятых.
— Карвик Белозуб, — голос бога смерти не имел ни гнева, ни жалости; он падал сверху, как могильная плита на крышку гроба. — Твоя нить оборвалась в руинах Громодеревья. Ты не служил ни одному алтарю и не держал ни одного обета, кроме собственной выгоды. Твоё место — в основании Предела.
Карвик попятился на шаг, чувствуя, как серый камень под пятками становится вязким, затягивая щиколотки.
Он попытался привычно оскалить свои белые зубы, пошутить, вывернуться, как выворачивался на десятках допросов у городской стражи, — но перед этой безликой серебряной маской слова замерзли в горле. Единственное, за что отчаянно, судорожно уцепилась его память, был не звон монет в сундуке, а совсем недавнее, горячее прикосновение чужих ладоней в серой грязи у паучьих амбаров — когда рогатая девчонка, которую он боялся и на которую рычал, со слезами на глазах вытягивала паучий яд из его почерневшей вены.
— Погоди, судья... — хрипло выдавил Карвик, сдирая ногтями кожу на ладонях, чтобы не онеметь. — Я ещё долг не вернул. Там наверху девчонка... и те четверо. Я у них в доле!
— Мёртвые не платят долгов, — ровно ответил Келемвор, поднимая руку.
И в ту же секунду серый сумрак равнины раскололся надвое.
Из-за спины Карвика, сквозь толщу свинцового неба, ударил ослепительный, густой луч живого серебряного света, а вместе с ним по мёртвому безмолвию прокатился дерзкий, звонкий перебор лютневых струн и отчаянный женский крик, превращённый в молитву.
Свет лег прямо между вором и Стеной Душ, расплавляя вязкий камень у его щиколоток.
В самом воздухе над головой Карвика проступила исполинская тень распахнутых драконьих крыльев, и голос Бахамута, тяжёлый и непререкаемый, остановил руку Судьи:
«Оставь его, Владыка Мёртвых. За этого вора попросили. За него уже внесена плата чужой клятвой и чужой кровью».
Келемвор медленно опустил весы. Безликая серебряная маска повернулась к ошеломлённому полуэльфу:
— Тебе дали жизнь взаймы чужими руками, Карвик Белозуб. Смотри не растрать её впустую — второго заступника у Стены не будет.
Серебряный вихрь подхватил вора под грудь, отрывая от серой равнины, но в самый последний миг, когда грань между мирами сомкнулась, Карвик почувствовал, как смерть берёт с него свою малую пошлину за обратный переход.
Во рту вдруг стало солоно и пусто.
Перед внутренним взором на секунду всплыла маленькая глинобитная изба в его родной деревне, заиндевевшее от зимнего мороза окошко и руки матери, достающей из устья русской печи круглый, пышущий жаром каравай ржаного хлеба на капустном листе. Карвик отчётливо помнил его шершавую, присыпанную мукой корку, помнил тёплый пар... но когда он попытался вспомнить сам вкус этого хлеба на языке — там оказалась лишь глухая, серая пустота.
Словно кто-то аккуратно вырезал ножом одно-единственное, самое тёплое детское воспоминание и оставил его лежать у подножия Стены Душ.
Карвик задохнулся от немой горечи — и провалился в темноту.
Дождь сеял сквозь еловые лапы мелкой, ледяной водяной пылью.
Финнен пришёл в себя первым. Его грудь судорожно взметнулась, выталкивая наружу остатки едкой зелёной гари, и он жадно, со свистом потянул ноздрями сырой лесной воздух.
Мир вокруг изменился.
Раньше под густыми сумерками ельника он видел лишь размытые серые силуэты. Теперь же самая густая тень под корнями деревьев светилась для него изнутри мягким, отчётливым серебристым сиянием, очерчивая каждую хвоинку и каждую трещину на камне. А воздух вокруг больше не был немым — он тихо, непрерывно гудел от скрытых в земле и людях нитей силы.
Следом справа от него захрипел, закашлялся и резко сел на мокром мху Карвик.
Ореховые глаза вора дико метнулись по сторонам — по соснам, по стоявшим над ними с побелевшими лицами Саю, Гутрину и Даларину, — а пальцы по старой привычке схватились за грудь, проверяя, целы ли рёбра.
— Я... не в Стене? — сипло, не узнавая собственного голоса, выдохнул Карвик и сам себе ответил, глядя на пар от своего дыхания: — Живой. Чтоб меня черти драли... живой!
Оба одновременно повернули головы к той, что полулежала на боку между ними.
Орианна не шевелилась. Её лицо под рогами стало почти прозрачным, восковым, а длинный хвост, который всегда нервно подрагивал в такт её мыслям, лежал на прелой хвое неподвижно, точно мёртвая ветка. Обе её руки были вытянуты вперёд на мху — и поперёк костяшек и запястий, там, где секунду назад бушевал поток чужого божественного завета, змеились свежие, выжженные добела шрамы, слабо пульсировавшие угасающим серебряным светом.
Финнен медленно приподнялся на локте и посмотрел на неё своими новыми глазами — с узкими, вытянутыми по-драконьи вертикальными зрачками в кольце чистого жидкого серебра.
Орианна слабо дрогнула ресницами, встретилась с его изменившимся взглядом и сразу всё поняла — без единого слова увидела ту печать, которая теперь лежала на радужке полурослика и на его спасённой лютне.
— Ты... — голос Финнена сорвался на хрип, без тени привычной улыбки. — Ты ведь вытащила нас обоих, рыжая. Через себя пропустила.
— Вы... мои, — едва слышно, пересохшими губами шепнула Орианна, глядя на свои онемевшие, не слушающиеся пальцы, из которых ушёл весь привычный огонь. — Я не могла оставить вас там.
Финнен осторожно накрыл её холодную ладонь своей — живой и тёплой. О том, что за этот мост ему придётся расплатиться пятьюдесятью годами и собственной душой, он не сказал ни слова. Пусть думают, что это просто подарок светлого бога за красивые глаза.
Карвик сидел на коленях в двух шагах и неотрывно смотрел на белые, выжженные до кости рубцы на маленьких руках тифлинга.
Вор, который ещё вчера в кабинете Стеклянного Посоха тыкал ей в лицо окровавленным ножом и клялся убить за первую же искру магии, сейчас видел перед собой девчонку, которая за одни сутки дважды вырвала его из лап смерти — сначала от паучьего яда, а теперь и от самой Стены Келемвора, заплатив за него собственным здоровьем.
Подбородок Карвика мелко дрогнул. Он до боли прикусил изнутри губу, ощущая на языке пустой привкус забытого навсегда материнского хлеба, и молча, очень низко склонил перед Орианной голову.
Даларин шагнул к ним, убирая светящуюся рунами секиру за спину. Широкая, обожжённая кислотой ладонь воина тяжело и бережно легла сначала на плечо Карвика, затем на кудрявую макушку Финнена, после чего командир наклонился и легко, как ребёнка, поднял обессилевшую Орианну на руки.
— Уходим из этих руин к большой дороге, — негромко сказал Даларин, поворачиваясь к Саю и Гутрину. — Здесь нам пока делать нечего. С ящером мы ещё сочтёмся, когда встанем на ноги.
Они уходили из Громодеревья молча, под мелким серым дождём, смывавшим с плащей пепел и копоть, — пятеро живых, связанных теперь не контрактом за десять золотых, а общей смертью и общей ценой.
Они вышли на Высокий тракт на рассвете — все шестеро.
Сай шёл первым, держа дистанцию в пятнадцать шагов от остальных. Ремни колчана и обновлённой в поместье кожаной брони сидели туго. Семнадцать стрел с посеребрёнными наконечниками. Тетива сухая. Дорога после ночного дождя хорошо держала отпечаток, и его светлые, почти прозрачные глаза непрерывно считывали грязное полотно тракта.
За его спиной отряд двигался медленнее обычного.
Финнен и Карвик после вчерашнего возвращения с того света всё ещё ступали так, будто заново привыкали к собственному весу. Полурослик больше не насвистывал на ходу — он шёл молча, придерживая ладонью висевшую на боку лютню, и когда поднимал голову, его новые серебряные глаза с узкими драконьими зрачками неестественно ярко поблёскивали в сером утреннем тумане. Карвик держался у самой кромки придорожных кустов, кутаясь в прожжённый на спине плащ; он поминутно сглатывал, словно пытаясь уловить во рту какой-то пропавший вкус, и то и дело косился на шедшую в центре Орианну.
Тифлинг едва переставляла ноги. Её хвост безжизненно волочился над самой травой, а белые, словно выжженные калёным железом шрамы на костяшках и запястьях выделялись на алой коже даже с десяти шагов. Она то сжимала, то разжимала онемевшие пальцы, проверяя, слушаются ли суставы.
Рядом с ней шагал Даларин. На левом бедре воина теперь висели отделанные серебром ножны меча «Коготь» с птичьей рукоятью, а за спиной покоилась покрытая рунами секира, но пустая левая рука то и дело по старой памяти дёргалась вверх, ища вес оставленного в Фандалине сломанного щита. Замыкал колонну Гутрин, бесшумно ступавший по сырой обочине и прислушивавшийся к тревожному шёпоту придорожных сосен.
Через час пути со стороны севера донёсся тяжёлый перестук копыт и скрип рессор.
Сай поднял кулак — группа синхронно сместилась к краю дороги, освобождая колею. Из-за поворота выкатился добротный крытый дилижанс, запряжённый четвёркой сытых гнедых и сопровождаемый двумя конными охранниками с арбалетами.
На высоких козлах, укутанный в богатый дорожный плащ с бобровым воротником, восседал дородный, краснощёкий купец-полурослик. Увидев на пустынном тракте группу пеших вооружённых путников с рогатой девчонкой и собственным сородичем, хозяин дилижанса натянул вожжи, притормаживая упряжку.
Его маленькие маслянистые глазки быстро обежали закопчённые доспехи Даларина, странные серебряные глаза Финнена и остановились на стоявшем с краю Карвике. Ветер как раз откинул со лба вора спутанные светло-каштановые пряди, обнажив два грубо зашитых обрубка на месте ушей.
Лицо купца брезгливо вытянулось, а рука легла на рукоять короткого бича:
— Ого, господа наёмники! Похоже, охота у вас вышла славная — беглого раба из южных ям в леса конвоируете? На его месте я бы такому клеймёному шельмецу руки за спиной верёвкой стянул, а то уши подрезаны, да пальцы, гляжу, всё ещё длинные!
Карвик мгновенно ощетинился. Его рука метнулась было к бесшумной перевязи с кинжалами на бедре, но Финнен оказался быстрее.
Бард шагнул вперёд, отвешивая купцу нахальный поклон, и с самым серьёзным видом похлопал опешившего Карвика по бедру — выше колена, до которого едва доставал макушкой:
— Глаз-алмаз у вас, почтенный господин! Самый что ни на есть отпетый беглый невольник! Украл у своего старого хозяина золотую зубочистку, три дырявых носка и любимую блоху, вот мы его теперь в Невервинтер на праведный суд и ведём! А вы откуда в такую рань катите — неужто в городе ярмарка закрылась?
Карвик, моментально поймав игру, изобразил на лице самую жалкую, покаянную гримасу, на какую только был способен, и прогундосил, пряча белозубую ухмылку в воротник:
— Подайте бедному каторжнику золотой на сухарики, господин хороший, третий день одними шишками кормят...
Купец-полурослик нервно фыркнул, поспешно придерживая кошель на пузе, но вид меча Даларина и лука Сая заставил его ответить вежливо:
— Не до шуток нынче на тракте, земляк! Вы бы сами глядели в оба: в двух милях отсюда за лесной развилкой час назад чёрный дым столбом валил у старой поляны, где вчера табор бродячих циркачей на ночлег встал. А навстречу нам из чащи трое верховых в серых плащах проскакали — морды злые, мечи у сёдел не отерты. Не к добру это!
Он стегнул гнедых, и дилижанс, подпрыгивая на выбоинах, покатил дальше на юг.
Сай и Орианна переглянулись.
— Бродячий цирк, — тихо выдохнула девушка, и её бледное лицо мгновенно вспыхнуло тревогой. — Те самые фургоны с побережья, куда продавали сирот...
— Полторы мили по прямой через просеку, — отрубил Сай, уже сворачивая с грязного тракта в лес. — Срезаем угол. Бегом.
Запах гари и свежей крови ударил в ноздри за двести шагов до поляны.
Сай вышел к опушке первым, бесшумно раздвинув лапы молодого ельника, и присел на одно колено. Быстрый тактический подсчёт: поляна в сорок шагов шириной, посреди неё — большой, ярко раскрашенный красный фургон с облупившейся золотой каймой и опрокинутой жаровней. У дышла в лужах тёмной крови лежали три убитые упряжные лошади с перерезанными глотками и двое мёртвых циркачей в нелепых бархатных кафтанах с блёстками.
А вокруг фургона, деловито переворачивая сапогами пёстрые сундуки с реквизитом и протыкая копьями тюки с сеном, шарили шестеро вооружённых наёмников в серых плащах с короткими мечами и арбалетами.
Чуть поодаль у края леса, опираясь на окованный железом посох, стоял их старший — худой, бритый наголо человек в тёмно-синем стёганом камзоле боевого мага, на пальцах которого потрескивали синеватые разряды поиска.
— Ищите лучше под настилом и в кустах! — раздражённо бросил маг, глядя на развороченный фургон. — Девчонки-дрессировщицы и того немого рогатого выродка среди трупов нет! Они не могли уйти далеко пешком!
При словах «немой рогатый выродок» шедшая за плечом Сая Орианна судорожно втянула воздух. Её онемевшие руки с белыми шрамами дёрнулись вперёд, но Сай железной хваткой удержал её за локоть:
— Стой. Выйдешь сейчас — снимут из арбалетов на первом шаге.
Он мгновенно распределил цели: два арбалетчика у заднего колеса — его забота. Маг у кромки леса — главная угроза. Четверо мечников у сундуков — на Даларине, Гутрине и Карвике.
— Снимаю стрелков, Даларин и Карвик — на мага, Гутрин — режь им правый фланг, — одними губами скомандовал Сай и вскинул лук.
Тетива пропела дважды с интервалом в два удара сердца.
Первый арбалетчик у колеса рухнул лицом в рассыпанные цирковые бубны со стрелой в глазнице. Второй успел вскинуть оружие на звук, но вторая стрела Сая насквозь пробила ему предплечье, сбивая прицел, и тут же из кустов на правом фланге на мечников с медвежьим рёвом вылетела огромная бурая туша обернувшегося зверем Гутрина, одним ударом когтистой лапы отправляя ближайшего наёмника в полёт через кострище!
— Засада! К оружию! — заорал бритоголовый маг, резко разворачиваясь к опушке.
Вокруг фигуры чародея мгновенно вспыхнула полупрозрачная голубоватая сфера «Магического щита», а с его левой руки прямо в выскочивших из-за елей Орианну и Даларина сорвался ветвистый разряд молнии.
Орианна попыталась было вскинуть ладони, чтобы перехватить удар своей силой, как делала всегда, — но выжженные вчерашней молитвой вены отозвались лишь глухой, мёртвой пустотой. Из её дрожащих пальцев не вылетело ни единой искры; девушка задохнулась от боли и беспомощности, падая на одно колено.
И тогда вступил Финнен.
Полурослик не прятался за деревьями — он вскочил на поваленный ствол у края поляны и со всего маху ударил пальцами по струнам.
Сай почувствовал этот аккорд не ушами — самой кровью под кожей.
Раньше музыка Финнена просто бодрила в драке, как добрая кабацкая песня. Но теперь, после договора с Платиновым Драконом, от грифа его лютни во все стороны разошлась зримая, звенящая волна мягкого серебряного света! Невидимая нить мгновенно связала их всех в единое целое: Сай за долю секунды, не поворачивая головы, отчётливо ощутил, с какой стороны заходит в тень за фургоном Карвик, куда ставит ногу для рывка Даларин и в какой миг медведь-Гутрин пригнёт голову.
— Вперёд, Даларин, режь его скорлупу! — звонко пропел Финнен, и серебряный отблеск его вдохновения вспыхнул на клинке воина.
Даларин на полном бегу выхватил из ножен «Коготь».
Старинный меч с рукоятью в виде расправившей крылья хищной птицы словно ждал этого часа. Едва воронёная сталь вошла в соприкосновение с мерцающим полушарием защитных чар мага, по лезвию пробежала серебристая искра, а из самого перекрестья-птицы вырвался тонкий, пронзительный соколиный клёкот!
Там, где обычный клинок бессильно отскочил бы от колдовской преграды, зачарованное лезвие Тресендаров со звоном лопнувшего стекла насквозь рассекло защитную сферу мага и вошло чародею глубоко в левое плечо!
Маг дико взвыл, отступая на шаг и зажимая рану, но уйти ему не дали: из-за красного борта фургона прямо за его спиной бесшумной тенью вынырнул Карвик. Два коротких, молниеносных росчерка кинжалов под рёбра и под колено — и чародей без звука рухнул лицом в пепел.
Оставшихся троих наёмников дожали меньше чем за минуту: одного подмял под себя Гутрин, второго пригвоздил к дереву у самой опушки Сай, а последний, бросив меч, без памяти кинулся наутёк через бурелом.
На поляне повисла тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием бойцов да треском догорающих углей.
Гутрин вернул себе облик полуэльфа, подошёл к заднему борту красного фургона, принюхался к воздуху и негромко сказал, глядя в густой кустарник за поваленным дубом в пятнадцати шагах севернее:
— Живые. Там, в овражке.
Сай плавно опустил лук, но стрелу с тетивы не снял.
— Выходите, — ровным, спокойным голосом позвал Даларин, убирая дымящийся «Коготь» в ножны. — Наёмников больше нет. Мы вас не тронем.
Кусты орешника дрогнули и осторожно раздвинулись.
На поляну вышла женщина лет тридцати с растрёпанными тёмными волосами и смертельно усталым лицом, одетая в изорванный дорожный плащ поверх циркового жилета с потускневшим шитьём. Одной рукой она сжимала короткий сапожный нож, а другой крепко прижимала к себе худенького черноволосого мальчика лет десяти-одиннадцати в слишком большой для него холщовой рубахе.
Мальчик был тифлингом.
Под спутанной чёлкой виднелись короткие, аккуратные тёмно-красные рожки, из-под подола рубахи выглядывал тонкий хвост, скрученный от напряжения в тугую спираль, а на худом, перемазанном сажей лице светились два огромных янтарных глаза с вертикальными драконьими зрачками.
Точь-в-точь как у Орианны.
— Не подходите... — голос женщины сорвался на хрип, но она не убрала нож, загораживая ребёнка своим плечом. — Меня зовут Клэр, я укротительница лошадей из этого балагана. Эти люди в серых плащах налетели на рассвете... Убили старика-хозяина и акробатов, расспрашивали про каких-то тифлингов и следы с востока. Мы с мальцом едва успели в барсучью промоину под корнями скатиться...
Орианна уже не слушала её.
Девушка стояла посреди поляны, забыв про свои обожжённые руки, и смотрела на мальчика широко раскрытыми глазами, не смея сделать вдох.
— Зул?.. — едва слышно, одними побелевшими губами прошептала она, делая один неверный шаг вперёд. — Зул, маленький мой... Это ты?
Мальчик резко вскинул голову из-за локтя женщины.
Его янтарные глаза встретились с глазами Орианны. Он не издал ни единого звука — ни вскрика, ни всхлипа, — но его тонкие тёмные пальцы вдруг отпустили плащ укротительницы и быстро, чётко сложились перед грудью в несколько коротких знаков.
Сай не понимал немого языка жестов, но видел, как дрогнули ресницы Орианны.
Она упала на колени прямо в мокрую траву перед мальчиком, чтобы оказаться с ним вровень, и её собственные руки — непослушные, изрезанные белыми рубцами вчерашней жертвы — медленно поднялись в воздух, повторяя полузабытые детские знаки приюта: «Сестра. Я искала. Надежда».
Зул замер на секунду, глядя на белые шрамы на её костяшках. Потом шагнул вперёд, приложил маленькую ладонь сначала к своей груди, затем к её щеке — и вдруг крепко, изо всех детских сил обнял Орианну за шею, уткнувшись лбом ей в ключицу.
Орианна прижала брата к себе, зарывшись лицом в его пропахшие дымом волосы, и впервые за все дни пути беззвучно заплакала — одновременно смеясь и укачивая его, а их тонкие хвосты сами собой переплелись у земли.
Даже видавший всякое Карвик молча отвернулся к лесу и принялся сосредоточенно оттирать рукавом и без того чистый клинок кинжала, а Даларин с Гутрином без лишних слов отправились в рощу за холмом, откуда доносилось тревожное ржание двух уцелевших упряжных кобыл, сорвавшихся с привязи в начале налёта.
Через два дня к полудню красный цирковой фургон, которым правила угрюмая, но благодарная Клэр, загрохотал по каменной брусчатке восточных ворот Невервинтера.
Город встретил их криками чаек, густым запахом речной тины, смолы и печного дыма. Выщербленные древним катаклизмом стены и переброшенные через тёплую реку мосты кипели торговой суетой, но группа не стала задерживаться на рынках. Оставив фургон на постоялом дворе у гавани, они все вместе поднялись в Верхний квартал — туда, где над крышами возвышались белокаменные своды и серебряные купола Храма Бахамута.
Внутри под высокими стрельчатыми арками стояла прохладная, пахнущая ладаном и нагретым металлом полутьма. У главного алтаря на высоком постаменте сверкала чеканная фигура исполинского Платинового Дракона со сложенными крыльями.
Старый верховный жрец в белом с серебром облачении вышел к ним навстречу — и остановился за три шага, с немым благоговением переводя взгляд с выжженных белых шрамов на руках Орианны на серебряные драконьи глаза Финнена.
— Мне не нужно спрашивать, с чем вы пришли, дети мои, — тихо произнёс старик, склоняя седую голову. — Алтарь звенел позавчера на закате, когда через него прошла большая жертва. Подойдите к ступеням.
Финнен подошёл к подножию статуи первым и снял с плеча свою лютню.
Едва он положил инструмент на мраморную плиту перед ликом дракона, как из серебряной чаши со святым пламенем у алтаря вытянулся тонкий, ослепительный луч чистого платинового света. Он окутал кленовый корпус и гриф, намертво вплавляясь в дерево и жильные струны; трещины и следы драконьей кислоты исчезли без следа, уступив место тончайшему серебряному узору, бегущему вдоль обечайки. Теперь это была не просто лютня бродячего музыканта — это было живое оружие его пятидесятилетнего договора.
А следом к алтарю, к полному изумлению Сая и Даларина, вдруг шагнул Карвик.
Вор, который всю жизнь шарахался от храмов, как чёрт от ладана, остановился перед серебряным изваянием дракона, посмотрел на стоявших рядом Орианну с Зулом — и медленно, тяжело опустился на одно колено на холодный мрамор.
Его пальцы с выколотой монетой легли на край алтарной ступени.
— Я молитв ваших красивых не знаю, владыка, — глухо, без единой усмешки произнёс Карвик в гулкой тишине храма. — И золотых гор не обещаю — сам знаешь, работа у меня нервная. Но ты меня от той серой Стены оттащил, когда за меня попросили. С этого дня моя сталь и моя жизнь — за этих людей и за твой свет. Покуда дышу — не предам.
В высоком витражном окне под самым куполом мягко дрогнул солнечный луч, упав прямо на спутанные волосы и зашитые уши полуэльфа, и старый жрец бережно возложил ладонь ему на плечо, принимая обет.
А вечером того же дня в портовой части города шумела и гудела знаменитая таверна «Принцесса и Пятёрка».
За самым длинным угловым столом у жаркого очага яблоку негде было упасть от дымящихся блюд: запечённая с розмарином баранья нога, горка румяных пирогов с речной форелью, кувшины густого эля и кружки сладкого взвара со сливками для Зула.
Мальчик сидел, тесно прижавшись плечом к Орианне, и во все глаза смотрел на шумный зал, уплетая пирог за обе щеки; его короткие рожки и тонкий хвост больше не дрожали от страха, а Орианна, чьи руки после храмового благословения наконец перестали ныть ледяной пустотой, поминутно гладила брата по макушке и обменивалась с ним быстрыми, весёлыми знаками на пальцах.
Даларин с аппетитом поднимал тяжёлую оловянную кружку за здоровье спасённой Клэр, сидевшей по левую руку от него, Гутрин спокойно резал хлеб у края стола, а Карвик, уже успевший проверить на честность кости у соседних матросов, со смехом переругивался с Финненом.
Полурослик сидел на спинке лавки, и его обновлённая лютня с серебряным отливом пела под пальцами так звонко, чисто и глубоко, что половина зала невольно поворачивала головы к их углу.
Сай сидел в своём привычном месте спиной к глухой стене, откуда просматривались оба входа и лестница наверх. Он медленно пил эль, глядя через стол на их разношёрстную, израненную, но живую семью.
За стенами города в северных лесах всё ещё ждали башня Веномфанга, банши Агата, орки у Вершины Виверны и тёмные копи Чёрного Паука. Но сегодня ремни можно было ослабить на одну пряжку. Сегодня никто не умирал.
Неделя в Невервинтере пахла угольной гарью, горячим хлебом и спокойным утром, когда не нужно вздрагивать от каждого шороха за дверью.
Орианна сидела на широком каменном подоконнике второго этажа «Принцессы и Пятёрки», поджав под себя ноги в новом красном платье, и смотрела, как за столом посреди комнаты её немой брат Зул терпеливо учит всю их шумную компанию разговаривать без голоса.
Мальчик за эти семь дней заметно оттаял. Короткие тёмно-красные рожки на его лбу были чисто вымыты, новая суконная куртка сидела ладно, а пальцы — вечно перепачканные то кузнечной сажей, то древесной стружкой — летали в воздухе быстро и чётко.
— Нет-нет, Даларин, ты сейчас вместо «воды» показал «отрубить голову кабану»! — рассмеялась Орианна, глядя, как огромный седой воин с невероятной сосредоточенностью пытается сложить свои загрубевшие от меча пальцы в простую лодочку у подбородка.
Зул беззвучно фыркнул, его янтарные глаза весело сощурились, и он взял широкую ладонь Даларина своими тонкими руками, поправляя большой палец. Воин послушно кивнул мальчишке, как старшему офицеру на плацу.
Быстрее всех науку схватывали Сай и Карвик — оба всю жизнь привыкли работать руками и замечать мельчайшие движения чужих кистей. Карвик уже через три дня бегло перекидывался с мальцом знаками «монета», «стража», «опасность» и «прячься», а Финнен то и дело вплетал в жесты такие залихватские кабацкие завитушки, что Зул хватался за живот от беззвучного смеха.
Пальцы самой Орианны тоже понемногу оживали.
Белые, выжженные серебряным светом Бахамута шрамы на костяшках и запястьях никуда не делись — они остались на алой коже навсегда, точно тонкие костяные браслеты. Но ледяная пустота после храмового благословения отступила, и когда она по утрам грела ладони над свечой, между пальцами снова послушно пробегали тёплые золотисто-алые искры.
После полудня они все вместе спустились в ремесленный квартал у реки — туда, где под каменным сводом старого моста гудели меха кузницы дварфа Дагрина.
Хозяин мастерской — коренастый, рыжебородый кузнец в кожаном фартуке, прожжённом сотнями окалин, — встретил их как дорогих компаньонов. Три дня назад Даларин и Сай по общему решению отряда вложили весомую долю золота, взятого в казне Стеклянного Посоха, в расширение кузни Дагрина: на покупку новой партии доброй руды, точильных кругов и второй плавильной печи. Взамен дварф обязался ковать и чинить снаряжение для их отряда в первую очередь и выплачивать честный пай с каждой проданной подковы и алебарды.
Но больше всех в этой жаркой, грохочущей молотами пещере прижился Зул.
Едва переступив порог, мальчик как заворожённый уставился на верстак с мелкими бронзовыми шестернями, пружинами от арбалетных замков и резцами по дереву и кости. Дагрин, заметив, как ловко рогатый паренёк одним движением клещей выправил погнутый штифт на тисках, одобрительно крякнул в бороду и выделил ему целый ящик обрезков ясеня, медной проволоки и старых стальных пластин.
Орианна стояла у горна, вдыхая запах раскалённого железа и масла, и чувствовала, как под рёбрами разливается тихое тепло. У неё снова был брат. У них было дело в городе.
Вот только контракты, подписанные в Фандалине, никто не отменял. В кармане Финнена всё ещё лежал серебряный гребень сестры Грейс для банши Агаты, а бумага старосты Вестера на шестьсот золотых требовала очистить восточный тракт от орков у Вершины Виверны.
Из Невервинтера выехали на рассвете восьмого дня в починенном красном фургоне, запряжённом парой выносливых саврасых коней, которых помог подобрать Дагрин. Клэр осталась в городе при конюшнях постоялого двора, а Зул наотрез отказался отпускать сестру одну — мальчик устроился в кузове среди походных тюков со своим сундучком инструментов и ножом для резьбы по дереву.
Три дня пути на восток по заросшему Старому тракту мимо предгорий напомнили им, почему торговцы предпочитали объезжать эти места за десять вёрст.
В сырых низинах за рекой на фургон снова попыталась упасть из тумана голодная стая болотных комариков-стриг, но на этот раз их ждали: Орианна сожгла половину кровососов ещё на подлёте широким росчерком огня, а остальных перещёлкали из луков и арбалетов Сай и Карвик. Чуть дальше, на каменистом перевале перед самыми развалинами Кониберри, дорогу им перегородил огромный бродячий огр с вывороченной сосной на плече — но против слаженного удара рунной секиры Даларина, медвежьих когтей Гутрина и серебряного аккорда Финнена великан не простоял и двух минут.
А к вечеру третьего дня за сожжёнными остовами заброшенной деревни Кониберри начался мёртвый лес.
Орианна почувствовала границу владений банши задолго до того, как Сай остановил упряжку у заросшей тропы.
Воздух между перекрученными, побелевшими от старости грабами стал ледяным и густым, как колодезная вода. Ветви деревьев здесь не тянулись к солнцу — они изгибались вниз, сплетаясь над головой в плотный, непроглядный шалаш из сухих сучьев. Ни птичьего свиста, ни писка комара.
Оставив Зула под присмотром Гутрина у фургона, чтобы не тащить ребёнка в логово нежити, Орианна, Финнен, Даларин, Сай и Карвик пешком углубились по тропе к круглому сводчатому строению из дикого камня и переплетённых ветвей, скрытому в самой чаще.
Внутри царил полумрак, пахнущий сухими фиалками, вековой пылью и могильным инеем.
Посреди круглого зала перед старинным треснувшим трюмо прямо в воздухе в полуфуте над каменным полом парила полупрозрачная женская фигура. На ней было истлевшее эльфийское одеяние былых времён, длинные волосы развевались вокруг бледного, искажённого вечной горечью и тщеславием лица, словно в невидимом потоке воды, а глаза светились холодным мертвенным серебром.
Банши Агата.
Когда шаги путников нарушили тишину, призрак резко обернулся. Лицо эльфийки перекосилось от гнева, а воздух в зале задрожал от предвестия того самого смертоносного вопля, который разрывает сердца живых на месте:
— Кто смеет топтать мой покой грязными сапогами?! Вон, пока я не выпила ваше дыхание!
Даларин и Карвик невольно схватились за оружие, но Финнен мягко шагнул вперёд, удерживая руки на виду, а Орианна склонила голову в почтительном полупоклоне.
— Не гневайтесь на незваных гостей, прекрасная госпожа Агата, — голос полурослика зазвучал удивительно мягко, певуче и чисто, без единой кабацкой фальши, а на его открытой ладони блеснул изящный серебряный гребень, украшенный самоцветами. — Мы пришли не со сталью и не за грабежом. Мы принесли вам скромный дар, достойный вашей красоты, которая не меркнет даже сквозь столетия.
Агата осеклась на полувздохе.
Её призрачные, хищные глаза прикипели к чистому эльфийскому серебру на ладони барда. Гнев на мертвенном лице сменился жадной, тоскливой нежностью к забытой роскоши живого мира. Бесплотные пальцы скользнули вперёд и забрали гребень; призрак поднёс его к треснувшему зеркалу, любуясь холодным блеском камней.
— Вы знаете толк в учтивости, маленькие смертные, — прошелестел её скрипучий, похожий на шорох сухих листьев голос. — За этот подарок я не стану убивать вас. Задавайте один вопрос — и получите один честный ответ.
Орианна сделала шаг к зеркалу:
— Сестра Грейс и её братья ищут след книги заклинаний древнего мага Боуджентла. Вы знаете, где сейчас находится этот фолиант?
Агата холодно усмехнулась, проводя серебряным гребнем по своим невесомым прядям:
— Пустая суета книжников... Книга Боуджентла была у меня больше века назад, но мне наскучили её пыльные страницы. Я обменяла её на редкий эликсир у некроманта по имени Тсернот из города Эреборр далеко на юге. Ищите её там, если вам не жаль своих коротких жизней. А теперь — уходите. Мой ответ дан.
Призрачная фигура растаяла в морозном воздухе, оставив в пустой хижине лишь запах старого снега.
От Кониберри дорога повернула на юго-восток, в сторону каменистых предгорий и башни Старого Колодца Совы.
Орианна ехала на передке фургона рядом с Саем, когда за милю до скального кряжа ветер принёс со стороны старой разрушенной сторожевой башни отчётливый трупный смрад.
На вытоптанной площадке у древнего каменного колодца среди обвалившихся стен стоял большой походный шатёр из плотного тёмно-багрового сукна. А вокруг шатра, тупо уставившись в пространство и покачиваясь на ветру, бродили с десяток полусгнивших мертвецов с кирками и лопатами в руках — они копались в старом фундаменте, расчищая какие-то древние плиты.
Едва Сай натянул вожжи, а Гутрин и Даларин вышли вперёд с оружием наготове, полог багрового шатра откинулся.
На свет вышел высокий, худой человек с наголо обритым черепом, который от лба до затылка покрывала сложная чёрная татуировка тайных знаков, и с аккуратной клиновидной бородкой. На нём была длинная, богато расшитая золотом красная мантия мага из далёкого Тэя.
Увидев человека в красных одеждах, стоявший у колеса Карвик замер как вкопанный.
Орианна кожей почувствовала, как от вора повеяло такой слепой, ледяной ненавистью, что воздух вокруг его кинжалов, казалось, зазвенел. Рука полуэльфа уже дёрнулась к рукояти на бедре, но Орианна вовремя шагнула вбок, наступив каблуком ему прямо на носок сапога, и тихо шепнула:
— Не вздумай, Белозуб. Это не тот, кто сжёг твой дом. И вокруг него двенадцать мертвецов.
Бритоголовый некромант властным жестом остановил дёрнувшихся к путникам зомби и недовольно прищурился:
— Я не жду гостей на своих раскопках, господа искатели приключений. Меня зовут Хаман Кост, и если вы явились сюда грабить руины старой империи, мои слуги объяснят вам, как вы заблуждаетесь.
— Нам нет дела до твоих камней, колдун, — громко ответил Даларин, опираясь на секиру. — Мы идём по контракту старосты Фандалина к скалам Вершины Виверны. За головами орков, которые грабят восточный тракт.
Услышав про орков, Хаман Кост сразу сменил гнев на сухой деловой расчёт. Тэйский маг опустил руку и подошёл на три шага ближе:
— Вот как? Что ж, тогда у нас с вами общий интерес. Эти зеленокожие дикари со своим ручным огром обосновались в пещерах под самым утёсом Вершины Виверны в полудне пути на юг. Их лазутчики уже дважды обстреливали мой лагерь и мешают моим изысканиям. Если вы вырежете это гнездо под корень и избавите меня от такого соседства — я в долгу не останусь: поделюсь с вами редкими зельями, целебным кровом и тем, что знаю об истории здешних гор.
— По рукам, господин Кост, — кивнула Орианна, прежде чем Карвик успел вставить хоть одно ругательство. — К завтрашнему утру орков у скалы не будет.
Утёс Вершины Виверны поднимался над каменистой лощиной мрачным каменным клыком.
Вход в просторную пещеру у основания скалы был завален обглоданными костями и ограждён грубым частоколом из заострённых сосновых брёвен. Зула оставили за гребнем каменной гряды в трёхстах шагах позади вместе с фургоном, строго-настрого наказав мальчику не высовывать носа из укрытия, пока не стихнет бой.
Когда пятёрка бойцов перемахнула через внешний завал, из глубины закопчённого грота с оглушительным боевым рёвом высыпала вся банда.
Это были не трусливые гоблины из лесных ям. Навстречу им неслись семеро матёрых, широкоплечих орков с серо-зелёной шкурой, буграми мышц под грубыми железными нагрудниками и кривыми кабаньими клыками, торчащими из нижних челюстей. В лапах они сжимали тяжёлые двуручные секиры и зазубренные метательные дротики.
А прямо за спинами орков, нагибаясь под каменным сводом пещеры, вывалился их вожак — чудовищный одноглазый орк-берсерк со шрамом через всю морду — и огромный, закованный в листы ржавого железа боевой огр с окованным бревном наперевес!
— За мной, руби их в щепу! — взревел Даларин, врезаясь в первую линию дикарей со своей светящейся секирой.
Пещера мгновенно превратилась в ревущий котёл из лязгающего железа, огня и крови.
Сай и Карвик с левого уступа косили стрелами и метательными кинжалами наседающих копейщиков. Орианна, стиснув зубы от боли в шрамах на руках, раз за разом била огненными сгустками по орочьим щитам, наполняя своды пещеры запахом палёной щетины и озона, пока в её голове ликующе бесновался шёпот Тиамат: «Жги их всех! Дай волю пеплу!».
Гутрин, обратившийся в огромного бурого медведя, сцепился в центре зала сразу с двумя орками и самим огром, принимая на свою косматую шкуру страшные скользящие удары дубины и рвя зубами кожаные доспехи врагов.
Четверо рядовых орков уже валялись в собственной крови у костра, когда одноглазый вожак с диким, захлёбывающимся от боевого бешенства воем прорвал строй справа — там, где у каменного выступа стоял Финнен, поддерживавший друзей серебряными переборами своей обновлённой лютни.
Орк метнул тяжёлый топор на бегу: лезвие высекло искры из скалы в вершке от головы барда, заставив полурослика отшатнуться и споткнуться о разбросанные кости.
Финнен упал на спину, но даже лёжа вскинул лютню обеими руками перед грудью, выкрикивая слово ослепляющего серебряного света!
Вожак орков, зажмурив свой единственный глаз от вспышки, в слепой ярости рухнул всей своей двухсотфунтовой тушей прямо поверх маленького полурослика.
Крик Орианны застрял в горле.
Обезумевший от крови и боли орк, чьи руки были прижаты к полу древком собственного топора, по-звериному разинул клыкастую пасть и со всей нечеловеческой силой челюстей вцепился зубами в левую руку Финнена — ту самую, которой бард отчаянно закрывал гриф своей лютни и отводил от своего горла стальной наплечник дикаря!
В грохоте боя раздался короткий, страшный, тошнотворный хруст перекушенной кости.
Орк яростно мотнул башкой в сторону, рвя живую плоть и сухожилия, — и оторванная чуть ниже локтя левая рука полурослика с зажатым на запястье кожаным ремешком отлетела на серые камни.
Финнен даже не закричал.
Его рот широко раскрылся в беззвучном спазме, серебряные драконьи глаза закатились от болевого шока, а из страшного рваного обрубка левого предплечья на кленовую деку лютни хлынула алая кровь — и тут же смешалась с ослепительным, густым серебряным светом его пакта с Бахамутом, который пытался запечатать разорванные сосуды!
— Финнен! — не своим голосом взвизгнула Орианна.
Вся её сдерживаемая ярость вырвалась наружу одним ослепительным, белым от жара огненным лучом, который ударил прямо в окровавленную пасть и лицо одноглазого орка, сжигая вожака заживо, а подоспевший в два прыжка Даларин одним страшным горизонтальным взмахом секиры снёс дикарю голову с плеч!
Но в ту же секунду позади них оглушительно взревел раненный стрелами Сая огр.
Великан из последних сил со всего маху обрушил своё окованное железом бревно сверху вниз на спину медведя-Гутрина, а последний уцелевший орк у стены с разбегу вогнал зазубренное копьё глубоко под лопатку зверя!
Медвежий облик мгновенно слетел с друида, точно сбитая кора. На окровавленные камни под ноги издыхающему от стрел Сая и кинжалов Карвика огру рухнул уже сам Гутрин — бледный как полотно, с пробитой копьём грудью и сломанными рёбрами, захлёбываясь собственной розовой пеной на губах.
Бой стих так же внезапно, как и начался.
Сай и Даларин уже рвали рубахи на жгуты, затягивая ремнём остаток левого плеча Финнена выше локтя, а Орианна, дрожащими руками зажимая пробитую грудь Гутрина, вливала в умирающего друида остатки своей целительной силы и последнее рубиновое зелье из фляги.
Гутрин не открывал глаз, но под её ладонями его сердце продолжало глухо, упрямо стучать. Жив. На самом краю, с раздробленными внутри костями, которые не срастить одной походной перевязкой, но жив.
Финнен сидел, привалившись спиной к скале. Лицо его было цвета мела, по вискам градом катился холодный пот, но он не плакал — только неотрывно смотрел своими узкими серебряными глазами на перетянутый жгутом обрубок левой руки, на конце которого сквозь промокшую от крови тряпицу ровно, как второе сердце, пульсировал холодный серебряный свет Бахамута.
Родовое проклятие «Сломанных» догнало его в этой грязной орочьей дыре.
В пещеру, задыхаясь от быстрого бега, со своим деревянным сундучком в руках вбежал примчавшийся от фургона Зул.
Увидев окровавленного, безрукого полурослика и лежащего без сознания Гутрина, мальчик замер на секунду, но не заплакал и не растерялся. Он бросился на колени перед Финненом, быстро осмотрел перетянутую культю, которую уже прижёг и обезболил серебряный свет пакта, и открыл свой ящик.
Выхватив заранее выточенную ещё в кузнице Дагрина полую колодку из сухого прочного ясеня, две кожаные гильзы с пряжками и изогнутый железный крюк-держатель с выемкой под струнный медиатор, Зул принялся работать ножом и шилом с лихорадочной быстротой маленького часовщика. Через десять минут он бережно, поверх чистой холстины, закрепил ремнями на предплечье барда грубый, но крепкий деревянный протез.
Финнен посмотрел на деревяшку, торчащую из его левого рукава вместо пальцев, которыми он всю жизнь зажимал лады на грифе, и вдруг коротко, хрипло рассмеялся — одним сухим выдохом.
— Живая рука, конечно, брала аккорды почище, малец... — прошептал полурослик побелевшими губами, погладив Зула здоровой правой ладонью по макушке. — Но деревянная хотя бы не мёрзнет на ветру. Спасибо, мастер.
Он попытался улыбнуться стоявшей над ним Орианне, но улыбка сломалась на полпути:
— Знаешь, рыжая, что самое паршивое? Мне даже почти не больно. Этот серебряный свет внутри держит культю, будто чужую деревяшку. Словно меня по кускам меняют на что-то казённое...
Орианна молча опустилась перед ним на колени, подняла с камней его забрызганную кровью, но целую лютню и бережно надела ремень ему через плечо.
— Мы выберемся, Финнен, — твёрдо сказала она, сжимая его здоровую руку. — Даларин и Карвик уже отрезали уши вожака для старосты и погрузили Гутрина в фургон. До лагеря Хамана Коста полдня быстрой рыси — у некроманта есть сильные эликсиры, он знает анатомию и не даст Гутрину умереть. Держись за меня.
Они вышли из проклятой пещеры Вершины Виверны под начинающийся дождь: Даларин и Сай несли на плаще тяжело дышащего Гутрина, Карвик гнал вперёд лошадей, а позади, опираясь здоровой рукой на плечо Орианны и пряча под плащом светящийся сквозь деревянный протез обрубок, шагал бард, который больше не мог играть.
В багровом шатре Хамана Коста пахло сушёной полынью, старой спиртовой настойкой и чем-то тяжёлым, холодным, чему Финнен не хотел подбирать ноту.
Гутрин лежал на походном топчане у жаровни. Грудь друида была туго перетянута чистым холстом, пропитанным густой тёмно-зелёной мазью, которую тэйский маг сварил на их глазах в медном котелке. Когда час назад Даларин и Сай внесли полуэльфа под полог шатра, тот едва дышал — сломанные ударом орочьего копья рёбра давили на лёгкие, а на губах пузырилась розовая пена. Но стоило Карвику молча вытряхнуть из мешка на походный столик Коста связку окровавленных орочьих ушей и огромный клык убитого огра, некромант без лишних слов взялся за дело.
Его тонкие, покрытые чернильными татуировками пальцы уверенно вправили кости под коротким снотворным заговором, влили в горло раненого густой рубиновый бальзам и запечатали пробоину в груди тёплым костяным швом.
Сейчас Гутрин уже дышал ровно и глубоко. Зелёное ожерелье на его шее снова слабо теплилось живым лесным светом.
— К утру встанет на ноги, — сухо сказал Хаман Кост, вытирая руки полотенцем и убирая склянки в дорожный погребец. — В первые два дня в медвежью шкуру лучше не прыгать — связки должны притереться. Вы сдержали слово, господа наёмники. В том сундучке у входа — три целебных снадобья и обещанная плата за расчистку Вершины Виверны. Можете переждать ночь у моего колодца: мертвецы вас не тронут.
Остальные вышли наружу к костру и фургону, чтобы напоить лошадей и дать Гутрину поспать в тишине, а Финнен забрался в пустой кузов повозки, задернул за собой брезентовый полог и остался один.
Он смотрел на свою новую деревянную руку и ненавидел её.
Она была тяжёлой. Чужой. Выточенной из куска мёртвого сухого ясеня. Финнен знал, что Зул вложил в эту работу всю свою детскую душу — видел, как мальчик прямо у орочьей пещеры под дождём строгал колодку ножом, шлифовал край, подгонял кожаные ремни по его распухшему предплечью. Но никакая забота не превратит чурку в живую плоть. Никакая резьба не вернёт пять быстрых, чутких пальцев, которые двадцать лет знали на ощупь каждую щербинку на кленовом грифе и каждую жильную струну.
Полурослик взял лютню на колени.
В темноте закрытого фургона его новые драконьи глаза видели всё с пугающей, холодной чёткостью: серебристый свет сам собой сочился из углов, очерчивая текстуру дерева, металлическую скобу на конце протеза и узор платиновых нитей, вплавленных в деку инструмента в храме Невервинтера.
Финнен положил гриф в деревянную развилку левой руки, а правой — живой, но мелко дрожащей от непривычного усилия — попытался взять простой, весёлый кабацкий аккорд. Мажорный. Такой, под который в портовых кабаках матросы бьют кружками о стол.
Деревянная колодка неуклюже съехала по ладам, намертво заглушив три струны из пяти. Раздался сухой, дребезжащий, уродливый стук — словно кто-то уронил пустое деревянное ведро в колодец.
Финнен стиснул зубы так, что заныли скулы, и попробовал снова. Сильнее прижал протез к грифу. Ремни больно врезались в обрубок выше локтя, где под повязкой ровно, безучастно пульсировал серебряный свет его контракта с Бахамутом.
Снова фальшивый, мёртвый скрежет. Как похоронный марш, сыгранный пьяным гробовщиком на расстроенной пиле.
Но хуже всего было другое: в ответ на его неуклюжую попытку сама лютня вдруг коротко, властно гукнула изнутри чистым, ледяным серебряным обертоном — той самой божественной нотой, которую Финнен не зажимал и не просил. Инструмент больше не нуждался в его мастерстве. Контракт просто тёк сквозь его искалеченное тело, как вода сквозь дырявую трубу.
В груди полурослика что-то оборвалось.
С коротким, глухим всхлипом ярости Финнен здоровой рукой схватил лютню за гриф и со всего размаха швырнул её в дальний угол фургона!
Инструмент глухо ударился о борт повозки, жалобно зазвенел всеми струнами и затих на тюках с сеном. Финнен дёрнул зубами пряжку ремня на предплечье, сорвал деревянный протез и бросил его туда же, на пол.
Он сидел на мешках, прижимая культю к животу и раскачиваясь из стороны в сторону. Пятьдесят лет службы. Пятьдесят лет быть говорящей дудкой на побегушках у светлого бога — и даже не иметь возможности сыграть для себя одну простую песню двумя руками! Шутка, которой он всю жизнь затыкал любую рану, застряла в горле сухим комом. Смеяться над собственным обрубком в темноте, когда никто не смотрит, оказалось совершенно незачем.
Полог фургона тихо шевельнулся.
В щель заглянул Зул. Мальчик ничего не сказал — только посмотрел своими огромными янтарными глазами на валяющийся на полу деревянный протез, потом на сгорбленного полурослика. Осторожно залез внутрь, поднял лютню, сдул с неё сенную труху и молча положил рядом с Финненом. А затем достал из-за пазухи уголёк и клочок серой обёрточной бумаги, на котором были быстро набросаны какие-то мелкие колёсики, пружины и сгибающиеся стальные фаланги, и ткнул пальцем сначала в рисунок, потом в свою грудь: «Я сделаю настоящую. Из железа и серебра. Пальцы будут гнуться».
Финнен долго смотрел на чумазое, серьёзное лицо паренька, потом тяжело выдохнул и потрепал его правой рукой по рогатой макушке:
— Верю, малец. Только смотри не приделай мне вместо мизинца штопор — хотя в таверне и он сгодится.
Обратная дорога от Старого Колодца Совы на запад к Фандалину заняла два дня.
Гутрин уже шёл сам, держась за борт фургона и лишь изредка морщась на глубоких ухабах, когда дорога ныряла в каменистые промоины. Но к вечеру второго дня, когда до знакомых огней Фандалина оставалось не больше часа пути через сумеречный лес, Финнен заметил, что Орианна начала отставать от повозки.
Его новые глаза видели в сумерках то, чего не замечали остальные.
Воздух вокруг хрупкой фигуры тифлинга в красном платье вдруг стал вязким и тёмным, точно подкрашенная сажей вода, а по её пальцам, вцепившимся в чешуйчатый посох, пробежала мелкая багровая дрожь. Финнен своим обострённым слухом не слышал слов, но явственно улавливал низкий, давящий, пятиголосый гул, который бил изнутри по её вискам, как таран по крепостным воротам. Хвост девушки метался у земли, глаза расширились, а взгляд, брошенный в спину шагавшему впереди Карвику, на секунду стал чужим, хищным и пустым.
Финнен не раздумывая приотстал на три шага, поравнялся с ней и здоровою правой рукой звонко щёлкнул по нижней струне висевшей на груди лютни.
Чистая, тёплая серебряная нота разрезала липкое марево вокруг головы Орианны, как свежий ветер разгоняет угарный дым.
Девушка резко вздрогнула, схватилась ладонью с белыми шрамами за лоб и судорожно втянула воздух, возвращаясь в себя.
— Эй, рыжая, не вздумай засыпать на ходу, — вполголоса, чтобы не услышали Даларин и Карвик, произнёс Финнен, глядя на неё снизу вверх своими узкими серебряными зрачками. — Эта многоголосая дрянь внутри тебя опять свои песни заводит?
Орианна испуганно покосилась на него, вытирая холодный пот со щеки:
— Ты... ты тоже это слышишь?
— Слов не разбираю, и слава всем богам — мне одного крылатого начальства в голове за глаза хватает, — криво усмехнулся бард, кивнув на свой спрятанный в рукаве деревянный протез. — Но фальшивую музыку чую за версту. Как начнёт давить на уши — сразу толкай меня в бок, я ей такую кабацкую жигу на одной струне выдам, что у твоей соседки зубы сведёт. Договорились?
Орианна слабо, благодарно улыбнулась и кивнула:
— Договорились, Финнен. Спасибо.
Фандалин встретил их запахом печного дыма, свежего тёса и удивительным для этих мест оживлением: после гибели Стеклянного Посоха ставни на домах больше не заколачивали до заката, а у кузницы и лавки стояли гружёные рудой телеги.
Не заходя пока в таверну, отряд разделился, чтобы разом закрыть все старые дела и собрать причитающееся золото.
Финнен первым делом свернул к сложенному из речного булыжника святилищу Тиморы посреди площади. Сестра Грейс как раз зажигала вечерние лампады у алтаря; услышав шаги, молодая эльфийка обернулась — и её спокойные глаза мгновенно отметили и пустой левый рукав полурослика с торчащим деревянным оголовьем, и неземное драконье серебро его радужки.
— Вы вернулись живыми, мастер Финнен, — тихо сказала она, складывая ладони перед грудью, где на поясе тускло блестел значок арфы в полумесяце. — Хотя вижу, что дорога обошлась вам недёшево. Приняла ли ваш дар Агата?
— Приняла как миленькая, святая сестра! — Финнен по старой привычке шаркнул босой ногой. — Сказала, что книжку вашего Боуджентла она ещё сотню лет назад променяла какому-то некроманту по имени Тсернот из города Эреборр на юге. Так что вашим учёным братьям придётся прогуляться подальше наших лесов.
Сестра Грейс внимательно выслушала его, затем молча достала из-за алтаря увесистый кожаный кошель с обещанной наградой, три склянки с чистейшими храмовыми зельями и маленький серебряный значок в виде лиры, который можно было приколоть с изнанки лацкана.
— Вы сделали больше, чем просто принесли весть, Финнен, — серьёзно произнесла эльфийка, вкладывая значок в его правую руку. — Вы очистили Фандалин от банды Стеклянного Посоха и остановили набеги с Вершины Виверны. Отныне мои братья по Арфе считают вас своим другом и жалуют вам имя Наблюдателя. В любом большом городе Побережья Мечей покажите этот знак нужным людям — и вам помогут кровом, вестью или сталью.
Тем временем Даларин и Орианна наведались в здание Рудной биржи к её расчётливой управляющей — Халии Торнтон.
Увидев на своём столе личные бумаги покойного Ярно Альбрехта с печатью Чёрного Паука и обломок его стеклянного посоха, холодная, властная женщина-полурослик не стала торговаться ни единой минуты: отсчитала полную сумку полновесного золота за устранение конкурента и гибель главаря Красноклеймённых, лишь тонко улыбнувшись на прощание.
А в ратуше у старосты Харбина Вестера разговор и вовсе вышел коротким.
Когда Сай молча вытряхнул из мешка прямо поверх чернильницы и долговых расписок старосты связку прокопчённых орочьих ушей и клык огра с Вершины Виверны, а Финнен положил рядом подписанный Вестером в первый день гербовый контракт на шестьсот золотых, толстяк побледнел, икнул и полез под стол за казённым сундуком.
Стоявший у окна ратуши Сильдар Холлвинтер — уже без повязок, в начищенной кирасе и с прямой офицерской выправкой — с мрачным удовлетворением проследил, как староста трясущимися пухлыми пальцами отсчитывает последнюю сотню монет, а затем подошёл к группе вплотную.
— Вы срубили ветви, друзья мои, но корень всё ещё под землёй, — негромко и веско сказал ветеран Альянса Лордов. — Пока вы ходили на восток, я поднял старые архивы гильдии и допросил пленных гоблинов. Этот дроу Неззнар — Чёрный Паук — ищет не просто золото. Он уже нашёл вход в потерянные пятьсот лет назад копи Пещер Морского Эхо, где погребена древняя Кузница Заклинаний. И карту туда он выбил из Гандрена Роксикера. Гандрена всё ещё держат живым в Замке Каменной Пасти — если мы промедлим ещё несколько дней, дварфа либо убьют, либо уведут в самое пекло шахт.
— Утром проверим припасы и пойдём по карте друида Рейдота, — твёрдо ответил Даларин, убирая кошель с шестью сотнями золотых в свою бездонную шкатулку с веточкой омелы. — Дварфа мы в лапах ушастых не оставим.
Поздно вечером все семеро, включая Зула, собрались за своим старым угловым столом в «Каменном Холме».
Тобин выставил перед ними горячее жаркое с брюквой и кувшин лучшего эля. Гутрин, чья рана на груди после снадобий Коста уже почти не болела, спокойно сидел у теплой печной кладки; Сай в углу при свете свечи перебирал стрелы, готовя снаряжение к завтрашнему рывку, а Орианна помогала Зулу раскладывать на краю стола чистые листы бумаги и угольные палочки.
Дверь таверны распахнулась, впуская клуб холодного ночного пара, и к столу вразвалку подошёл Карвик.
Вор последние два часа пропадал в «Спящем Великане» на другом конце деревни, где теперь вместо перебитых головорезов в красных плащах собирались проезжие караванщики, старатели и лесорубы. Карвик отряхнул с куртки изморозь, сверкнул своими ослепительно белыми зубами и с грохотом опустился на скамью рядом с Финненом.
— Ну что, господа бродяги, поздравляю с известностью! — весело объявил плут, подцепляя ножом кусок жареного мяса со сковороды. — В «Великане» только о нашей шайке и треплются! Старатели с тракта да те возчики, что видели нас у Громодеревья и у скал, уже и прозвище нам приклеили.
Финнен, крутивший одной правой рукой кружку с элем, скептически приподнял бровь:
— Только не говори, что «Цирк однорукого полурослика». Я этого не переживу.
— Бери выше, музыкант! — Карвик хитро прищурил ореховые глаза и обвёл взглядом стол — от серебряных с вертикальным зрачком глаз Финнена до янтарных драконьих глаз Орианны и Зула. — В кабаке говорят: есть в Фандалине отряд, который залез в самую пасть зелёному змею в Громодеревье, вернулся с того света и смотрит сквозь темноту так, что у орков поджилки трясутся. Прозвали нас «Глаз Дракона».
За столом стало тихо.
Финнен перестал вертеть кружку. Под сукном левого рукава, там, где кончалась живая плоть и начинался деревянный протез, ровно и горячо толкнулся серебряный пульс Бахамута. А напротив него Орианна невольно сжала край столешницы побелевшими пальцами со шрамами — для неё эти слова звучали совсем не кабацкой байкой.
— «Глаз Дракона», — задумчиво повторил Даларин, и его рука легла на эфес меча. — А ведь звучит крепко. Не как сброд с большой дороги, а как настоящее боевое знамя. Когда люди знают, под каким именем стоят в строю, — спину держать легче.
Гутрин от печи коротко, веско кивнул. Сай поднял взгляд от колчана и остановил свои светлые глаза на каждом по очереди, словно заново пересчитывая тех, за кого теперь отвечал.
И тут за столом зашевелился Зул.
Мальчик придвинул к себе большой чистый лист плотной бумаги, взял толстый кусок рисовального угля и быстрыми, твёрдыми штрихами набросал в центре круга узкий вертикальный драконий зрачок, объятый языками пламени и серебряными струнами. А внизу под рисунком старательно, печатными человеческими буквами, которым его учила Орианна в Невервинтере, вывел два слова и высоко поднял лист над головой, показывая всем:
«ГЛАЗ ДРАКОНА».
Руки немого мальчишки чуть заметно дрожали от гордости и волнения.
Орианна обняла брата за плечи, прижавшись щекой к его виску. Финнен посмотрел на этот рисунок, потом на свою лежащую на скамье лютню и на лица друзей вокруг стола. Музыка внутри его инструмента теперь была наполовину чужой, а левая рука осталась в орочьей пещере — но пока эти шестеро сидели с ним за одним столом, он всё ещё был Финненом.
— Ну, за «Глаз Дракона»! — бард высоко поднял кружку единственной здоровой рукой и впервые за два дня улыбнулся так, что улыбка дошла до самых его серебряных глаз. — Смотрите только не моргайте, ребята, а то завтра этот глаз кой-кому натянут на уши!В багровом шатре Хамана Коста пахло сушёной полынью, старой спиртовой настойкой и чем-то тяжёлым, холодным, чему Финнен не хотел подбирать ноту.
Гутрин лежал на походном топчане у жаровни. Грудь друида была туго перетянута чистым холстом, пропитанным густой тёмно-зелёной мазью, которую тэйский маг сварил на их глазах в медном котелке. Когда час назад Даларин и Сай внесли полуэльфа под полог шатра, тот едва дышал — сломанные ударом орочьего копья рёбра давили на лёгкие, а на губах пузырилась розовая пена. Но стоило Карвику молча вытряхнуть из мешка на походный столик Коста связку окровавленных орочьих ушей и огромный клык убитого огра, некромант без лишних слов взялся за дело.
Его тонкие, покрытые чернильными татуировками пальцы уверенно вправили кости под коротким снотворным заговором, влили в горло раненого густой рубиновый бальзам и запечатали пробоину в груди тёплым костяным швом.
Сейчас Гутрин уже дышал ровно и глубоко. Зелёное ожерелье на его шее снова слабо теплилось живым лесным светом.
— К утру встанет на ноги, — сухо сказал Хаман Кост, вытирая руки полотенцем и убирая склянки в дорожный погребец. — В первые два дня в медвежью шкуру лучше не прыгать — связки должны притереться. Вы сдержали слово, господа наёмники. В том сундучке у входа — три целебных снадобья и обещанная плата за расчистку Вершины Виверны. Можете переждать ночь у моего колодца: мертвецы вас не тронут.
Остальные вышли наружу к костру и фургону, чтобы напоить лошадей и дать Гутрину поспать в тишине, а Финнен забрался в пустой кузов повозки, задернул за собой брезентовый полог и остался один.
Он смотрел на свою новую деревянную руку и ненавидел её.
Она была тяжёлой. Чужой. Выточенной из куска мёртвого сухого ясеня. Финнен знал, что Зул вложил в эту работу всю свою детскую душу — видел, как мальчик прямо у орочьей пещеры под дождём строгал колодку ножом, шлифовал край, подгонял кожаные ремни по его распухшему предплечью. Но никакая забота не превратит чурку в живую плоть. Никакая резьба не вернёт пять быстрых, чутких пальцев, которые двадцать лет знали на ощупь каждую щербинку на кленовом грифе и каждую жильную струну.
Полурослик взял лютню на колени.
В темноте закрытого фургона его новые драконьи глаза видели всё с пугающей, холодной чёткостью: серебристый свет сам собой сочился из углов, очерчивая текстуру дерева, металлическую скобу на конце протеза и узор платиновых нитей, вплавленных в деку инструмента в храме Невервинтера.
Финнен положил гриф в деревянную развилку левой руки, а правой — живой, но мелко дрожащей от непривычного усилия — попытался взять простой, весёлый кабацкий аккорд. Мажорный. Такой, под который в портовых кабаках матросы бьют кружками о стол.
Деревянная колодка неуклюже съехала по ладам, намертво заглушив три струны из пяти. Раздался сухой, дребезжащий, уродливый стук — словно кто-то уронил пустое деревянное ведро в колодец.
Финнен стиснул зубы так, что заныли скулы, и попробовал снова. Сильнее прижал протез к грифу. Ремни больно врезались в обрубок выше локтя, где под повязкой ровно, безучастно пульсировал серебряный свет его контракта с Бахамутом.
Снова фальшивый, мёртвый скрежет. Как похоронный марш, сыгранный пьяным гробовщиком на расстроенной пиле.
Но хуже всего было другое: в ответ на его неуклюжую попытку сама лютня вдруг коротко, властно гукнула изнутри чистым, ледяным серебряным обертоном — той самой божественной нотой, которую Финнен не зажимал и не просил. Инструмент больше не нуждался в его мастерстве. Контракт просто тёк сквозь его искалеченное тело, как вода сквозь дырявую трубу.
В груди полурослика что-то оборвалось.
С коротким, глухим всхлипом ярости Финнен здоровой рукой схватил лютню за гриф и со всего размаха швырнул её в дальний угол фургона!
Инструмент глухо ударился о борт повозки, жалобно зазвенел всеми струнами и затих на тюках с сеном. Финнен дёрнул зубами пряжку ремня на предплечье, сорвал деревянный протез и бросил его туда же, на пол.
Он сидел на мешках, прижимая культю к животу и раскачиваясь из стороны в сторону. Пятьдесят лет службы. Пятьдесят лет быть говорящей дудкой на побегушках у светлого бога — и даже не иметь возможности сыграть для себя одну простую песню двумя руками! Шутка, которой он всю жизнь затыкал любую рану, застряла в горле сухим комом. Смеяться над собственным обрубком в темноте, когда никто не смотрит, оказалось совершенно незачем.
Полог фургона тихо шевельнулся.
В щель заглянул Зул. Мальчик ничего не сказал — только посмотрел своими огромными янтарными глазами на валяющийся на полу деревянный протез, потом на сгорбленного полурослика. Осторожно залез внутрь, поднял лютню, сдул с неё сенную труху и молча положил рядом с Финненом. А затем достал из-за пазухи уголёк и клочок серой обёрточной бумаги, на котором были быстро набросаны какие-то мелкие колёсики, пружины и сгибающиеся стальные фаланги, и ткнул пальцем сначала в рисунок, потом в свою грудь: «Я сделаю настоящую. Из железа и серебра. Пальцы будут гнуться».
Финнен долго смотрел на чумазое, серьёзное лицо паренька, потом тяжело выдохнул и потрепал его правой рукой по рогатой макушке:
— Верю, малец. Только смотри не приделай мне вместо мизинца штопор — хотя в таверне и он сгодится.
Обратная дорога от Старого Колодца Совы на запад к Фандалину заняла два дня.
Гутрин уже шёл сам, держась за борт фургона и лишь изредка морщась на глубоких ухабах, когда дорога ныряла в каменистые промоины. Но к вечеру второго дня, когда до знакомых огней Фандалина оставалось не больше часа пути через сумеречный лес, Финнен заметил, что Орианна начала отставать от повозки.
Его новые глаза видели в сумерках то, чего не замечали остальные.
Воздух вокруг хрупкой фигуры тифлинга в красном платье вдруг стал вязким и тёмным, точно подкрашенная сажей вода, а по её пальцам, вцепившимся в чешуйчатый посох, пробежала мелкая багровая дрожь. Финнен своим обострённым слухом не слышал слов, но явственно улавливал низкий, давящий, пятиголосый гул, который бил изнутри по её вискам, как таран по крепостным воротам. Хвост девушки метался у земли, глаза расширились, а взгляд, брошенный в спину шагавшему впереди Карвику, на секунду стал чужим, хищным и пустым.
Финнен не раздумывая приотстал на три шага, поравнялся с ней и здоровою правой рукой звонко щёлкнул по нижней струне висевшей на груди лютни.
Чистая, тёплая серебряная нота разрезала липкое марево вокруг головы Орианны, как свежий ветер разгоняет угарный дым.
Девушка резко вздрогнула, схватилась ладонью с белыми шрамами за лоб и судорожно втянула воздух, возвращаясь в себя.
— Эй, рыжая, не вздумай засыпать на ходу, — вполголоса, чтобы не услышали Даларин и Карвик, произнёс Финнен, глядя на неё снизу вверх своими узкими серебряными зрачками. — Эта многоголосая дрянь внутри тебя опять свои песни заводит?
Орианна испуганно покосилась на него, вытирая холодный пот со щеки:
— Ты... ты тоже это слышишь?
— Слов не разбираю, и слава всем богам — мне одного крылатого начальства в голове за глаза хватает, — криво усмехнулся бард, кивнув на свой спрятанный в рукаве деревянный протез. — Но фальшивую музыку чую за версту. Как начнёт давить на уши — сразу толкай меня в бок, я ей такую кабацкую жигу на одной струне выдам, что у твоей соседки зубы сведёт. Договорились?
Орианна слабо, благодарно улыбнулась и кивнула:
— Договорились, Финнен. Спасибо.
Фандалин встретил их запахом печного дыма, свежего тёса и удивительным для этих мест оживлением: после гибели Стеклянного Посоха ставни на домах больше не заколачивали до заката, а у кузницы и лавки стояли гружёные рудой телеги.
Не заходя пока в таверну, отряд разделился, чтобы разом закрыть все старые дела и собрать причитающееся золото.
Финнен первым делом свернул к сложенному из речного булыжника святилищу Тиморы посреди площади. Сестра Грейс как раз зажигала вечерние лампады у алтаря; услышав шаги, молодая эльфийка обернулась — и её спокойные глаза мгновенно отметили и пустой левый рукав полурослика с торчащим деревянным оголовьем, и неземное драконье серебро его радужки.
— Вы вернулись живыми, мастер Финнен, — тихо сказала она, складывая ладони перед грудью, где на поясе тускло блестел значок арфы в полумесяце. — Хотя вижу, что дорога обошлась вам недёшево. Приняла ли ваш дар Агата?
— Приняла как миленькая, святая сестра! — Финнен по старой привычке шаркнул босой ногой. — Сказала, что книжку вашего Боуджентла она ещё сотню лет назад променяла какому-то некроманту по имени Тсернот из города Эреборр на юге. Так что вашим учёным братьям придётся прогуляться подальше наших лесов.
Сестра Грейс внимательно выслушала его, затем молча достала из-за алтаря увесистый кожаный кошель с обещанной наградой, три склянки с чистейшими храмовыми зельями и маленький серебряный значок в виде лиры, который можно было приколоть с изнанки лацкана.
— Вы сделали больше, чем просто принесли весть, Финнен, — серьёзно произнесла эльфийка, вкладывая значок в его правую руку. — Вы очистили Фандалин от банды Стеклянного Посоха и остановили набеги с Вершины Виверны. Отныне мои братья по Арфе считают вас своим другом и жалуют вам имя Наблюдателя. В любом большом городе Побережья Мечей покажите этот знак нужным людям — и вам помогут кровом, вестью или сталью.
Тем временем Даларин и Орианна наведались в здание Рудной биржи к её расчётливой управляющей — Халии Торнтон.
Увидев на своём столе личные бумаги покойного Ярно Альбрехта с печатью Чёрного Паука и обломок его стеклянного посоха, холодная, властная женщина-полурослик не стала торговаться ни единой минуты: отсчитала полную сумку полновесного золота за устранение конкурента и гибель главаря Красноклеймённых, лишь тонко улыбнувшись на прощание.
А в ратуше у старосты Харбина Вестера разговор и вовсе вышел коротким.
Когда Сай молча вытряхнул из мешка прямо поверх чернильницы и долговых расписок старосты связку прокопчённых орочьих ушей и клык огра с Вершины Виверны, а Финнен положил рядом подписанный Вестером в первый день гербовый контракт на шестьсот золотых, толстяк побледнел, икнул и полез под стол за казённым сундуком.
Стоявший у окна ратуши Сильдар Холлвинтер — уже без повязок, в начищенной кирасе и с прямой офицерской выправкой — с мрачным удовлетворением проследил, как староста трясущимися пухлыми пальцами отсчитывает последнюю сотню монет, а затем подошёл к группе вплотную.
— Вы срубили ветви, друзья мои, но корень всё ещё под землёй, — негромко и веско сказал ветеран Альянса Лордов. — Пока вы ходили на восток, я поднял старые архивы гильдии и допросил пленных гоблинов. Этот дроу Неззнар — Чёрный Паук — ищет не просто золото. Он уже нашёл вход в потерянные пятьсот лет назад копи Пещер Морского Эхо, где погребена древняя Кузница Заклинаний. И карту туда он выбил из Гандрена Роксикера. Гандрена всё ещё держат живым в Замке Каменной Пасти — если мы промедлим ещё несколько дней, дварфа либо убьют, либо уведут в самое пекло шахт.
— Утром проверим припасы и пойдём по карте друида Рейдота, — твёрдо ответил Даларин, убирая кошель с шестью сотнями золотых в свою бездонную шкатулку с веточкой омелы. — Дварфа мы в лапах ушастых не оставим.
Поздно вечером все семеро, включая Зула, собрались за своим старым угловым столом в «Каменном Холме».
Тобин выставил перед ними горячее жаркое с брюквой и кувшин лучшего эля. Гутрин, чья рана на груди после снадобий Коста уже почти не болела, спокойно сидел у теплой печной кладки; Сай в углу при свете свечи перебирал стрелы, готовя снаряжение к завтрашнему рывку, а Орианна помогала Зулу раскладывать на краю стола чистые листы бумаги и угольные палочки.
Дверь таверны распахнулась, впуская клуб холодного ночного пара, и к столу вразвалку подошёл Карвик.
Вор последние два часа пропадал в «Спящем Великане» на другом конце деревни, где теперь вместо перебитых головорезов в красных плащах собирались проезжие караванщики, старатели и лесорубы. Карвик отряхнул с куртки изморозь, сверкнул своими ослепительно белыми зубами и с грохотом опустился на скамью рядом с Финненом.
— Ну что, господа бродяги, поздравляю с известностью! — весело объявил плут, подцепляя ножом кусок жареного мяса со сковороды. — В «Великане» только о нашей шайке и треплются! Старатели с тракта да те возчики, что видели нас у Громодеревья и у скал, уже и прозвище нам приклеили.
Финнен, крутивший одной правой рукой кружку с элем, скептически приподнял бровь:
— Только не говори, что «Цирк однорукого полурослика». Я этого не переживу.
— Бери выше, музыкант! — Карвик хитро прищурил ореховые глаза и обвёл взглядом стол — от серебряных с вертикальным зрачком глаз Финнена до янтарных драконьих глаз Орианны и Зула. — В кабаке говорят: есть в Фандалине отряд, который залез в самую пасть зелёному змею в Громодеревье, вернулся с того света и смотрит сквозь темноту так, что у орков поджилки трясутся. Прозвали нас «Глаз Дракона».
За столом стало тихо.
Финнен перестал вертеть кружку. Под сукном левого рукава, там, где кончалась живая плоть и начинался деревянный протез, ровно и горячо толкнулся серебряный пульс Бахамута. А напротив него Орианна невольно сжала край столешницы побелевшими пальцами со шрамами — для неё эти слова звучали совсем не кабацкой байкой.
— «Глаз Дракона», — задумчиво повторил Даларин, и его рука легла на эфес меча. — А ведь звучит крепко. Не как сброд с большой дороги, а как настоящее боевое знамя. Когда люди знают, под каким именем стоят в строю, — спину держать легче.
Гутрин от печи коротко, веско кивнул. Сай поднял взгляд от колчана и остановил свои светлые глаза на каждом по очереди, словно заново пересчитывая тех, за кого теперь отвечал.
И тут за столом зашевелился Зул.
Мальчик придвинул к себе большой чистый лист плотной бумаги, взял толстый кусок рисовального угля и быстрыми, твёрдыми штрихами набросал в центре круга узкий вертикальный драконий зрачок, объятый языками пламени и серебряными струнами. А внизу под рисунком старательно, печатными человеческими буквами, которым его учила Орианна в Невервинтере, вывел два слова и высоко поднял лист над головой, показывая всем:
«ГЛАЗ ДРАКОНА».
Руки немого мальчишки чуть заметно дрожали от гордости и волнения.
Орианна обняла брата за плечи, прижавшись щекой к его виску. Финнен посмотрел на этот рисунок, потом на свою лежащую на скамье лютню и на лица друзей вокруг стола. Музыка внутри его инструмента теперь была наполовину чужой, а левая рука осталась в орочьей пещере — но пока эти шестеро сидели с ним за одним столом, он всё ещё был Финненом.
— Ну, за «Глаз Дракона»! — бард высоко поднял кружку единственной здоровой рукой и впервые за два дня улыбнулся так, что улыбка дошла до самых его серебряных глаз. — Смотрите только не моргайте, ребята, а то завтра этот глаз кой-кому натянут на уши!
Птица прилетела на закате, когда они встали лагерем на северной развилке у Триборской тропы.
Гутрин услышал свист упругих маховых перьев раньше, чем гонец гильдии на взмыленном мерине показался из-за сосен. Тяжёлый почтовый сокол со знакомым фамильным кольцом на лапе спланировал с верхушки ели прямо на подставленное кожаное предплечье всадника. Гонец даже не стал спешиваться — только спросил, кто здесь Даларин А'Дэар, бросил воину в руки плотный вощёный пакет, скреплённый сургучным оттиском родового герба, забрал серебряную монету за доставку и тут же повернул коня обратно к тракту.
Гутрин сидел у корней старой пихты, растирая в ладонях сухую хвою, и молча наблюдал за командиром.
Слова были лишними: друид читал людей так же, как читал следы на влажном мху или направление ветра перед бурей — по натяжению жил на шее, по сбившемуся дыханию, по запаху. Когда Даларин сломал печать и развернул жёсткий гербовый лист, от старого солдата вдруг повеяло холодным, кислым запахом внезапного страха.
Бумага в его загрубевших пальцах мелко, едва заметно дрогнула — как дрожит последний осенний лист перед тем, как сорваться с ветки.
Даларин перечитал короткие, резкие строчки трижды. Лицо его со шрамом через щеку будто окаменело, посерев под цвет придорожного валуна. Почерк матери он узнал бы и в полной темноте: сухие, беспощадные упрёки в том, что пока старший сын шляется по лесным канавам с безродными бродягами, его младшую сестру Хильду похитили прямо из поместья, а похитители требуют выкуп и явку в одиночку, без стражи и свидетелей.
— Дурные вести, командир? — негромко спросил Сай, не отрывая взгляда от тетивы, которую проверял у костра.
Даларин медленно сложил письмо вчетверо и спрятал за пазуху под кольчугу, прямо у сердца.
— Семейные дела, — глухо ответил воин, не поднимая глаз на отряд. — Ложитесь спать. Завтра тяжёлый переход.
Гутрин ничего не сказал. Только приложил ладонь с тёмными татуировками к холодному корню пихты. Дерево под пальцами молчало, но сама тишина вокруг Даларина стала тяжёлой и треснувшей, точно пересохшая ветвь под медвежьей лапой.
Ночью друид проснулся не от хруста ветки — от внезапной пустоты у костра.
Угли едва тлели под слоем серого пепла. Финнен спал, свернувшись калачиком у колеса фургона и прижимая к груди лютню; рядом под тёплым плащом ровно дышали Орианна и Зул, а Карвик дремал вполоборота у ящика с припасами.
Место Даларина было пустым.
Гутрин приподнял голову в темноте и увидел высокую, статную фигуру воина на самом краю лесной прогалины. На плече Даларина покоилась светящаяся бледными рунами секира, за поясом висела бездонная шкатулка с веточкой омелы, а на бедре темнели ножны «Когтя». Старый солдат долго стоял на границе света и тьмы, глядя на спящий лагерь с таким выражением, словно прощался с единственным строем, где его не судили за прошлое.
Потом развернулся и шагнул в ночной туман — один, по дороге на запад.
Гутрин не стал окликать его и будить Сая. В лесу у каждого зверя свой след: когда волка зовёт кровь собственной стаи, удерживать его силком — только рвать жилы.
Утром на плоском камне у кострища Сай нашёл сложенный вдвое листок, придавленный сосновой шишкой. Короткая строчка, выведенная твёрдым военным почерком: «Ушёл спасать сестру. Не ищите. Вернусь, если буду жив».
— Бросил, значит, — зло сплюнул в траву Карвик, пряча растерянность за привычным циничным оскалом. — А ещё про строй и честь заливал! Сбежал посреди ночи, как щипач с ярмарки!
— Придержи язык, Карвик, — жёстко оборвала его Орианна, прижимая к себе нахохлившегося Зула. — У него забрали сестру. Ты бы на его месте сидел у костра?
— Он не предал, — тихо сказал Гутрин, поднимаясь с земли и поправляя ремень сумы. — Он пошёл на зов крови. А у нас своя тропа.
Сай молча убрал записку в карман мантии:
— Без тяжёлого бойца соваться в Замок Каменной Пасти или в шахты Чёрного Паука с голыми спинами нельзя. И Финнену нужна настоящая рука, а Орианне — защита, которую не пробьёт первый же клинок. До Громодеревья отсюда полдня пути. Зелёный змей всё ещё сидит в нашей башне, а у друида Рейдота мы видели того, кто умеет держать удар.
Громодеревье встретило их всё тем же мёртвым пеплом и удушливым хлорным ветром с холма.
Во дворе заросшего плющом дома старого Рейдота под ветвями векового ясеня кто-то мерно, с тяжёлым свистом рассекал воздух сталью.
Когда пятёрка путников остановила фургон у плетня, человек во дворе опустил оружие и повернулся к ним лицом.
Это был молодой, широкоплечий полуорк в простой куртке из дублёной лосиной кожи, перехваченной на груди ремнями. Серо-зелёная кожа на его скулах была грубой, как старая древесная кора, из-под нижней губы выступали короткие белые клыки, а тёмные глаза смотрели спокойно, прямо и без тени звериной суеты. На его груди рядом с кожаным шнурком висела диковинная медная веточка, покрытая тёплой зелёной глазурью — знак Весеннего стража, поклявшегося защищать живые рощи от гнили и топора.
А в обеих мозолистых руках полуорк держал тяжёлую двуручную секиру старой дварфийской ковки. По широкому стальному полумесяцу лезвия бежала глубокая клинопись, прославлявшая гибель лесных чудовищ: древний топор «Рассекатель», который Рейдот некогда нашёл в заброшенных курганах.
Из дверей дома вышел сам старый друид, опираясь на суковатый посох.
— Вернулись-таки, — хмыкнул Рейдот, переводя взгляд с деревянного протеза Финнена на поредевший строй отряда. — А где ваш громогласный командир?
— Ушёл по кровному делу, — коротко ответил Гутрин, подходя к полуорку и встречаясь с ним понимающим взглядом лесного брата. — Мы пришли закончить то, что начали в башне. Змей отравляет корни на десять миль вокруг. Но нам нужен тот, кто встанет в первой линии со сталью.
Молодой полуорк молча перехватил древко «Рассекателя» одной рукой, приложил свободный кулак к медной веточке на груди и коротко склонил голову:
— Меня зовут Фэнг. Я слушал, как плачут деревья под этим холмом. Я пойду с вами.
Он говорил мало — ещё меньше, чем сам Гутрин, — и шагал по пеплу тяжело, устойчиво, словно уходил корнями в камень при каждом шаге. Гутрин почувствовал его запах: горькая сосновая смола, железо и чистая, бесхитростная ярость молодого зверя, защищающего свою чащу.
Такому не нужны были приказы.
Зула оставили под присмотром старого Рейдота в укреплённом доме у ясеня, а сами без масок и без лишних слов поднялись по выжженному склону к круглой башне.
На этот раз никто не прятался под чарами невидимости.
Башня пахла смертью и кислым, разъедающим лёгкие ядом. Стены у входа всё ещё хранили оплавленные борозды от позапрошлой схватки. Гутрин шёл первым рядом с Фэнгом; сзади ступали Сай с натянутым до отказа луком, Карвик с кинжалами наготове, Орианна и Финнен, который прижал корпус своей серебряной лютни к груди деревянной колодкой протеза, а пальцы здоровой правой руки положил на струны.
Когда они шагнули через порог главного зала под проломленным куполом, с вершины золотой и серебряной кучи в центре раздался глухой, утробный рык, от которого с потолка посыпалась каменная крошка.
Веномфанг не спал.
Огромный изумрудно-зелёный дракон стоял во весь рост на четырёх когтистых лапах, расправив широкие перепончатые крылья так, что они перекрывали половину свода. Его золотые глаза с узкими вертикальными зрачками мгновенно узнали и алую фигурку Орианны, и полурослика с серебряным взглядом, которые три дня назад посмели ускользнуть из его когтей живыми.
— Снова вы, недожёванная падаль! — громовой голос ящера сотряс каменные колонны, а с его кривых клыков закапала шипящая зелёная слюна. — И притащили с собой клыкастого полукровку с ржавым колуном! Вы думали, ваш жалкий платиновый покровитель спасёт вас во второй раз?! Моя Великая Пятиголовая Мать Тиамат уже ждёт душу этой рогатой выскочки в своих чертогах, а ваши кости сгниют в моём гнезде!
При имени Тиамат Орианна у входа пошатнулась, будто от удара наотмашь, но не отступила ни на шаг.
— Врёшь, ящерица переросток! — звонко выкрикнул Финнен, и его правая рука со всей силы ударила по струнам.
Серебряный свет договора с Бахамутом ослепительной вспышкой вырвался из-под грифа лютни и с обрубка под деревянным протезом, ударяя по глазам дракона!
Но Веномфанг был готов к этому свету.
Ящер яростно взмахнул крыльями, взмывая под самый пролом купола, и сверху вниз обрушил на левую половину зала чудовищный, бурлящий поток зелёной кислоты и удушливого хлорного газа!
— Финнен, за колонну! — взревел Фэнг.
Молодой полуорк не отпрыгнул назад — он в один огромный прыжок метнулся наперерез кислотной струе, закрывая своей широкой спиной и плечом маленького полурослика у основания лестницы!
Кислота с ужасающим шипением накрыла их обоих.
Лосиная куртка на спине Фэнга мгновенно вспузырилась и сгорела до мяса; полуорк страшно, сквозь стиснутые клыки застонал, падая на одно колено в кипящую жижу, а сбитый с ног и наглотавшийся ядовитого пара Финнен с глухим хрипом повалился набок за его спиной, выронив лютню на камни!
Оба рухнули без движения в двух шагах от приземлившегося дракона.
Веномфанг с хищным торжеством раззявил пасть, занося когтистую переднюю лапу, чтобы одним ударом размозжить головы упавшим барду и полуорку.
В груди Гутрина лопнула последняя сдержка.
Холодный расчёт лесного следопыта исчез — осталась только первобытная, слепая ярость стаи, у которой на глазах рвут своих. Зелёное ожерелье на его шее полыхнуло почти ослепительным, диким изумрудным пламенем!
Кости полуэльфа с треском удлинились на самом прыжке, кожа обросла густой серо-чёрной шерстью, а челюсти вытянулись в клыкастую волчью пасть. Огромный, величиной с боевого коня лютоволк в три гигантских скачка перемахнул через шипящие лужи кислоты и с разгона всей массой врезался Веномфангу прямо в правое плечо и основание шеи!
Зубы лютоволка-Гутрина с хрустом сомкнулись на сочленении драконьего крыла, пробивая изумрудную чешую до горячей, солоновато-едкой крови и сбивая занесённую лапу ящера в сторону от лежащих Финнена и Фэнга!
Дракон оглушительно взвыл от боли и неожиданности, пытаясь стряхнуть вцепившегося в него зверя и хлеща шипастым хвостом по колоннам.
Сай с уцелевшего карниза всадил две посеребрённые стрелы подряд прямо под нижнее веко левого глаза Веномфанга, а выскочивший из-за груды сокровищ Карвик, перепрыгнув через хвост ящера, полоснул обоими кинжалами по сухожилиям его задней лапы, заставляя огромную тушу просесть на брюхо!
Но Веномфанг всё ещё был слишком силён: мощным рывком шеи он прижал лютоволка-Гутрина к каменной колонне так, что у друида затрещали рёбра, и набрал в грудь воздуха для нового, последнего выдоха кислоты, который должен был похоронить всех в этом зале.
И тогда вперёд шагнула Орианна.
Её руки с белыми шрамами больше не дрожали, а янтарные глаза горели таким нестерпимым, яростным золотом, что даже многоголосый шёпот в её голове поперхнулся. Она не стала бросать обычный огонь в непробиваемую чешую — она ударила самой сутью своей древней крови прямо в раскрытый, незащищённый разум зелёного змея и в его раззявленную пасть!
Воздух между её ладонями и головой дракона треснул, как расколотый молнией дуб.
Ослепительное багрово-золотое копьё чародейской силы пробило нёбо Веномфанга, одновременно взрываясь внутри его черепа невыносимым ментальным гулом. Дракон захлебнулся собственным невыпущенным ядом, его золотые глаза закатились от боли, а длинная шея на две секунды беспомощно вытянулась поперёк каменного пола у ног лютоволка.
А в ту же секунду из дымящейся лужи у колонны с глухим, страшным рыком поднялся залитый собственной кровью и кислотой Фэнг.
Полуорк шатался, кожа на его спине и руках висела обожжёнными лоскутами, но в обеих его окровавленных ладонях мёртвой хваткой было зажато древко «Рассекателя».
Фэнг сделал один широкий, тяжёлый шаг к распластанной на камнях шее Веномфанга, взметнул двуручный топор над самой головой — и со всей чудовищной мощью своих плеч и древних рун обрушил лезвие вниз!
Стальной полумесяц «Рассекателя» со свистом рассёк воздух и с оглушительным, пушечным треском перерубил позвонки драконьей шеи до самого каменного пола!
Ещё один неистовый, двуручный удар в тот же разруб — и рогатая голова Веномфанга с застывшим в золотых глазах неверием отделилась от туловища и глухо покатилась по рассыпанным серебряным монетам!
Огромное изумрудное тело дракона судорожно дёрнулось, ударив крылом по плитам, и навсегда затихло в луже густой тёмно-зелёной крови.
Первые полчаса после боя никто в башне не мог произнести ни слова.
Гутрин, сбросивший волчью шкуру и тяжело привалившийся спиной к колонне, вместе с Орианной и Саем сразу же бросился к упавшему обратно на колени Фэнгу и неподвижному Финнену.
Оба дышали — принявший на себя главный удар струи Фэнг уберёг полурослика от прямого попадания в грудь. В горло барда и полуорка влили два последних храмовых зелья, полученных вчера от сестры Грейс в Фандалине, а Гутрин приложил к обожжённым плечам Весеннего стража целебные листья и прохладный мох, вытягивая кислотный жар.
Финнен закашлялся, открыл свои серебряные глаза и первым делом посмотрел на валяющуюся в трёх шагах отрубленную башку Веномфанга, а затем на опирающегося на окровавленный топор полуорка.
— Ну ты, брат, и лесоруб... — сипло прошептал бард, с трудом садясь на камнях и поправляя ремни деревянного протеза. — Кажется, в нашей песне только что сменился припев.
Карвик и Сай тем временем уже свежевали драконью тушу, аккуратно срезая со спины и груди Веномфанга самые прочные, гибкие пластины изумрудной чешуи и складывая в мешки сокровища из гнезда — там было с лихвой и на заказ настоящей механической руки для Финнена, и на новые доспехи.
К вечеру они спустились с холма обратно к дому Рейдота.
Фэнг дальше с ними не пошёл. Молодой полуорк стоял у корней старого ясеня рядом с друидом Рейдотом, опираясь на очищенный от драконьей крови «Рассекатель», и медная веточка с зелёной глазурью тихо покачивалась на его перевязанной груди.
— Моё место здесь, пока лес вокруг Громодеревья не начнёт дышать заново, — негромко сказал Фэнг, прощаясь с Гутрином крепким рукопожатием за предплечье. — Но если тьма из-под гор пойдёт через чащу — позовите по ветру. Я услышу.
Гутрин молча кивнул ему. Между теми, кто слышит корни, длинные клятвы были не нужны.
Когда они вышли к фургону на развилке старого тракта, солнце уже садилось за дальние зубцы гор в стороне Невервинтера.
Гутрин долго стоял на обочине, положив ладонь на тёплую кору придорожной сосны и глядя на западную дорогу, по которой прошлой ночью ушёл их командир. Ветер нёс оттуда лишь запах дорожной пыли и вечерней сырости.
Даларин так и не вернулся.
Впереди, в глухой чащобе за рекой, ждали стены Замка Каменной Пасти и тёмные провалы Пещер Морского Эхо — и идти туда предстояло уже впятером.
Орианна проснулась не от лесного шороха и не от холода. Она проснулась оттого, что её собственные пальцы с белыми шрамами уже сжимались в кулак, набирая багровый жар.
Ночь на полпути между Громодеревьем и Невервинтером выдалась душной, беззвёздно-чёрной. В лагере у старого тракта догорали сосновые угли; неподалёку в кузове фургона лежали свёрнутые тюками тяжёлые изумрудные шкуры убитого вчера Веномфанга, и от них сквозь доски всё ещё тянуло сладковатым запахом драконьей крови и хлора.
Именно этот запах и разбудил ту, что жила на самом дне её жил.
Шёпот в голове не просто звучал — он давил на череп изнутри пятью переплетёнными, раскалёнными голосами, вытесняя собственные мысли Орианны, как кипящая смола вытесняет воздух из кувшина.
«Ты убила моего зелёного сына в башне, маленькая воровка крови... — шипела, пела и рокотала в висках Тиамат. — Ты украла его силу и думаешь, что я прощу долг? Тот безухий вор спит в трёх шагах от тебя. Он ненавидит твой дар. Он прирежет тебя и мальчишку при первой же вспышке. Убей Карвика сейчас, пока он закрыл глаза! Выжги ему горло одним касанием! А мальчика отведи в ельник за ручьём — там ждут мои гончие. Отдай Зула нам, и я оставлю тебе рассудок...»
Орианна попыталась вдохнуть, но грудь словно стянули железным обручем.
Тело не слушалось. Она видела мир будто сквозь мутное багровое стекло: вот она бесшумно поднимается с расстеленного плаща, вот её хвост хищно, беззвучно стелется по мху, а ноги сами делают два мягких шага к спавшему у колеса Карвику.
Полуэльф лежал на спине, закинув руку с татуированной монетой за голову; во сне его лицо без вечной наглой ухмылки казалось усталым и совсем молодым.
Правая рука Орианны — чужая, непослушная, ведомая древней яростью в крови — медленно поднялась над открытым горлом вора. Ногти удлинились в чёрные драконьи когти, а между ладонью и сонной артерией Карвика уже натянулась тонкая, готовая прожечь плоть до позвонков огненная игла.
«Бей! — в пять глоток потребовал голос. — Убей Карвика! И веди мальчика в лес!»
— Рыжая?.. — тихий, настороженный оклик от костра прорезал вязкий туман в её ушах.
Финнен сидел в дозоре на пне у края поляны, придерживая здоровой правой рукой гриф лютни. Он не мог слышать голоса в её голове, но его новые серебряные глаза с узкими драконьими зрачками безошибочно увидели и занесённую над горлом спящего товарища когтистую руку, и алый сполох между её пальцами, и пустой, остекленевший взгляд самой Орианны.
Полурослик резко поднялся с пня, перехватывая инструмент:
— Орианна, ты чего удумала?! Опусти руку!
От его голоса огненная искра на её пальцах дрогнула и погасла, оставив лишь струйку едкого дыма.
Но морок не отпустил — он лишь сменил направление, больно хлестнув по вискам: «Они заметили! Скорее! Бери мальчишку и беги к камням за ручьём, пока бард не поднял остальных!».
Не отвечая Финнену ни слова, с каким-то чужим, застывшим лицом лунатика Орианна резко отшатнулась от спящего Карвика, метнулась к спавшему у борта фургона Зулу и железной хваткой вцепилась в худенькое запястье брата.
Мальчик испуганно распахнул янтарные глаза. Он попытался спросить её свободными пальцами, что случилось, но Орианна не смотрела на его жесты — она молча, лихорадочно потащила брата за собой прямо в густую, непроглядную тень векового ельника на севере от стоянки.
— Да стой же ты, шальная! Куда ты пацана ночью в чащу волочёшь?! — Финнен не стал тратить секунды на то, чтобы расталкивать остальных: коротко крикнув через плечо в сторону спавших Сая и Гутрина, полурослик прижал деревянным протезом лютню к груди и что было духу бросился в кусты вслед за мелькающим в темноте красным платьем.
Орианна бежала сквозь папоротник, не чувствуя, как сухие еловые ветки хлещут по щекам и цепляются за рога.
Впереди, в ста пятидесяти шагах от лагеря, лес расступался в сырую, заваленную буреломом прогалину у высохшего ручья. Воздух здесь был горячим и вонял тухлыми яйцами, палёной шерстью и серой.
Финнен нагнал их на самом краю овражка — в два прыжка обогнал тяжело дышащую девушку, раскинул руки — живую и деревянную — прямо перед ней и загородил дорогу:
— Стоять, кому говорят! Очнись, Орианна, посмотри на меня!
Зул сзади со всей силы упёрся каблуками в мох, пытаясь вырвать свою руку из ледяных пальцев сестры, и отчаянно заколотил кулачком по её предплечью.
И в ту же секунду из зловонной темноты под вывороченными корнями по ту сторону ручья раздалось отвратительное, клокочущее кудахтанье, смешанное со скрежетом зубов.
Из серного пара на прогалину высыпали полдюжины уродливых тварей.
Каждая была размером с жирного индюка, но покрыта не перьями, а бугристой, голой серо-розовой шкурой в струпьях. Вместо крыльев по бокам топорщились облезлые кожистые перепонки с когтями, слепые головы без глаз венчали мясистые багровые гребни, а широкие пасти были до самых ушей набиты тремя рядами мелких, бритвенно-острых зубов.
Адские курицы. Падальщики Бездны, выползшие через тонкую трещину в земле на зов тёмной крови, которая обещала им свежую жертву.
Две шипящие твари с лёту прыгнули через ручей — прямо на маленького Зула!
Вид оскаленной зубастой пасти в полушаге от лица брата подействовал на Орианну как ведро ледяной воды.
Багровая пелена в глазах лопнула и осыпалась осколками. Ужас от осознания того, что она только что сама, своими руками привела единственного родного человека на убой к демоническому отродью, пронзил сердце до самого дна.
— Прочь от него! — не своим голосом вскрикнула Орианна, отталкивая Зула себе за спину и в упор сжигая первую прыгнувшую тварь ослепительным сгустком чистого пламени!
Зул, упавший на одно колено за спиной сестры, даже не подумал прятаться.
Мальчик одним быстрым, отточенным движением выхватил из-за пояса скрученную из сыромятной кожи пращу, вложил в кожаное ложе тяжёлый свинцовый жеребец, коротко раскрутил ремень над рогатой головой — и со свистом выпустил снаряд!
Свинец с глухим хрустом вошёл точно в раскрытую зубастую пасть второй адской курицы, пробив ей череп насквозь и отбросив издыхающую тушку обратно в ручей!
Ещё три твари с визгом бросились на Финнена, но полурослик ударил правой рукой по струнам, встречая их ослепительным серебряным аккордом, а мгновением позже из кустов на прогалину вихрем вылетели поднятые криком барда Сай, Гутрин и Карвик.
Две стрелы Сая и брошенный с руки кинжал Карвика пригвоздили к земле оставшихся бесов, а тяжёлая ясеневая дубинка Гутрина с одного удара размозжила хребет последней шипящей гадине.
На прогалине запахло горелой серой и чёрной ихорной кровью.
Орианна стояла посреди дымящихся тушек, мелко, неудержимо дрожа всем телом, и смотрела на свои испачканные в саже руки.
Обратно к костру возвращались в гробовом молчании.
Но стоило им выйти на освещённую углями стоянку у фургона, как бледный, взъерошенный Финнен посмотрел на Карвика, потом на опущенную голову Орианны и тяжело, сквозь зубы выдохнул:
— Значит, так. Либо ты сама сейчас им всё выкладываешь, рыжая... либо скажу я. Потому что когда я открыл глаза у костра, ты стояла над спящим Карвиком с огнём на когтях, а потом схватила мальца за руку и потащила прямиком к этим зубастым курам в овраг!
Карвик замер посреди поляны так, словно ему между лопаток плеснули кипятком.
Улыбка слетела с его лица в одно мгновение. Вор медленно повернул голову к Орианне; его ореховые глаза расширились, перебегая с её дрожащих пальцев на свои зашитые шрамы ушей, а лицо побелело до синевы.
Вся та хрупкая вера, которую он с таким трудом выстроил в себе после паучьего яда и храма Бахамута, рухнула в тартарары перед самым страшным кошмаром его жизни: спящий человек и склонившийся над ним во тьме маг с занесённым огнём.
— Ты... — голос Карвика сорвался на глухой, звериный шёпот, а в его правой руке сам собой блеснул выхваченный из набедренных ножен длинный стальной кинжал. — Ты хотела сжечь меня во сне?! Как тот ублюдок в красном халате?! Сначала вытащила с того света, чтобы я перед тобой на брюхе ползал, а ночью решила прикончить, пока я глаз не открыл?!
Он шагнул к ней с перекошенным от боли и ужаса лицом, сжимая рукоять так, что побелели костяшки.
Сай и Гутрин одновременно шагнули наперерез, перехватывая вора за оба плеча, а маленький Зул бесстрашно выскочил вперёд, закрывая сестру собой и выставляя перед грудью сжатые кулачки.
Но Орианна мягко отвела брата в сторону и сама шагнула навстречу острию кинжала.
По её щекам текли горячие, злые слёзы, хвост лежал на земле мёртвой плетью, но янтарные глаза смотрели прямо в глаза Карвику, не мигая:
— Я не хотела, Карвик! Слышишь меня?! Это не я! Это она — Тиамат! Её голос сидит в моей крови с тех самых пор, как проснулась сила! Каждую ночь, каждый раз, когда я злюсь или слабею, она шепчет мне в уши! Сегодня ночью она приказала убить тебя во сне и отдать Зула тем тварям в лесу, и я... я не смогла удержать руки! Я не знала, что это не сон, пока Финнен не крикнул!
Она упала на колени прямо перед ним у самого костра, протягивая вперёд свои руки с белыми выжженными рубцами:
— Я сама боюсь себя до смерти! Я боюсь, что однажды проснусь — а от меня ничего не останется, только её пасть и её огонь! Если не можешь идти рядом со мной — бей сейчас, пока я в своём уме, потому что я не знаю, как вырвать её из своих жил!
В лагере стало так тихо, что было слышно, как потрескивает смола в углях.
Карвик стоял над ней с поднятым кинжалом. Его грудь судорожно вздымалась, лезвие в дрожащей руке мелко ходило из стороны в сторону, отражая багровые блики огня. Он смотрел на её белые шрамы — те самые шрамы, которые она получила, вытаскивая его от Стены Душ Келемвора, — потом на вцепившегося в её подол немого мальчишку.
С глухим, яростным рыком бессилия Карвик развернулся на каблуках, со всего размаха вогнал остриё кинжала в трещину между двумя гранитными валунами у кострища и ударом каблука с сухим звоном переломил калёный клинок пополам!
Обломок рукояти полетел в траву.
— Проклятье! — выплюнул вор, схватившись обеими руками за голову и отворачиваясь к темноте леса. — Чтоб вас всех разорвало с вашей магией и вашими богами! Убить тебя... Да если бы я мог!
Гутрин, молча стоявший у сосны, медленно опустил взгляд на свои собственные предплечья с тёмными татуировками и тихо, почти неслышно произнёс:
— Тьма зовёт каждого, кто подходит к ней слишком близко. Не только тебя, Орианна. Этот лес и эти горы пропитаны чужой гнилью — я чувствую её запах даже под собственной кожей после вчерашних ран. Прятать это друг от друга больше нельзя.
Сай опустил лук и коротко кивнул:
— В строю спину открывают только тем, про кого знают всё. С этой ночи — никаких тайн. Если кого-то начинает ломать изнутри — говорим сразу. Вяжем ремнями, держим все вместе, будим музыкой Финнена, но в одиночку в лес никто не уходит. Поняли?
Финнен подошёл к Орианне, здоровой рукой помог ей подняться с колен и отряхнул хвою с её красного платья:
— Слыхала, рыжая? Мы теперь «Глаз Дракона», а не пансион благородных девиц. Если твоя пятиголовая родственница ещё раз полезет без стука — мы ей всем табором быстро объясним, чей тут чердак.
Даже Карвик у края поляны, тяжело выдохнув и потерев ладонью лицо, нехотя буркнул через плечо:
— В следующий раз буду спать с колокольчиком на шее. И только попробуй ещё раз подойти ко мне во сне без спроса, рогатая, — привяжу за хвост к колесу фургона!
Орианна сквозь слёзы слабо улыбнулась ему. Впервые за все месяцы удушливый каменный груз тайны, которую она носила в одиночку, перестал раздавливать ей грудь — теперь его держали пятеро.
Зул, сидевший у огня, молча пододвинул к ним свой листок с угольным рисунком: на нём вокруг маленького костра стояли шесть фигур — и у каждой внутри груди была аккуратно заштрихована маленькая тёмная тень, но все шестеро держались за одну общую линию.
К полудню следующего дня они въехали в ворота Невервинтера и без промедления направили фургон к ремесленному кварталу под старым мостом.
Когда Карвик и Сай занесли под закопчённые своды кузницы Дагрина два огромных, тяжёлых тюка со снятой изумрудной чешуёй и шкурой Веномфанга, а Финнен высыпал на дубовый верстак перед рыжебородым дварфом горсть чистейшего драконьего золота и самоцветов, старый кузнец на минуту потерял дар речи.
Он провёл загрубевшим пальцем по краю зелёной чешуйчатой пластины, которую не брал ни один обычный клинок, и уважительно присвистнул:
— Клянусь молотом Морадина, ребята... Вы всё-таки завалили того лесного ящера! Из этой шкуры выйдут такие нагрудные бронепластины и щитки на плечи, что от них и орочье копьё, и кислота отскочат как горох от стены! За три дня раскрою и посажу на лучшую кожу для каждого из вас!
А затем вперёд шагнул Зул и бережно развернул перед Дагрином свои листы плотной бумаги, испещрённые детальными чертежами сгибающихся фаланг, микроскопических пружин, серебряных тяг и шарнирного запястья.
Дагрин нацепил на нос увеличительное стекло в медной оправе, долго водил бородой над чертежами немого мальчишки, а потом посмотрел на деревянный протез Финнена:
— Ну и голова у этого рогатого паренька... Тут не просто железная культяпка — тут тончайшая часовая механика с каналами под проводку чар, чтобы пальцы слушались малейшего сокращения жилы на предплечье! Я возьмусь за ковку корпуса и серебряных тяг вместе с лучшим гномьим часовщиком из Верхнего города, а знакомый мастер гильдии наложит связующие руны. Но работа редкая, ювелирная, и металл нужен чистейший — обойдётся ровно в тысячу золотых монет, и забирать будете уже после того, как вернётесь из своего похода в леса.
Финнен посмотрел на горку драконьего золота, потом на сияющие надеждой янтарные глаза Зула и без колебаний хлопнул здоровой ладонью по столу:
— Отсчитывай тысячу, Сай! Гулять так гулять — негоже первому лютнисту «Глаза Дракона» всю жизнь стучать по струнам сосновой чуркой!
Заказ был принят и оплачен сполна. А вечером, пока Дагрин кроил драконью чешую, отряд отправился в портовую часть города — отпраздновать победу над Веномфангом перед последним походом к Замку Каменной Пасти.
Золото, за которое не пришлось никого резать в тёмном переулке, ощущалось в кармане странно — почти непривычно, но пилось на него в «Принцессе и Пятёрке» ничуть не хуже.
Карвик откинулся на спинку дубовой скамьи в самом углу прокуренного портового зала, закинув ногу на ногу, и лениво подбрасывал на ладони полновесный золотой с профилем старого лорда Невервинтера. Даже за вычетом той тысячи монет, которую они сегодня днём отвалили рыжебородому Дагрину за будущую механическую руку для Финнена и выделку нагрудных бронепластин из изумрудной шкуры Веномфанга, в седельных сумах отряда оставалось столько звонкого металла, сколько Карвик за всю свою воровскую жизнь не держал в руках разом.
На столе перед ними дымились жареные перепела в брусничном взваре, гора горячих лепёшек с чесночным маслом и три пузатых кувшина тёмного портера.
Правда, сам хлеб Карвик не трогал — с той самой минуты, как Бахамут выдернул его из-под серой Стены Душ Келемвора, любая выпечка на языке казалась ему пресной древесной стружкой без малейшего вкуса. Вор запивал мясо пряным пивом и вполуха следил за залом.
У соседнего стола трое подвыпивших грузчиков с верфи громко гоготали, пихая сапогом под зад маленькую, забитую судомойку-кобольдиху в залатанном мешковинном переднике. Та уронила на пол глиняную плошку с солью, прижала к плоской чешуйчатой голове уши и тонко, жалобно всхлипывала, размазывая когтистой лапкой слёзы и грязь по мордочке.
Карвик уже положил было пальцы на рукоять крайнего ножа на перевязи, собираясь популярно объяснить портовым быкам правила хорошего тона, но Финнен опередил его.
Полурослик соскочил со своего высокого табурета, на ходу выхватил здоровой правой рукой из кувшина на стойке пышный пучок сушёной лаванды и поздних осенних ромашек, ловко прошмыгнул между грузчиками — попутно «случайно» наступив деревянной колодкой протеза самому горластому верзиле прямо на оттоптанный мизинец — и с галантным поклоном протянул букетик плачущей кобольдихе.
— Не роняй жемчуга из таких прекрасных глаз, сударыня! — звонко объявил бард, сверкнув серебряными драконьими зрачками так, что матросы мгновенно прикусили языки, и сунул в маленькую чешуйчатую лапку серебряную монету. — Пусть эти мужланы сами пол подметают, им для фигуры полезно!
Маленькая кобольдиха замерла, прижала цветы к груди, шмыгнула носом и юркнула за занавеску кухни.
Карвик молча проследил за её тонким хвостом, и его всегдашняя белозубая ухмылка вдруг стала мягче.
Память сама собой подбросила картинку трёхлетней давности: такой же дождливый осенний вечер за палатками бродячего цирка, где он тогда прятался от городских ищеек и учился ходить по канату. Хозяин зверинца купил на потеху толпе полуживую маленькую кобольдиху в железном ошейнике, чтобы травить её собаками. Карвик тогда ночью вскрыл замок клетки куском гнутой проволоки, отдал дрожащей пигалице свой последний кусок вяленой конины и вывел её за околицу к лесным норам.
Никому в жизни он об этом не рассказывал — репутация циничного прохвоста страдала от таких подробностей.
— Пойду проветрюсь до ростовщика на углу, — бросил Карвик, поднимаясь из-за стола, где Орианна и Зул уже наперебой показывали Саю и Гутрину чертежи новых наручей. — Приценюсь к паре хороших клинков взамен того, что вчера о камень сломал.
Вечерний Невервинтер блестел мокрой брусчаткой под светом масляных фонарей.
Лавка старого ростовщика помещалась в полуподвале на кривой улочке за рыбным рынком. Карвик уже взялся за железное кольцо двери, но остановился у низкого, забранного решёткой окошка, откуда падал тусклый жёлтый свет свечи.
Внутри перед конторкой менялы стояла женщина лет тридцати пяти в выцветшем, но аккуратно заштопанном сером платке и поношенном дорожном плаще. Её худые плечи были опущены, а тонкие пальцы с обветренной кожей нерешительно протягивали ростовщику простую овальную подвеску из потемневшего серебра на тонкой цепочке — старинный деревенский медальон с выгравированным на крышке колоском ржи.
Ростовщик брезгливо приподнял медальон двумя пальцами, бросил обратно на сукно и покачал головой: работа грубая, серебро низкопробное, больше двух медяков не дам.
Женщина тяжело вздохнула, повернулась к выходу в профиль — и свет сальной свечи упал прямо на её щёку с маленькой тёмной родинкой у левой скулы и тонким белым шрамиком над бровью от упавшей когда-то с сеновала граблины.
Сердце Карвика пропустило удар, а потом глухо, больно бухнуло прямо в горло.
Ноги приросли к мокрому булыжнику. Он узнал её.
Марта. Жена кузнеца со второго двора от старого колодца в их родной деревне. Та самая тётка Марта, которая пять лет назад кидала в него, четырнадцатилетнего голодранца, тряпкой за таскание яблок из сада, а зимой на праздник подкладывала сироте лишний пирожок с зайчатиной на крыльцо.
Он был уверен, что в тот день, когда разъярённый маг в красной мантии привязал его к позорному столбу, отхватил ножом оба уха и обрушил на двадцать соломенных крыш ревущий огненный смерч, в деревне не выжил никто. Пять лет он жил с этим пеплом за спиной. А она стояла в трёх шагах от него за мутным стеклом — живая, постаревшая на десять лет, считающая последние гроши на чужбине и продающая за корку хлеба свой венчальный медальон.
Рука Карвика сама дёрнулась к двери, чтобы ворваться внутрь, окликнуть, схватить за плечи...
И замерла на полпути.
В тёмном мокром стекле окошка он увидел собственное отражение: настороженный взгляд вора, спутанные пряди, прикрывающие два уродливых, грубо зашитых обрубка ушей. Что он ей скажет? «Здравствуй, тётка Марта, помнишь того соседского щенка, который полез в шатёр к заезжему колдуну за кошельком, из-за чего твой муж и твоя хата сгорели заживо, а ты теперь побираешься по ломбардам Невервинтера?»
Дверь лавки скрипнула.
Карвик мгновенно, по-воровски отступил на шаг в густую тень за водосточной бочкой. Марта вышла на улицу, бережно спрятала непроданный серебряный медальон за ворот рубахи под старым платком и медленно побрела вверх по переулку.
Она прошла в двух локтях от него — так близко, что он уловил знакомый до боли запах дегтярного мыла и сухой полыни, — но даже не повернула головы в сторону тени.
Карвик бесшумно двинулся следом.
Он проводил её до покосившегося двухэтажного доходного дома на окраине ремесленной слободы, дождался, пока в угловом оконце под самой крышей погаснет лучина, а когда над городом пробило полночь, как кошка взлетел по мокрым выступам кладки и карнизу ко второму этажу.
Хлипкий крючок на раме и старый дверной засов сдались под его тонкой стальной отмычкой без единого щелчка.
В крохотной каморке пахло сыростью и бедностью: узкая соломенная тюфячная койка, колченогий табурет да пустой глиняный кувшин на подоконнике. Марта крепко спала на боку, укрывшись старым плащом. Серебряный медальон с колоском ржи выскользнул из-под ворота и лежал прямо на серой наволочке у её щеки.
Карвик стоял над ней, затаив дыхание, и смотрел на эту маленькую тусклую серебряшку — единственный уцелевший на всём белом свете осколок той деревни, которую он погубил.
Пальцы щипача сработали сами — легче дуновения ветерка. Застёжка цепочки подалась под ногтем без звука, и прохладный серебряный овал лёг в его ладонь с выколотой монетой.
А на освободившееся место у самой подушки Карвик осторожно, чтобы не звякнула ни одна монета, положил туго набитый кожаный кошель — пятьдесят полновесных золотых из драконьей доли. На эти деньги в Невервинтере можно было купить крепкий каменный домик с садом и три года не думать о ростовщиках.
Женщина во сне тихо вздохнула и повернулась на другой бок, так и не заметив ни пропажи медальона, ни оставленного золота, ни самого ночного гостя.
Карвик сжал медальон в кулаке, выскользнул обратно в дождливую ночь и прикрыл за собой ставень.
Утром он проснулся от того, что кто-то рядом отчаянно, до слёз и икоты давился смехом.
Карвик резко распахнул глаза, хватаясь за кинжал под подушкой, — и увидел стоявшего у его койки Финнена. Серебряные глаза полурослика были круглыми, как два блюдца, здоровая правая рука зажимала рот, а плечи тряслись так, что деревянный протез глухо постукивал по спинке кровати. За спиной барда в дверях общей комнаты уже застыли с вытянутыми лицами Орианна, Зул, Сай и Гутрин.
— Какого лешего вы уставились?! — рявкнул Карвик, садясь на тюфяке... и вдруг почувствовал, что его верхнюю губу и подбородок тянет вниз какая-то жёсткая, густая тяжесть, а на лбу и макушке что-то противно щекочет кожу.
Вор вскинул обе руки к лицу и обомлел.
Под его носом, закрывая весь знаменитый белозубый оскал, топорщились густые, жёсткие, как сапожная щётка, угольно-чёрные усы шириной в ладонь! С подбородка свисала клиновидная, кудрявая козлиная бородка, а когда Карвик запустил пальцы в свои светло-каштановые волосы на макушке, между прядями зашуршали самые настоящие, сочные пучки зелёной луговой травы с мелкими корешками!
— Чтоб меня разорвало!.. — Карвик в один прыжок подскочил к висевшему у рукомойника куску полированной меди и уставился на своё отражение.
Из тусклого зеркала на него глядел помешанный лесной козёл с угольными усами трубочиста и свежей лужайкой на голове.
— Ты где вчера вечером шлялся, огородник?! — наконец продохнул сквозь хохот Финнен, сползая по дверному косяку. — Ограбил по пьяни лесную дриаду или поцеловал заколдованную козу?!
Карвик мрачно сунул руку в карман куртки и нащупал там серебряный медальон Марты. Металл был ощутимо тёплым — вчера в темноте лавки и каморки он даже не подумал проверить дешёвую деревенскую вещицу на старый защитный заговор от воров, который когда-то наложил на семейную реликвию заезжий жрец, а главное — напрочь забыл, какую клятву давал на коленях в Храме Бахамута четыре дня назад!
Через полчаса, замотав голову и половину лица дорожным шарфом до самых глаз под ехидные смешки Зула, Карвик в сопровождении Финнена уже поднимался по белым мраморным ступеням Храма Бахамута.
Старый верховный жрец у алтаря Платинового Дракона даже бровью не повёл, когда Карвик стянул шарф, демонстрируя угольные усы, козлиную бородку и пучки свежей овсяницы на макушке, и положил на ладонь серебряный медальон с колоском ржи.
— Нарушенный обет честности всегда прорастает наружу, сын мой, — сухо и назидательно произнёс священник, осмотрев медальон. — На этой вещице лежит простейшее материнское благословение очага: тому, кто возьмёт её тайком, без доброго слова и согласия хозяйки, носить на лице печать лесного воришки. И пусть ты оставил взамен золото — в глазах Закона ты совершил ночную кражу после храмовой клятвы.
— И как эту ботанику с башки свести, святой отец? — мрачно буркнул Карвик, дёргая себя за козлиную бородку; сбрить её ножом утром он уже пробовал — щетина отрастала обратно за три секунды.
— Очищающий обряд и храмовое покаяние снимут печать и благословят медальон как честный выкуп, — ответил жрец. — Пожертвование алтарю за снятие наложенного проклятия — триста золотых монет.
Карвик хлопнул себя по карманам и глухо выругался: после вчерашнего щедрого дара на подушке Марты и расчёта с кузнецом Дагрином у него с собой в кошеле оставалось от силы четыре десятка золотых, а общий сундук отряда остался с Саем у конюшен на другом конце города.
Но прежде чем вор успел повернуться к выходу, чтобы бежать обратно в порт, рядом с ним шагнул к алтарю Финнен.
Полурослик одной здоровой рукой отстегнул с пояса свои богатые ножны и бережно положил на мраморную ступень тонкую, идеально сбалансированную магическую рапиру с серебряной гардой, которая досталась ему в прошлых боях.
— Возьмите клинок, святой отец, — спокойно, без единой шутки сказал бард. — Сталь зачарованная, работа старых мастеров — любой оружейник в Верхнем городе даст за неё четыре сотни золотом не глядя. Мне с одной рукой всё равно теперь сподручнее с лютней управляться, а ушастому с газоном на макушке в приличное общество выходить стыдно.
Жрец с уважением склонил голову перед полуросликом, принял рапиру на алтарь и возложил обе ладони в серебряном свечении на голову Карвика.
По коже лица и корням волос пробежал короткий, колючий холодок. Угольные усы, козлиная бородка и пучки травы высохли и осыпались на каменный пол горстью невесомой серой пыли, не оставив на лице вора ни следа.
Когда они вышли на залитое утренним солнцем крыльцо храма, Карвик остановился, сжимая в кармане очищенный от проклятия медальон, и хмуро посмотрел на однорукого полурослика, оставшегося без своего лучшего клинка:
— Зачем ты рапиру отдал, Финнен? Я бы до Сая за час сбегал... Та женщина — она из моей деревни была. Та, которую пять лет назад из-за меня маг спалил. Я просто хотел оставить ей золото и забрать хоть что-то на память о доме, не показываясь ей на глаза.
Финнен остановился на ступеньке вровень с его грудью и посмотрел на вора снизу вверх своими серьёзными серебряными глазами:
— Затем, Белозуб, что друзей из дерьма вытаскивают сразу, а не после обеда. Но ты мне вот что скажи: ты правда думаешь, что откупился от прошлого мешком монет через форточку? Подбросив ей золото во сне и стащив медальон, ты решил только симптомы своей вины, братец, а не корень проблемы. Корень лечат тогда, когда стучат в парадную дверь при свете дня и называют своё имя. Подумай об этом на досуге.
Карвик ничего не ответил — только молча спрятал медальон во внутренний карман у самого сердца и крепко сжал здоровое плечо полурослика.
К полудню следующего дня, забрав у Дагрина готовые, подбитые мягкой кожей нагрудные пластины из зелёной чешуи Веномфанга и оставив Зула под присмотром кузнеца и Клэр доделывать механическую руку, пятёрка «Глаза Дракона» углубилась по карте Рейдота в вековую чащу Невервинтерского леса.
Путь к Замку Каменной Пасти вёл через мрачные, заросшие папоротником и буреломом овраги, куда почти не пробивалось солнце.
Карвик шёл в головном дозоре в десяти шагах левее Сая, то и дело проверяя пальцами новые ножны и прислушиваясь к лесу. Воздух за последний час стал невыносимо тяжёлым — как перед тем ночным нападением у ручья, только вдесятеро гуще. От прелой хвои несло горелым железом, тухлой кровью и удушливым жаром открытой кузнечной топки.
— Стоять, — тихо бросил Сай, вскидывая лук к чернеющему впереди бурелому. — Следы копыт и когтей на глине. Свежие, края ещё сочатся чёрной жижей.
Лес впереди взорвался хриплым, нечеловеческим рёвом.
Из-за вывороченных с корнем елей прямо на них выметнулась стая тварей Бездны — четверо низкорослых, покрытых шипастой багровой чешуёй малых демонов-дретчей с длинными когтистыми лапами, а посреди них, ломая сучья, неслась чудовищная, сгорбленная туша демона-орка.
Танарукк.
Порождение орочьей плоти и демонической крови: массивное, закованное в костяные наросты тело, голова с загнутыми назад бараньими рогами, горящие безумным багровым пламенем глаза и пасть с клыками длиной в добрый палец, с которых капала шипящая чёрная слюна. В обеих лапах тварь сжимала зазубренный двуручный тесак из тёмного железа!
— Не давать окружить! — крикнул Сай, сходу вгоняя две стрелы в грудь бегущего первым демона-орка.
Схватка в узком лесном овраге вспыхнула в упор — без маневров, кость в кость.
Орианна и Финнен ударили одновременно: веер огненных лучей и ослепительный серебряный аккорд лютни смели двух мелких демонов с левого фланга, а Карвик, увернувшись от когтистой лапы третьего беса, в прыжке вогнал оба кинжала твари прямо под черепную коробку.
Но сам демон-орк с чудовищной силой прорвался сквозь стрелы прямо на перехватишего его в облике бурого медведя Гутрина!
Зазубренный тесак танарукка со страшным лязгом скользнул по надетой поверх кожаной куртки друида драконьей пластине, но когти и рога чудовища глубоко разодрали плечи и предплечья Гутрина, когда зверь и демон сцепились в клубок на дне оврага, катаясь по камням и ломая сучья!
Сай всадил стрелу с посеребрённым наконечником демону-орку точно в правый глаз, Карвик с разбегу подрезал чудовищу коленные жилы со спины, а Орианна последним концентрированным ударом прожгла рогатую грудь твари насквозь.
Танарукк взвыл так, что с сосен осыпалась хвоя, и рухнул замертво на камни; из его рассечённой шеи прямо в углубление гранитного валуна хлынула густая, дымящаяся чёрно-багровая кровь.
Медвежий облик слетел с израненного Гутрина — полуэльф упал на четвереньки рядом с поверженной тушей в клубах серного пара.
Карвик как раз выдергивал свой кинжал из бока мёртвого беса в пяти шагах позади за кустом орешника и уже открыл рот, чтобы крикнуть друиду, цел ли тот, — как вдруг замер.
Дым вокруг убитого танарукка ещё не рассеялся, Сай и Орианна перезаряжали оружие на верхнем уступе оврага и не видели дна лощины за ветвями.
А Карвик видел всё.
Гутрин стоял на коленях над лужей кипящей чёрной демонической крови. Его грудь тяжело вздымалась, по изодранным когтями предплечьям с татуировками текла его собственная алая кровь, но глаза друида — расширенные, потемневшие, заворожённые — не отрывались от чёрной дымящейся жижи.
Никто не толкал его в спину. Он не терял равновесия.
Карвик своими глазами увидел, как пальцы Гутрина судорожно впились в края каменного углубления, как полуэльф медленно, словно мучимый невыносимой жаждой путник у лесного родника, наклонился лицом к самому камню — и осознанно, жадно сделал глубокий глоток густой чёрной крови демона-орка.
По телу друида тут же пробежала страшная, ломающая суставы судорога. Зелёное ожерелье на его шее мигнуло болезненным, мутно-болотным светом и погасло.
— Гутрин?! — Карвик в два прыжка скатился на дно оврага, хватая дёрнувшегося полуэльфа за плечо. — Ты что творишь, леший тебя побери?!
Гутрин резко отшатнулся от камня, торопливо, наотмашь вытирая тыльной стороной ладони перемазанные чёрной жижей губы и подбородок. Когда сверху в овраг сбежали встревоженные Сай, Орианна и Финнен, друид уже стоял на одном колене, зажимая ладонью грудь, и смотрел на них мутным, виноватым взглядом.
— Я... поскользнулся на глине, когда сбрасывал шкуру, — глухо, чужим, севшим на полтона голосом соврал Гутрин, отводя глаза от пристального взгляда Карвика. — Упал лицом прямо в эту лужу, когда он рухнул... Случайно попало в рот.
— Сплюнь немедленно, промой водой! — Орианна кинулась к нему с флягой, но было уже поздно.
Глубокие рваные раны от когтей танарукка на предплечьях Гутрина прямо на их глазах перестали кровоточить и стянулись грубой, шершавой серо-чёрной коркой, похожей на обугленную древесную кору, а под загорелой кожей вдоль старых лесных татуировок к плечам поползла тонкая, ветвистая сетка угольно-чёрных вен.
Карвик молча стоял за спиной Орианны, глядя на опущенную голову друида.
Вор знал, как выглядят люди, которые падают случайно, и как выглядят те, кто тянется за запретным собственными руками. Но помня, как позавчера они поклялись не бросать своих, когда тьма начинает ломать изнутри, Карвик не сказал вслух ни единого слова — только встретился с Гутрином долгим, понимающим и тяжёлым взглядом.
Лагерь в ту ночь разбили без костра, в сырой каменной расщелине всего в полумиле от цели.
Сквозь поредевшие кроны вековых елей на вершине холма впереди уже отчётливо вырисовывались мрачные, полуобвалившиеся зубцы семи круглых башен древней твердыни — Замка Каменной Пасти.
Гутрин сидел у самого края расщелины, обхватив колени руками. Он не спал: его пальцы с почерневшими венами то и дело судорожно сжимались и разжимались, словно суставы слушались с трудом, а дыхание вырывалось из груди с низким, хриплым рычанием, какого у спокойного лесного полуэльфа раньше никогда не было.
Орианна, Финнен, Сай и Карвик молча подсели к нему полукругом в темноте.
— Оно внутри меня, — тихо, глядя на свои почерневшие запястья, проговорил наконец Гутрин, и в его голосе впервые за всё время их знакомства прорезался настоящий, неприкрытый человеческий страх. — Эта кровь... она не просто жжёт. Она зовёт ломать и рвать всё живое вокруг. Я чувствую, как под кожей просыпается зверь, у которого нет имени в лесу. Если в бою я потеряю над собой власть и обернусь тем, кто не узнает своих... не жалейте. Бейте сразу.
— Ещё чего выдумал, лесной братец! — Финнен твёрдо прижал деревянный протез к его колену, а здоровой рукой тронул серебряную струну лютни, отчего чёрные вены на шее друида чуть побледнели и перестали пульсировать. — Мы тут не для того друг друга с того света за уши таскали, чтобы из-за одной порченой лужи списывать со счетов!
— Вытащим, — коротко сказал Сай, кладя руку на плечо Гутрина. — Сначала заберём Гандрена из этого замка и найдём вход в Кузницу Заклинаний, а потом хоть все храмы Побережья перевернём, но эту дрянь из твоей крови вытравим.
— Ловлю на слове, — негромко добавил Карвик из темноты, касаясь пальцами спрятанного у сердца серебряного медальона с колоском ржи. — У нас тут у каждого под шкурой свой зоопарк завёлся, друид. Одним чудовищем больше, одним меньше — прорвёмся.
Гутрин медленно поднял голову, обвёл их взглядом своих потемневших глаз и коротко, благодарно кивнул.
До рассвета и штурма Замка Каменной Пасти оставалось четыре часа.
Утренний туман над лесом медленно редел, обнажая на вершине холма семь полуразрушенных круглых башен Замка Каменной Пасти.
Сай стоял на одном колене за поваленным еловым стволом в сорока шагах от южной стены и бесшумно пересчитывал провалы в кладке. Камень твердыни давно просел под собственной тяжестью: верхние этажи обвалились в груды поросшего мхом щебня, деревянные двери главного входа покосились на ржавых петлях, а в узких стрелковых бойницах зияла сырая темнота.
Но замок не был пустым. Из трещин в кровле над центральным залом тянулся тонкий сизый дымок очага, пахло прогорклым бараньим жиром, кислой баландой и звериным помётом.
— Парадный вход простреливается из двух амбразур, — негромко произнёс Сай, не оборачиваясь к подошедшим товарищам. — Пойдём через пролом в южной башне. Там обвалилась внешняя кладка, ход узкий, но наверх ведёт старая лестница.
За его спиной отряд коротко проверил оружие.
Финнен поправил ремень лютни, придерживая гриф деревянной колодкой протеза на левом предплечье; его серебряные глаза с узкими драконьими зрачками внимательно ощупывали тёмную щель в стене. Карвик, чьё лицо после вчерашнего храмового очищения снова было гладко выбрито, беззвучно вытянул из ножен на бедре пару новых калёных кинжалов. Орианна перехватила поудобнее чешуйчатый посох, а замыкавший пятёрку Гутрин тяжело, прерывисто втянул ноздрями воздух: под закатанными рукавами его кожаной куртки с изумрудным драконьим нагрудником отчётливо темнела сетка чёрных вен, оставшаяся после вчерашнего глотка демонической крови в овраге.
— Держим строй плотно, — скомандовал Сай, поднимаясь с мха. — Я первый. Финнен и Орианна за мной, Карвик смотрит тыл, Гутрин страхует проход.
Они скользнули через осыпавшийся пролом в нижний ярус угловой башни.
Внутри царил густой полумрак, пахнущий мокрой шерстью, прелой соломой и раздробленными костями. Половина каменного свода здесь давно рухнула, образовав в углу высокую кучу булыжника, а тяжёлая дубовая дверь, ведущая во внутренние коридоры замка, была подпёрта снаружи толстым железным засовом.
И прямо посреди развалин на подстилке из ободранных оленьих шкур ворочалась огромная тёмная туша.
Совомед.
Чудовищный лесной гибрид весом в добрых десять пудов: бочкообразное тело, покрытое бурым медвежьим мехом вперемешку с жёсткими серыми перьями, могучие передние лапы с кривыми когтями длиной в человеческий палец и увенчанная перьевыми «ушками» совиная голова с массивным, загнутым крючком жёлтым клювом. Круглые, безумные глаза цвета старого янтаря мгновенно уставились на вошедших в пролом людей.
Из глотки зверя вырвалось глухое, клокочущее уханье, переходящее в медвежий рык.
Сай уже вскинул лук, натягивая тетиву до самого уха, но Финнен вдруг шагнул вперёд и поднял правую руку:
— Погоди, Сай, не стреляй! Гоблины эту зверюгу тут взаперти на голодном пайке держат вместо цепного пса. Сейчас я с ним полюбовно договорюсь, и мы его на хозяев замка спустим!
Полурослик здоровой рукой торопливо развязал тесьму дорожного мешка, вытащил оттуда припасённый со вчерашнего привала здоровенный кусок сочной вяленой оленины на кости и осторожно шагнул к центру башни, протягивая угощение перед собой.
— Цыпа-цыпа-цыпа, хороший косолапый птичка... — самым ласковым голосом заворковал бард, поигрывая куском мяса. — Гляди, какая вкуснятина! Кушай оленинку, а мы тут тихонько мимо по стеночке пройдём, лады?
Совомед наклонил перьевую башку набок. Его огромные круглые зрачки сузились, переводя взгляд с вяленого мяса на маленького полурослика.
Зверь сделал один тяжёлый, пружинистый шаг вперёд, вытянул шею — и со скоростью атакующей гадюки щёлкнул клювом, одновременно выбрасывая вперёд когтистую лапу!
Оленина вместе с костью исчезла в совиной глотке за один глоток, даже не коснувшись языка, а кривые когти со свистом рассекли воздух в вершке от носа отпрыгнувшего назад Финнена, сдирая щепу с его деревянного протеза!
Полурослик кубарем откатился под ноги Саю и Гутрину, прижимая к себе лютню:
— Не работает! Он нас на второе решил сожрать! Бейте его!
Разъярённый запахом крови и близостью живой добычи совомед встал на задние лапы во весь свой саженный рост, оглушительно ухнул на весь замок и всей тушей ринулся на них!
Сай отпустил тетиву в упор.
Две стрелы с посеребрёнными наконечниками по самое оперение вошли в широкую перьевую грудь чудовища, Карвик сбоку метнул кинжал точно в сочленение левого плеча, а вышедший вперёд Гутрин ударом ясеневой дубинки и щитка отбил занесённую для размашистого удара когтистую лапу.
Совомед яростно взвыл, ломая когтями каменную кладки и пытаясь достать клювом лицо друида.
— Гутрин, голову пригни! — звонко крикнула из-за спины Сая Орианна.
Девушка вскинула правую руку со шрамами, и с её растопыренных пальцев с резким, свистящим гулом сорвались четыре ослепительные, густо-багровые «Волшебные стрелы». Силовые сгустки, не знающие промаха, обогнули плечо присевшего друида и все четыре разом ударили совомеду точно в основание черепа и раскрытый клюв!
Раздался глухой, сочный хлопок взрыва плоти. Перьевую голову чудовища буквально разнесло изнутри багровой вспышкой чародейской силы, обрызгав закопчённые стены башни бурой кровью и мелкими перьями.
Обезглавленная туша по инерции сделала ещё полшага вперёд и с тяжёлым грохотом рухнула к ногам отряда.
Отодвинув тяжёлый засов на внутренней двери башни, они вышли в полутёмный боковой коридор и свернули в соседний сводчатый покой, который до прихода гоблинов явно служил замковой библиотекой и архивом.
Гоблины успели похозяйничать и здесь: половина дубовых стеллажей была повалена и изрублена на растопку, пол устилали вырванные, затоптанные грязными подошвами страницы старых хроник, но в дальней каменной нише за обвалившимся шкафом Сай заметил нетронутый ларец из воронёной стали и массивный, окованный толстыми медными полосами сундук.
В открытом стальном ларце на истлевшем бархате лежали два запечатанных золотым воском пергаментных тубуса и гранёный хрустальный флакон с густым рубиновым зельем лечения.
Финнен осторожно поднял оба тубуса и пробежал своими серебряными глазами по тиснёным рунам на печатях:
— Ого, вот это улов! Тут два редчайших храмовых свитка старой работы — «Тишина» и «Возрождение»! Первый любому колдуну глотку запечатает так, что ни одного заклятья не пикнет, а второй с того света вытащит без всяких... — бард на секунду осёкся, покосившись на свою лютню, и быстро поправился: — В общем, без лишних разговоров! Прячь в суму, Орианна, в пещерах против Чёрного Паука этой паре цены не будет!
Тем временем Сай и подошедший к сундуку Орианна склонились над тяжёлым замком окованного медью ларя у стены.
— Погоди, Сай, не трогай крышку, — нахмурился стоявший у дверей Карвик, присматриваясь к странному зеленоватому налёту вокруг медных заклёпок. — Тут замок с двойным секретом, пахнет скверно...
Но предупреждение опоздало на полвздоха: Сай как раз поддел носком сапога нижнюю медную скобу, проверяя устойчивость днища, а стоявшая рядом Орианна наклонилась ближе, чтобы подсветить замочную скважину искрой на пальцах.
Внутри сундука сухо щёлкнула спущенная пружина алхимического запала.
Медные полосы на крышке в одно мгновение раскалились до ослепительной белизны — и сундук с оглушительным грохотом разворотило изнутри!
Из лопнувшего чрева ловушки прямо в лицо и руки Сая и Орианны ударил шипящий, ослепительный веер брызг расплавленной, кипящей меди вперемешку с едким зелёным дымом!
Сай успел в последний миг прикрыть глаза сгибом правого локтя и отбросить Орианну за плечо назад, падая вместе с ней на каменные плиты.
Боль обожгла предплечье, скулу и шею так, словно к коже прижали раскалённый в кузнечном горне прут. Капли жидкой меди намертво въелись в кожаные наручи следопыта, прожигая их до мяса, а рядом коротко, сквозь стиснутые зубы вскрикнула Орианна: несколько раскалённых медных капель рассекли ей щёку и обожгли кисти рук поверх старых белых шрамов.
На дне развороченного сундука среди дымящихся обломков не оказалось ничего, кроме расколотого глиняного горшка со старой гоблинской взрывчаткой — сундук был чистой приманкой для грабителей.
— Жива? — хрипло спросил Сай, поднимаясь на одно колено и ножом соскребая с дымящегося наруча застывающие капли красноватого металла; кожа под ними вздулась багровыми волдырями.
— Жива... только руки снова печёт, — Орианна с трудом поднялась с пола, прижимая к обожжённой щеке край рукава, пока Финнен спешно откупоривал зубами найденный минуту назад флакон с целебным зельем, чтобы промыть им самые глубокие ожоги.
Но перевести дух им не дали.
На грохот медного взрыва со стороны соседнего коридора и бывшей замковой трапезной раздался пронзительный визг десятка глоток, звон железных черпаков и топот подкованных сапог!
Дверь в конце перехода с треском распахнулась, и из клубов густого пара, воняющего горелой перловой кашей и протухшей репой, вывалилась целая орава гоблинов вперемешку с их жирным, вооружённым огромным мясницким тесаком кашеваром!
— Руби воров! В котёл их! — заверещал жирный гоблин-повар, а его подручные прямо с порога опрокинули в коридор огромный медный чан с кипящей, булькающей серой кашей, заливая каменный пол скользким, парящим варевом и одновременно давая залп из коротких луков!
В тесном переходе начался сущий ад.
И в ту же секунду из тёмной выгребной ямы под провалившимся полом трапезной, привлечённый шумом и горячей кашей, с омерзительным чавканьем взметнулись четыре толстых, усеянных присосками и костяными крючьями серых щупальца подземного падальщика — ототюга, которого гоблины подкармливали объедками!
Одно из склизких щупалец сходу обвилось вокруг лодыжки ближайшего гоблина-лучника и с визгом утащило его под пол, а два других слепо хлестнули по коридору, норовя сбить с ног Карвика и Сая.
— Ах вы ж кашевары недорезанные! — Финнен вскочил на уцелевший библиотечный стол, увернувшись от лужи горячей перловки, и здоровой рукой звонко ударил по серебряным струнам лютни. — Эй, пузатый с черпаком, а ну глянь, кто тут твой лучший друг и главный дегустатор!
Волна бардовского «Очарования» накрыла жирного гоблина-повара с головой.
Глаза кашевара мгновенно остекленели от внезапного обожания к однорукому полурослику; с воплем: «Не сметь стрелять в господина музыканта!» — повар развернулся на месте и со всего маху огрел своим тяжёлым черпаком по каске собственного соседа-копейщика!
А следом в самую гущу свалки с оглушительным, сотрясающим своды рёвом ворвался Гутрин.
Друид перекинулся в огромного бурого медведя прямо в прыжке через разлитую кашу — только на этот раз его медвежья шерсть на загривке отливала зловещей угольной чернотой, а глаза горели бешеным багрово-зелёным огнём демонической порчи. Одним сокрушительным ударом когтистой лапы медведь-Гутрин оторвал тянувшееся к Орианне щупальце падальщика, заставив подземную тварь с визгом спрятаться обратно в яму, а вторым махом сгрёб троих гоблинов в охапку и впечатал их в стену трапезной!
Сай, не обращая внимания на боль в обожжённом медью предплечье, положил трёх стрелков тремя выстрелами подряд, Карвик в скользком пару вырезал оставшихся у дверей короткими ударами кинжалов, а очарованного повара Финнен милостиво запер в пустой кладовке под лестницей, подперев дверь шваброй.
Переступив через разлитую по плитам кашу и тела стражников, отряд ворвался в северное крыло замка — туда, где за массивными каменными дверями располагалось старое святилище, превращённое гоблинами в свой ритуальный зал.
Здесь было сухо и тихо.
Вдоль стен высились обколотые колонны древней кладки, а у подножия широкого каменного алтаря в северной части зала громоздились сваленные в кучу трофеи из разграбленных на тракте караванов.
Карвик первым делом подскочил к трофейной куче и с тихим профессиональным свистом вытащил из ящика со стружкой три пузатые оплетённые бутыли тёмного стекла, запечатанные сургучом с клеймом старых подгорных винокурен, а следом приподнял расшитое золотой парчой бархатное покрывало, под которым тускло блеснули массивные золотые кубки и ритуальная чаша.
— Выдержанный дварфийский бренди тридцатилетней закладки и чистое храмовое золото, — уважительно доложил вор, бережно укладывая бутыли и чашу в мешок. — Король этой дыры явно не дурак выпить из хорошей посуды.
Но внимание Сая привлекло не золото.
На каменной плите сбоку от алтаря, брошенный среди грязных гоблинских шкур и зазубренных тесаков, лежал длинный, благородных пропорций полуторный меч в потёртых кожаных ножнах. Когда Сай подошёл ближе и взял оружие в руки, на стальном яблоке эфеса и перекрестье чётко проступил выгравированный герб стражи Невервинтера и личное клеймо рыцаря Альянса Лордов.
Меч Сильдара Холлвинтера. Тот самый клинок, который гоблины отобрали у избитого ветерана в день засады на Гандрена Роксикера.
Сай молча проверил баланс лезвия и пристегнул ножны к своему поясу, чтобы вернуть оружие законному владельцу.
А прямо в центре высокого каменного алтаря, на подставке из чёрного мрамора, стояла удивительная вещь.
Небольшая, величиной в две ладони, изящная золотая статуэтка крылатой девы-эльфийки с завязанными золотой повязкой глазами и сложенными в молитвенном жесте руками. Несмотря на вековую пыль и копоть гоблинских факелов, металл фигурки мягко, ровно светился изнутри живым тёплым сиянием, а на основании подставки вилась тонкая вязь древних рун:
«Аурум».
Гутрин, уже сбросивший медвежий облик и вытиравший пот со лба, подошёл к алтарю вместе с Орианной и Финненом.
— Древний оракул старого святилища, — тихо прочитала надпись на основании Орианна, и её янтарные глаза расширились от удивления. — Здесь выбито на старом наречии: дух внутри золота ответит любому смертному на один-единственный вопрос о том, что скрыто в настоящем или грядущем, но после ответа навсегда покинет сосуд.
Финнен присвистнул, поправляя деревянный протез:
— Один вопрос на всех! Ну, командир, спрашивай — где нам теперь искать Гандрена и за каким углом тут притаился хозяин замка со своей картой?
Сай остановился перед алтарём и положил обожжённую медными брызгами ладонь на холодный край мраморной плиты.
Про Замок Каменной Пасти спрашивать было незачем — главная башня короля Грола была в двадцати шагах за соседней дверью, и запах живого дварфа Гутрин учует за порогом через минуту. Куда важнее было то, что ждало их после: та самая древняя сила в Пещерах Морского Эхо, за которой охотились и Чёрный Паук, и некроманты, и голоса в крови его друзей.
— Аурум, — ровно, чётко произнёс Сай, глядя на золотую повязку на глазах статуэтки. — Кто ждёт нас у самого сердца Кузницы Заклинаний и чем нам грозит её пробуждение?
В тишине ритуального зала золотая фигурка вдруг плавно повернула голову на голос следопыта.
Повязка на её лице не спала, но металл губ шевельнулся, и под сводами зазвучал чистый, звенящий, как удар серебряного молоточка по хрусталю, женский голос:
— У потухшего горна Кузницы ждёт ткач из подземной тьмы, чей посохкован из чёрных пауков, но за его спиной уже стоят две тени куда древнее его самого: Пятиголовая Мать в крови огненной девы и голодный владыка Бездны в жилах лесного зверя. Если позволите им напиться из источника Кузницы — камень обрушится, а живые позавидуют павшим. Берегите серебряную струну и не гасите зелёный огонь.
Последние слова эхом растаяли под каменным потолком.
Внутреннее сияние мгновенно ушло из золотой фигурки; её черты застыли, металл потяжелел и потускнел, превратившись в обычное, безмолвное, хотя и безумно дорогое литое золото.
В зале повисла оглушительная тишина.
Орианна невольно отступила на полшага, прижав обожжённые медью пальцы к груди, а Гутрин мрачно спрятал руки с почерневшими венами за спину. Финнен лишь криво, без всякой радости усмехнулся уголком рта, погладив корпус своей лютни:
— Ну что ж... Зато теперь хотя бы точно знаем, что скучать в этих шахтах нам не придётся.
Сай молча снял умолкнувшую золотую статуэтку «Аурум» с алтаря, завернул её в плотную холстину и убрал в дорожную суму рядом со свитками «Тишины» и «Возрождения».
До главной башни короля Грола, где держали Гандрена Роксикера, оставался один переход.
В главной башне Замка Каменной Пасти пахло пролитой кровью, остывающей золой и псиной.
Орианна стояла у разбитого деревянного трона, осторожно промакивая куском чистой ветоши свежие, багровые волдыри на щеке и запястьях — память о раскалённых брызгах медного сундука в библиотеке. Пальцы всё ещё ныли, но когда она смотрела на лежавшего в углу на оленьих шкурах связанного дварфа, боль отступала.
Гандрен Роксикер был жив.
Старый упрямый рудокоп сильно сдал за недели плена: борода свалялась в колтуны, на лбу темнела огромная лиловая шишка от удара эфесом, которым его оглушили перед самым прорывом отряда в башню, а кожаная безрукавка была изодрана в клочья, но широкая грудь дварфа мерно поднималась и опускалась.
Гутрин, проверив пульс пленника на шее, коротко кивнул остальным:
— Череп цел. Просто оглушили, чтобы не кричал. К ночи придёт в себя.
Тем временем Сай, Карвик и Финнен заканчивали потрошить покои поверженного хобгоблина-короля Грола и его присных.
Первым делом Сай поднял с каменных плит тяжёлый, отлично выкованный боевой меч короля с широким долом и обтянутой акульей кожей рукоятью, а Карвик с довольным прищуром выудил из оружейной стойки узкий, хищно изогнутый скимитар с воронёным лезвием, который лёг в его длинные пальцы как влитой.
В потайном ларце под звериными шкурами вместе с грудой ритуальных костяных амулетов и мешочками серебра обнаружились три вещицы, заставившие всю компанию сгрудиться у стола.
Первой была старинная, отполированная до зеркального блеска костяная палочка, опоясанная семью тонкими серебряными колечками. Финнен присмотрелся к ней своими узкими драконьими зрачками и с поклоном передал находку Орианне:
— Держи, рыжая! Это «Палочка волшебных стрел», да ещё заряженная под завязку! С ней тебе не придётся каждый раз жечь свои жилы и дёргать за хвост ту пятиголовую бестию, когда надо будет пристрелить очередную лесную гадину!
Орианна с благодарностью сжала тёплую кость: внутри палочки действительно дремали семь послушных, чистых зарядов силы, не связанных с её проклятой кровью.
Второй находкой стала развёрнутая на столешнице подробная кожаная карта Пещер Морского Эхо, а рядом с ней — второй пергаментный лист, покрытый пометками караванных путей, ведущих далеко на восток к крупному торговому городу на перекрёстке двух великих трактов — Трибору. Сай аккуратно свернул обе карты в кожаный тубус и спрятал за пазуху.
Укладывать добычу помогал подоспевший от опушки Зул — когда замок был полностью очищен от гоблинов, Сай вывел фургон прямо к воротам. Мальчик, сияя янтарными глазами, вытащил из своего рабочего ящика и показал сестре удивительную игрушку, которую доделал в повозке, пока ждал их: маленького, величиной с воробья, заводного механического дракончика, собранного из медных шестерёнок Дагрина, часовых пружинок и тонких латунных крылышек. Стоило повернуть ключик на брюшке, как железный малыш бодро замахал крыльями, клацнул зубками и процокал по краю стола.
— Какой красавец, Зул! — Орианна улыбнулась и поцеловала брата в макушку между короткими рожками. — Только смотри, чтобы он у нас в сумке сухари не погрыз.
Погрузив спящего Гандрена и трофейные мешки с золотыми кубками и тремя бутылями дварфийского бренди в фургон, отряд поспешил прочь от мрачных развалин Замка Каменной Пасти.
Ночной лагерь разбили на полпути к ущелью Пещер Морского Эхо, на тихой лесной поляне у старой рудничной дороги.
Гандрен, перевязанный и укрытый тёплым тулупом, всё ещё тяжело отсыпался в кузове повозки после пережитых побоев. Сай и Гутрин заступили в первую стражу у границ света, а Орианна, Финнен, Карвик и Зул устроились у небольшого костра, сложенного в каменной ямке, чтобы пламя не было видно издалека.
Около полуночи Гутрин вдруг бесшумно шагнул от края ельника к огню.
Лицо друида в неверном отблеске углей казалось высеченным из тёмного дерева, а чёрные вены на его шее и запястьях отчётливо пульсировали.
— У ручья за соснами кто-то ходит кругами, — глухо произнёс полуэльф, опускаясь на одно колено у края тропы и указывая пальцем на сырую глину у корней папоротника. — Не волк и не гоблин. Копытные следы. Маленькие, раздвоенные, как у козлёнка, но края травы вокруг каждого отпечатка почернели от инея и серы.
Орианна мгновенно обернулась к сидевшему у колеса Зулу.
Мальчик забился в самый угол между походными тюками, подтянув колени к подбородку и вцепившись пальцами в своего медного заводного дракончика. Его тонкий хвост судорожно обвился вокруг щиколотки, а огромные янтарные глаза с ужасом смотрели в чернеющую за деревьями чащу — он явно слышал или чувствовал там того, кто шёл по их следу.
Сердце Орианны сжалось. Она тут же пересела к брату, крепко, обеими руками обняла его за худенькие вздрагивающие плечи и прижала его голову к своей груди, закрывая собой от леса:
— Тише, маленький мой, тише... Я здесь. Я тебя никому не отдам, слышишь?
И в ту же секунду, стоило ей коснуться виска брата, внутри её собственного черепа глухо, насмешливо пророкотал пятиголосый шёпот Тиамат:
«Обнимай его крепче, глупая девчонка... Вы перебили моих гончих у ручья, но от взгляда Бездны не спрятаться за соснами. Мой вестник уже на опушке. Он придёт за тобой и за мальчишкой сегодня ночью...»
Орианна вздрогнула так, что зубы лязгнули.
— Опять эта пластинка заиграла? — мгновенно перехватил её взгляд сидевший напротив Финнен; его серебряные глаза в темноте сузились. — Что там твоя соседка вещает?
— Кто-то идёт сюда из чащи... — побелевшими губами выдохнула Орианна, ещё сильнее прижимая к себе Зула. — Не стая. Один. Ищет меня и Зула!
Карвик бесшумно вытянул из ножен новый скимитар, а Сай вскинул лук, но Финнен вдруг хлопнул здоровой ладонью по колену и азартно сверкнул серебряной радужкой:
— Стоп, ребята! Если этот рогатый курьер тащится из самого пекла специально за нашим мальцом — зачем же встречать гостя скучными стрелами? Давайте устроим ему маленький балаган! Поглядим, чего ему надобно, только на живца посадим не пацана, а кое-кого позубастее!
Полурослик подскочил к ним, положил деревянный протез на гриф лютни, а правой рукой пробежал по струнам, нашёптывая слова двойного плетения «Маскировки» и «Малой иллюзии».
Серебристо-голубая дымка окутала одновременно и Финнена, и прижавшегося к сестре Зула.
За три удара сердца прямо на глазах изумлённой группы фигуры поменялись местами: теперь у колеса рядом с Орианной сидел низенький, кудрявый полурослик в бардовском жилете, а посреди поляны у самого костра, болтая ногами на пеньке и якобы беспечно строгая палочку, восседал точь-в-точь худенький черноволосый мальчик-тифлинг с короткими красными рожками и янтарными глазами!
Зул от неожиданности вытаращил глаза на «самого себя» на пеньке, потом посмотрел на свои собственные короткие пухлые ручки полурослика — и вдруг беззвучно, во весь рот прыснул в ладошку.
А Финнен в облике Зула, войдя во вкус и желая окончательно прогнать страх мальчишки, принялся баловаться с остатками иллюзии прямо на себе.
Одним щелчком пальцев он пририсовал к своему детскому тифлингскому лицу пышные, закрученные колечками генеральские усы, в правый глаз вставил сверкающий золотой монокль на цепочке, а поверх собственной груди на рубахе пустил широченную, нарисованную от уха до уха щербатую улыбку!
Карвик у дерева фыркнул в кулак, Сай закатил глаза к небу, а настоящий Зул в облике Финнена хохотал без звука так, что слёзы катились по щекам, и пальцами показывал барду: «Ещё шляпу с пером приделай!».
— Тс-с! Прячь художества, артист, клиент на пороге! — шепнул от сосен Гутрин, отступая в тень рядом с Саем.
Финнен мгновенно смахнул с иллюзорного лица усы с моноклем и принял самый кроткий, беззащитный вид.
Кусты можжевельника на северном краю поляны раздвинулись, и к костру в облачке сизого серного дыма важно выкатилось нечто совершенно несуразное.
Это был бес — но не тощий крылатый падальщик из оврага. На задних копытцах переваливался пузатый, коротконогий чертёнок ростом с двухгодовалого человеческого младенца, с гладкой малиновой кожицей, смешным круглым брюшком, парой крохотных перепончатых крылышек за спиной и закрученным поросячьим хвостиком со стрелкой на конце. На круглой безволосой голове блестели два крошечных молочных рожка и огромные, нахальные жёлтые глазищи.
Младенец-бес деловито потопал копытцами к самому костру, почесал пупок когтистым пальчиком и уставился прямо на сидевшего на пеньке Финнена в облике Зула.
— Ага! Попался, рогатенький! — писклявым, но невероятно важным голосом проскрипел чертёнок, упирая пухлые ручки в бока. — А мне говорили, тебя тут семеро громил с мечами караулят! Ну-ка, пойдём со мной за кустики, у меня для тебя подарочек изнизу есть...
Финнен в образе Зула состроил самую глупую мину и вдруг заговорил густым, пропитым кабацким басом портового боцмана, одновременно возвращая себе на нос золотой монокль и гусарские усы:
— Подарочки я люблю, карапуз! Особенно в жидком виде и с солёным огурцом! Ты чей будешь, мелочь пузатая, и кто тебя без штанов ночью в лес выпустил?!
Младенец-бес от неожиданности подпрыгнул на месте на пол-аршина, взмахнул крылышками, шлёпнулся пухлым задом прямо в шишки и ошалело захлопал ресницами, переводя взгляд с усатого «Зула» на сидевшего у колеса «Финнена», с которого как раз спала иллюзия!
И прежде чем чертёнок успел опомниться, Сай и Карвик взяли его в кольцо со сталью наготове, а Орианна шагнула вперёд, заслоняя собой настоящего брата, и направила прямо в лоб бесу заряженную «Палочку волшебных стрел».
— Не смей приближаться к моему брату! — голос Орианны звенел от страха и решимости. — Слышишь меня?! Я не знаю, кто тебя прислал — Тиамат или кто-то из Бездны, — но я сожгу тебя в пепел на месте, если ты хоть пальцем тронешь Зула! Пожалуйста... оставь его в покое! Он всего лишь ребёнок!
Младенец-бес ничуть не испугался направленной на него палочки — наоборот, он звонко, заливисто захихикал, болтая копытцами в траве и тыча пальцем в усатого Финнена:
— Ой, уморили! Ой, обвели вокруг пальца бедного маленького Грика! Усы-то какие нацепил, ну чистый таракан! — Чертёнок ловко вскочил на ножки, отряхнул зад и хитро подмигнул Орианне жёлтым глазом: — Не тряси палкой, сестричка, я сегодня не кусаюсь! Меня зовут Грик, я сам по себе гуляю, где весело и где каша заваривается! А вокруг вашего мальца и вашей шайки такой знатный дым коромыслом стоит, что из самой Бездны видать! Ладно, за хорошую шутку с моноклем так и быть — не стану сегодня никого щекотать. Но мы ещё увидимся, потешные!
Бес показал Финнену длинный раздвоенный язык, крутанулся волчком на одном копытце и с хлопком мыльного пузыря бесследно растаял в воздухе.
Остаток ночи после визита Грика никто толком не спал, пока перед самым рассветом дежурство у костра не принял Карвик.
Вор устроился на высоком камне с обнажённым скимитаром на коленях, чутко ловя каждый шорох предрассветного леса, а Орианна, уложив уставшего Зула обратно на тёплые плащи у колеса и прижав его к себе, начала вполголоса напевать старую, тихую колыбельную, которую когда-то слышала в детстве. Финнен, сидевший рядом, осторожно, одной правой рукой подыгрывал ей на двух нижних струнах лютни — и под этот мягкий серебристый перебор и маamin напев тревожный лес наконец отступил, позволив лагерю задремать на два часа.
Но утро началось вовсе не с тишины, а с громкого, возмущённого крика Карвика у заднего борта фургона:
— Эй! А кто это у нас тут по ночам к казённому имуществу прикладывается?!
Орианна открыла глаза и приподнялась на локте.
У откинутой крышки походного ящика стоял Карвик, держа в руке одну из трёх запечатанных сургучом бутылей редчайшего тридцатилетнего дварфийского бренди, найденных вчера в ритуальном зале замка. Только теперь сургучная печать на горлышке была сковырнута ножом, а тёмно-янтарной жидкости внутри недоставало доброй трети!
Все взгляды мгновенно скрестились на стоявшем у сосны Гутрине.
Друид даже не пытался прятаться — только хмуро вытер рукавом губы, от которых за три шага несло крепчайшим виноградным спиртом и дубовой бочкой, и глухо буркнул:
— Кровь в жилах ночью опять замёрзла и заныла. Огонь от костра не греет. Выпил пару глотков, чтобы унять дрожь в руках.
— Пару глотков?! Да тут полштофа как корова языком слизнула! — всплеснул здоровой рукой Финнен, выскакивая из-под одеяла. — Гутрин, совесть имей! Это же тридцатилетний дварфийский нектар, мы его берегли, чтобы после шахт обмыть мою новую руку, а ты его ночью в одно горло вместо микстуры глушишь!
— И к тому же спирт твою порчу не вылечит, Гутрин, а только голову в бою затуманит, — строго отчитал его Сай, забирая початую бутыль и пряча её на самое дно седельной сумы под замок, пока Орианна с укоризной качала головой.
Гутрин виновато опустил взгляд к мху:
— Ладно. Не шумите. Больше без спроса не трону.
А из кузова фургона на шум перепалки, кряхтя, держась за перевязанную голову и громко принюхиваясь к витавшему в воздухе благородному аромату старого бренди, выбрался окончательно пришедший в себя Гандрен Роксикер.
— Клянусь бородой предков, пахнет так, будто я не в лесной канаве очнулся, а в погребах старого короля! — прохрипел дварф, смаргивая слезу и обводя взглядом своих спасителей. — Ребята... Сай, Орианна, Финнен! Живые! А где же Даларин?
Ему коротко, пока кипел утренний котелок, рассказали обо всём: и о разгроме Красноклеймённых в Фандалине, и о спасённом Сильдаре, и об отъезде Даларина по семейной беде, и о том, какой ценой дался им штурм Замка Каменной Пасти.
Гандрен слушал молча, тяжело опираясь на борт телеги, а когда рассказ закончился, низко, в пояс поклонился всему отряду.
— Мои братья Нудро и Тарден ушли к Пещерам Морского Эхо раньше меня, — глухо сказал рудокоп, доставая из потайного подклада своего пояса гербовый пергамент с печатью Гильдии Горняков, чернильный карандаш и тяжёлый кожаный мешок с золотом, который гоблины не нашли в двойном днище его седельной сумы. — Я слишком слаб после побоев Грола и в бою под землёй буду вам только обузой. Но вы вытащили меня из петли. Вот ваши законные четыреста золотых монет за моё спасение и доставку груза. А вот эта бумага, — дварф размашисто поставил свою подпись и оттиск личного перстня внизу гербового листа и торжественно вручил его Саю и Орианне, — с сегодняшнего дня делает ваш отряд «Глаз Дракона» полноправными совладельцами возрождённой шахты Пещер Морского Эхо с вечной долей в десять сотых от всей добычи и прибыли Кузницы Заклинаний!
Финнен уважительно пощупал плотную бумагу с печатью:
— Вот это я понимаю — честный деловой подход! Из бродячих музыкантов — прямиком в господа шахтовладельцы!
— Только рано праздновать, друзья мои, — лицо Гандрена сразу посуровело. — Когда шпион Чёрного Паука допрашивал меня в замке, я слышал их разговор. Входы в старые выработки кишат нежитью, которая осталась там со времён древней битвы пятьсот лет назад. А в центральных штреках перед самой Кузницей летает и сторожит проход страшная тварь старых магов — Фламскул, пылающий зелёным огнём говорящий череп, который бьёт огненными взрывами без предупреждения и поднимается заново, если не окропить его останки святой водой! Будьте трижды осторожны!
Через два часа фургон остановился в глухом скальном каньоне у подножия горного отрога.
Гандрена и маленького Зула оставили в укрытии за валунами вместе с лошадьми и запасом провизии — перед тем как отпустить сестру в тёмный провал пещеры, Зул молча сунул Орианне в карман своего заводного механического дракончика на удачу и крепко сжал её запястье.
Вход в Пещеры Морского Эхо начинался за узкой расщелиной на дне старого провала.
Едва пятёрка бойцов спустилась по верёвке в первый обширный подземный грот, усыпанный сталагмитами и старыми костями дварфов и орков, как из глубины тёмных коридоров донёсся странный, мерный, сотрясающий подошвы гул. Будто где-то далеко внизу под горой раз в минуту с глухим грохотом обрушивалась в каменный берег огромная морская волна.
Именно это подземное эхо и дало коням и шахтам их древнее имя.
Сай зажёг факел и поднял его над головой, освещая высокий, теряющийся во тьме сводчатый потолок первого зала.
— Погодите, — вдруг насторожился Финнен, вглядываясь вверх своими серебряными глазами. — Почему там под сводом сталактиты шевелятся и пищат?..
Орианна подняла голову — и у неё перехватило дыхание.
Весь каменный купол над их головами был сплошь, в три слоя облеплен шевелящимся, буро-красным ковром! Сотни кожистых крыльев, тысячи цепких крючковатых лапок и длинных, тонких, как вязальные спицы, костяных хоботков, потревоженных светом факела и запахом живого человеческого тепла!
Гигантский подземный рой стриг!
С оглушительным, сверлящим барабанные перепонки визгом чёрная туча из двух с лишним десятков проголодавшихся во тьме кровососов разом оторвалась от потолка и лавиной рухнула вниз на пятерых человек!
— Закрывайте лица! К стене! — заорал Сай, наотмашь отбивая луком первых двух тварей и в упор пронзая третью стрелой.
В узком гроте поднялась кровавая круговерть.
Это были уже не три-четыре болотных комарика с лесной дороги — рой давил числом, забиваясь под плащи, целясь в глаза, шеи и подмышки, где не закрывали драконьи нагрудники! Три стриги разом впились костяными хоботками в плечо и бедро Карвика, ещё четыре облепили спину и лапы рванувшегося вперёд Гутрина, а две твари на лету вонзили жала прямо в предплечье Орианны и правую, единственную живую руку Финнена!
Орианна вскрикнула от острой, вытягивающей силы боли: брюшки вцепившихся в её руку паразитов на глазах раздувались от её горячей крови, перед глазами мгновенно поплыли тёмные круги от резкой кровопотери, а колени задрожали.
Собрав волю в кулак, девушка свободной рукой взмахнула полученной утром костяной «Палочкой волшебных стрел» — четыре безошибочных силовых росчерка сорвались с кончика палочки, разрывая в клочья кружащих над головой Финнена и Сая кровососов, а вторым выдохом она выплеснула вверх под самый свод широкий веер пламени, сжигая половину пикирующей стаи на лету!
Гутрин круговой ударной волной размазал в кровавую кашу о стены ещё шестерых паразитов, Карвик и Сай ножами и стрелами сбили с себя и с полурослика последних насосавшихся тварей, давя их сапогами на камнях.
Когда последний издыхающий комар упал в пыль, все пятеро тяжело, со свистом дышали, прислонившись спинами к влажным сталагмитам и зажимая ладонями десятки глубоких, обильно кровоточащих проколов на руках и шеях. От потери крови в висках стучало, а рубахи прилипли к телам.
— Добро пожаловать... в нашу собственную шахту, господа акционеры, — бледный как мел Финнен криво усмехнулся, перетягивая тряпицей прокушенную правую кисть. — Если тут на пороге такие комарики летают, боюсь представить, какие тараканы сидят у самой Кузницы!
Орианна молча достала из сумы перевязочный моток и посмотрела вперёд, в чернеющий проём главного штрека, откуда с новой силой донёсся глухой, подземный удар невидимого прибоя.
Пещеры Морского Эхо приняли их первую кровь — и путь назад был отрезан.
Сай считал шаги от входного грота, где на камнях остались раздавленные тушки стриг.
Двести сорок шагов на север и круто вниз. Порода вокруг сменилась: грубый известняк уступил место тесаному граниту древней дварфийской выработки, а затем стены с обеих сторон сомкнулись в длинный, обшитый клёпаными железными листами коридор. Металл за пять сотен лет покрылся бурой чешуёй ржавчины, но держал свод намертво. Раз в минуту по железным пластинам пробегала глухая, низкая дрожь — далёкий подземный прибой Пещер Морского Эхо бил в каменные пустоты где-то глубоко под подошвами.
Следопыт шёл первым, держа факел в левой руке на уровне груди, а правой придерживая стрелу на тетиве.
За его спиной отряд двигался след в след, стараясь не задевать окованные стены. Потеря крови после укусов комариного роя давала о себе знать: Орианна дышала тяжело, прижимая к боку чешуйчатый посох; Финнен то и дело поправлял ремень лютни деревянной колодкой протеза, а в полумраке железного штрека его серебряные глаза с вертикальными драконьими зрачками тускло отсвечивали в такт пламени факела. Замыкали строй гладко выбритый, собранный Карвик с коротким луком наготове и Гутрин, который держался ровно посередине штрека, подальше от ржавой стальной обшивки стен. Сай давно заметил эту лесную привычку друида: полуэльф не носил на себе ни единой железной пряжки и без нужды к мёртвому металлу не прикасался..
Под ногами сухо хрустнуло.
Сай поднял кулак и опустил факел к самому полу.
Весь дальний конец железного коридора перед массивной двустворчатой дверью был устлан старыми костями. Десятки пожелтевших от времени дварфийских и орочьих черепов, грудных клеток в проржавевших кольчужных рубахах, перебитых берцовых костей и рассыпанных фаланг лежали вперемешку с истлевшим древковым оружием.
Гутрин глухо, с хрипотцой втянул ноздрями затхлый воздух:
— Не подходите близко к порогу. В костях сидит старая привязка. Они не мертвы.
Едва друид произнёс это, как по ржавым железным стенам коридора пробежал тонкий, звенящий гул.
Лежавший у сапога Сая рогатый орочий череп резко, с сухим щелчком повернулся глазницами к свету факела. В пустых провалах вспыхнули две холодные синие точки, и в ту же секунду по всему коридору поднялся оглушительный треск собирающихся суставов: груды разрозненных рёбер, позвоночников и черепов стремительно сцеплялись друг с другом, поднимаясь с железного пола девяткой вооружённых зазубренными мечами и секирами скелетов!
— К стенам, не давать зажать в клещи! — скомандовал Сай, сходу вгоняя стрелу в шейные позвонки ближайшего костяного стража.
Но стрела лишь выбила каменную крошку из сухой кости, не остановив замаха.
Тогда вперёд с коротким боевым кличем выскочил Финнен: прижав деревянным протезом древко трофейного королевского меча к предплечью для упора, полурослик здоровой правой рукой с разворота рубанул по коленям наседающего скелета, перерубая сухие берцовые кости пополам!
Справа из тени вылетел Гутрин, обратившийся в огромного, косматого чёрно-бурого волка с горящими недоброй зеленью глазами: друид сомкнул челюсти прямо на позвоночнике второго мертвеца и одним яростным рывком шеи с хрустом перекусил скелет надвое, разбрасывая рёбра по железу!
Сай и Карвик били с двух рук: тупые охотничьи наконечники Карвика и тяжёлые удары эфесом Сая крошили черепа в упор, а два коротких заряда из «Палочки волшебных стрел» Орианны разнесли в белую пыль последних двух скелетов у самых дверей.
Груда костей с грохотом осыпалась на пол.
— Быстро мы их уложили, — выдохнул Финнен, утирая пот со лба рукавом. — Старая гвардия уже не та...
Он не договорил.
По полу коридора снова пополз сухой, царапающий звук. Разбитые черепа, перекушенные волчьими клыками Гутрина позвонки и разбросанные фаланги пальцев даже не думали гаснуть: под действием древнего охранного заклятья шахты все разрозненные кости со всех углов коридора принялись стремительно, как железные опилки к магниту, сползаться по полу в одну огромную, громыхающую общую кучу посреди прохода, сплетаясь в единого многорукого костяного исполина!
— В дверь! Живо! — крикнул Сай, плечом выбивая тяжёлую щеколду стальной створки.
Они ввалились в следующее помещение за секунду до того, как костяная громада с размаху ударила десятком черепов в захлопнувшуюся железную дверь. Гутрин, даже не поморщившись от соприкосновения с чуждым ему железом, плечом навалился на стальную створку рядом с Саем и помог намертво заклинить её тяжёлым засовом.
За дверью оказалась просторная сводчатая палата старой приёмной и оружейной мастерской.
Посреди зала тянулся длинный каменный прилавок, за которым вдоль стен возвышались кованые стеллажи с сотнями аккуратно свёрнутых пергаментных свитков — старых учётных книг и чертежей кузнецов Пакта Фанделвера. Карвик осторожно тронул кончиком пальца край верхнего свитка, но вековой пергамент в ту же секунду беззвучно осыпался на каменную плиту горсткой серого пепла.
Зато механизм в дальней стене за прилавком сохранился нетронутым.
На массивном чугунном постаменте стоял прикованный цепями к полу сундук из воронёной стали с тремя совершенно разными замочными скважинами на передней панели, а над ним на железных балках висели на цепях три тяжёлых железных рычажных груза-противовеса, соединённых зубчатыми передачами со стенными нишами.
Сай и Карвик осмотрели комнату шаг за шагом.
Первый ключ — тяжёлый, отлитый из чистого жёлтого золота с плоской бородкой — они обнаружили на дне высохшей каменной купели под крайним левым рычагом. Второй ключ лежал на наковальне в углу расколотым ровно пополам, но стоило Орианне сложить обе его стальные половинки вместе и поднести к ним светящуюся серебром лютню Финнена, как по металлу пробежала голубая искра — и трещина мгновенно срослась без единого шва! А вместо третьего ключа в правое круглое гнездо сундука идеально вошла найденная под прилавком фигурная бронзовая ручка, закрученная двойной спиралью.
— Ну, глядим, что там старые гномы на чёрный день спрятали, — Карвик поочерёдно повернул золотой ключ, сросшийся стальной и спиральную ручку.
Внутри сундука мелодично прозвенели три пружинных ригеля, и тяжёлая защёлка отскочила вверх.
Не дожидаясь, пока вор проверит обод крышки отмычкой, стоявшие ближе всех Финнен и Орианна одновременно взялись руками за чугунные края крышки — бард здоровой правой кистью, а тифлинг обеими ладонями со шрамами, — чтобы откинуть её назад.
И в то же мгновение из скрытых пазов под металлическим ободом с сухим стальным лязгом выскочили две пары кованых, шарнирных железных перчаток-капканов!
Стальные пальцы ловушки намертво сомкнулись вокруг запястий Орианны и правого предплечья Финнена, с грохотом припечатав их руки к крышке сундука, а сверху на балках со скрежетом пришли в движение все три стопудовых железных рычажных противовеса, готовясь обрушиться с потолка прямо на прикованных к сундуку пленников!
— Держи грузы! — рявкнул Сай.
Следопыт и вернувший себе облик полуэльфа Гутрин в один прыжок кинулись к стене. Когда над головами своих висела смерть, друид забывал о любых лесных запретах: Сай краем глаза увидел, как полуэльф без секунды колебаний голыми ладонями вцепился в ледяные кованые звенья цепи рядом с ним, удерживая ползущие вниз болванки на весу.
Карвик уже лихорадочно работал тонким стальным стилетом и отмычкой у основания перчаток-капканов, но стопорная пружина сидела слишком глубоко в узкой щели под крышкой, куда не пролезал ни один палец.
— Дракончик! Карвик, в моём правом кармане заводной дракончик Зула! — крикнула прикованная за обе кисти Орианна, глядя, как над её головой дрожит удерживаемая Саем чугунная гиря.
Карвик мгновенно запустил руку в карман её платья, выхватил маленькую медную фигурку с шестерёнками, до упора крутанул заводной ключик на брюшке и пустил механического зверька прямо в узкую технологическую прорезь под шарнирами капканов!
Заводной дракончик Зула с бодрым стрекотом часовой пружины юркнул в щель, упёрся острым медным носом и латунными крылышками точно в лапку внутреннего предохранителя — и со звонким щелчком сбил стопорное кольцо!
Железные перчатки на крышке разом разжались, освобождая руки Орианны и Финнена, а навалившиеся на рычаги Сай и Гутрин зафиксировали цепи противовесов на стенных крюках.
— Ну, Зул, ну голова золотая! — Финнен с облегчением потёр освобождённое правое запястье и бережно спрятал медного спасителя обратно в карман Орианны. — Даже сидя на солнышке у телеги, пацан умудрился вытащить наши шкуры из капкана!
Когда крышку наконец откинули с помощью длинного шеста, внутри на обитом свинцом днище открылся настоящий клад старых мастеров: кожаный мешок, в котором Сай быстро насчитал ровно сто двадцать девять полновесных золотых монет старинной чеканки; бархатный кисет с горстью идеально выточенных, не поддающихся ни времени, ни стальному резцу матово-чёрных шестерёнок из чистейшего адамантита и три длинных полуторных меча на подставках.
Правда, стоило Сайю осмотреть клинки, как выяснился курьёз древних подмастерьев: руны огня, холода и прочности на их лезвиях были набиты задом наперёд и перепутаны местами — учебный брак старой Кузницы Заклинаний, который хранили под замком как диковинку.
Но шестерёнки из адамантита были бесценны — как раз то, чего не хватало Зулу и кузнецу Дагрину для вечного механизма пальцев в новой руке Финнена!
Перед тем как покинуть комнату, Карвик достал из сумы сложенный листок бумаги, обломок угля и в течение пяти минут с удивительной для вора инженерной точностью зарисовал для Зула всё устройство тройного рычажного замка и пружинных перчаток в крышке сундука.
— Малец от такой игрушки неделю спать не будет, — пояснил плут, пряча чертёж за пазуху. — Пусть учится, как умные люди кассу охраняют.
Боковой проход за арсеналом уводил в широкую естественную полость, откуда тянуло сладковатой, болотной сыростью.
Сай потушил факел у самого входа — в огне здесь не было нужды.
Вся огромная пещера от влажного пола до теряющихся во мгле уступов была залита призрачным, холодным изумрудно-зелёным свечением. Сотни гигантских подземных грибов высотой в человеческий рост покачивали мясистыми флуоресцирующими шляпками, между которыми по камням стлались белёсые ковры плесени.
Сай сделал три осторожных шага по каменной бровке — и заметил, как в десяти шагах правее за толстой ножкой светящегося поганочника шевельнулась огромная, величиной с гружёную телегу, маслянисто-жёлтая студенистая масса.
Охряная слизь.
Кислотный подземный хищник, способный за минуту растворить кость и железо, медленно перетекал через каменный порожек прямо наперерез их тропе!
— Назад к порогу, не подпускать вплотную! — Сай вскинул лук, а шедшая следом Орианна инстинктивно выбросила вперёд руку, срывая с пальцев яркий огненный снаряд прямо в центр наползающей жёлтой лужи.
Пламя с шипением ударило в кислотную студень — но края огненного всплеска задели три огромных светящихся зелёным гриба вокруг твари!
От жара перезревшие грибные шляпки разом лопнули, точно надутые бычьи пузыри, и по всей пещере с глухим хлопком разлетелось плотное, удушливое зелёно-фиолетовое облако ядовитых спор!
Едкая пыль мгновенно забила ноздри и глотки. Финнен и Карвик зашлись в надрывном, раздирающем грудь кашле, из глаз хлынули слёзы, а растревоженная огнём охряная слизь с пугающей для безногой твари скоростью взметнула вверх два толстых ложноножья и бросилась на них сквозь зелёный туман!
Выскочивший вперёд Карвик наотмашь полоснул по студенистому боку своим новым скимитаром, а Гутрин всадил в середину массы копьё.
Но лезвие не убило тварь.
Вдоль линии разреза жёлтая студень беззвучно разошлась в стороны — и вместо одной раненой слизи из клубов зелёных спор на отряд с двух сторон поползли уже две совершенно целые, одинаково голодные кислотные твари! Когда же Сай попытался рассечь левую половину мечом хобгоблина-короля, та мгновенно разделилась ещё надвое!
— Не рубите сталью, она от железа только множится! — сквозь удушливый кашель прохрипел Финнен, оттаскивая за пояс Орианну от шипящего кислотного щупальца, которое уже разъело каблук её сапога. — Дробите камнем, волной и силовыми стрелами!
Отступая шаг за шагом по скользкому карнизу к выходной арке и зажимая лица мокрыми плащами, они принялись методично расстреливать делящиеся комья с дистанции: Орианна разрядила в студень три заряда из костяной «Палочки волшебных стрел», Гутрин сбил две подползшие лужи в глубокую трещину мощной звуковой волной, а Сай и Карвик обрушили на оставшуюся массу нависавший сверху гнилой сталактит.
Когда они наконец вывалились через узкую каменную расщелину в сухой верхний штрек, все пятеро едва держались на ногах от удушья.
Орианна опустилась на колени у стены, судорожно откашливая зелёную пыль и прижимая ладони со шрамами к горящему лицу:
— Простите... Это я виновата, я не подумала про споры и сразу ударила огнём... Мы чуть не задохнулись там из-за меня!
Финнен, сам ещё бледный и с покрасневшими от спор серебряными глазами, молча подошёл к ней вплотную и крепко, по-отечески обнял сидящую на камнях девушку — прижав её голову к своему плечу здоровой правой рукой и легко придерживая за спину деревянным протезом.
— Брось, рыжая, с кем не бывает, — тихо и тепло сказал полурослик, погладив её по волосам между рогами. — Подумаешь, грибочков с огоньком пожарили! Зато насморк как рукой сняло. Ты у нас умница, слышишь? Вставай, до главной кузни уже рукой подать.
Орианна уткнулась лбом в его куртку, глубоко, прерывисто вздохнула и благодарно сжала его локоть.
За следующим поворотом узкий штрек внезапно оборвался — и перед ними открылось зрелище, от которого даже невозмутимый Сай замер на краю каменного балкона.
Это была исполинская подземная полость, уходящая вширь и ввысь на сотни шагов.
Пещера спускалась к центральному провалу тремя гигантскими, вырубленными в скале каменными ярусами-террасами, которые соединялись широкими маршами стёртых ступеней. Вдоль парапетов на всех трёх уровнях стояли массивные бронзовые жаровни, в которых без дров и углей до сих пор мертвенно, холодно тлели языки призрачного зеленовато-синего пламени, освещая дно котловины.
А на ступенях, на каменных мостах и у подножия жаровен лежали мёртвые.
Не десяток и не два. Сотни иссохших, мумифицированных сухим пещерным воздухом скелетов и тел в пробитых мифриловых и стальных латах, в истлевших кожаных доспехах и железных шлемах: плечом к плечу с бородатыми защитниками-дварфами и людьми застыли в предсмертных схватках огромные костяки древних орков и двухсаженных пещерных огров. Здесь пять веков назад разыгралось последнее, отчаянное побоище за Пещеры Морского Эхо, после которого своды рухнули и похоронили всех — и защитников, и захватчиков.
Но среди древних мертвецов на втором ярусе двигались живые тени.
Сай мгновенно присел за каменную балюстраду верхнего балкона, пересчитывая цели: шестеро высоких, сутулых тварей с пятнистыми гиеновыми шкурами, вытянутыми собачьими мордами и кривыми зазубренными глефами и копьями в когтистых лапах.
Гноллы. Падальщики подземных пустот, рыскавшие среди древних доспехов в поисках поживы.
Однако ветер от бронзовых жаровен дунул снизу вверх, унося запах живой крови и дыма от их одежды прямо к стае: самый крупный, покрытый шрамами вожак гноллов с ожерельем из черепов на шее резко вскинул гиенову морду, оскалил жёлтые клыки в жутком, лающем хохоте — и вся шестёрка в три огромных прыжка взлетела вверх по боковой лестнице прямо на их ярус!
— Оборона у ступеней! — Сай выпустил две стрелы подряд, укладывая первого бегущего гнолла поперёк марша, а Карвик с фланга встретил второго коротким ударом скимитара под рёбра и толчком сапога сбросил визжащую тварь с балкона на нижний уровень.
Орианна выжгла третьего хищника точным огненным росчерком, но трое оставшихся гноллов во главе с огромным вожаком с лёту врубились в стоявшего на самом краю каменного обрыва Гутрина!
Друид, чьи чёрные вены на руках уже пульсировали в неистовом боевом ритме, голыми руками перехватил древко глефы первого гнолла, сломал его через колено и ударом дубинки раздробил твари челюсть.
Но в ту же секунду матёрый вожак стаи поднырнул под локоть полуэльфа и со всей силы вонзил свои покрытые густой, жёлтой трупной слюной клыки и зазубренный кинжал прямо в бедро и бок Гутрина!
Друид даже не крикнул — только резко, неестественно выпрямился во весь рост.
Трупный паралитический яд гноллов вступил в мгновенную, страшную реакцию с кипевшей в жилах полуэльфа демонической кровью танарукка: мышцы Гутрина свело каменной судорогой, глаза застыли, ноги обратились в бесчувственные свинцовые столбы, и полностью парализованный друид, не способный пошевелить даже пальцем, начал медленно заваливаться спиной назад — прямо за край балкона в тридцатифутовую пропасть нижнего яруса, пока оскалившийся вожак гноллов заносил глефу, чтобы пригвоздить его на падении!
Сай и Карвик были в десяти шагах за грудой древних щитов и не успевали добежать даже за три вздоха.
— Гутрин! — отчаянно крикнула Орианна.
И тогда пространство вокруг стоявшего у жаровни Финнена разорвалось серебряным звоном.
Однорукий бард не побежал по ступеням — он со всей яростью ударил пальцами правой руки по струнам лютни, вкладывая в аккорд «Туманного шага» всю мощь своего договора с Бахамутом!
Вспыхнуло ослепительное облако густого платиново-серебряного тумана. Фигура полурослика мгновенно исчезла у жаровни — и в ту же долю секунды соткалась из серебряного вихря в десяти шагах впереди на самом краю обрыва, прямо между занесённой глефой вожака гноллов и падающим Гутрином!
Финнен в воздухе упёрся деревянным протезом и плечом прямо в грудь парализованного друида, не давая ему сорваться в пропасть, а здоровой рукой выплеснул с грифа лютни оглушительную звуковую волну прямо в оскаленную морду гнолла!
Вожака отбросило от края балкона на три шага, а подоспевшие через мгновение Сай и Карвик в два одновременных удара — стрелой в глазницу и скимитаром по горлу — прикончили и вожака, и последнего уцелевшего падальщика.
Сай и Карвик тут же подхватили застывшего как каменное изваяние Гутрина под мышки, оттаскивая от обрыва на широкую площадку у бронзовой жаровни.
Друид лежал на плитах с открытыми, полными немой муки зеленовато-чёрными глазами: он всё видел и слышал, его грудь едва заметно вздымалась, но ни руки, ни ноги не слушались, скованные ядом и бушующей внутри чёрной кровью.
— Держись, брат, сейчас отпустит, — тяжело дыша, проговорил опустившийся рядом на колени Финнен, чья культя под деревянным протезом ярко светилась сквозь ткань после пространственного прыжка. — В этой дыре никто никуда без билета не падает.
А снизу, со стороны самого нижнего яруса пещеры, где за тёмным каналом подземной воды начинались кузнечные горны, вдруг донёсся сухой, трескучий шелест зелёного пламени и чей-то безумный, дребезжащий смех.
Огненный череп, о котором предупреждал Гандрен, уже знал, что они здесь.
Темноту Финнен увидел раньше, чем остальные перестали различать свет догорающей бронзовой жаровни.
Когда паралич от ядовитых клыков вожака гноллов наконец отпустил Гутрина и друид смог с помощью Сая подняться на дрожащие ноги, а сверху по входному штреку их догнал не выдержавший неизвестности и прибежавший по свежим следам отряда маленький Зул, они свернули в восточную штольню.
Здесь не было ни светящихся грибов, ни древних светильников. Проход нырял в глухую, вековую черноту, где обычный человеческий глаз слеп на втором шаге.
Но стоило Финнену прижать деревянным протезом к груди тёплый кленовый корпус лютни и пару раз моргнуть, как непроглядный мрак перед ним расслоился.
Серебряные драконьи глаза с вертикальными зрачками, дарованные ему договором с Бахамутом, не просто улавливали слабые отблески — они вычерчивали мир в холодной, звенящей платиновой гравюре. Каждая трещина в граните, каждая медная прожилка в породе, каждый контур шагавших рядом друзей светились для него чёткими серебристыми линиями.
— Можете не жечь лишние факелы, ребята, — вполголоса объявил полурослик, выходя на полшага вперёд Сая. — У меня тут в глазах казённый фонарь на полную катушку включился. Вижу за тридцать шагов каждую пылинку, будто в полдень на ярмарке!
Орианна, шедшая рядом и одной рукой придерживавшая за плечо притихшего Зула, протянула барду найденную в Замке Каменной Пасти гладкую костяную «Палочку волшебных стрел», опоясанную серебряными колечками:
— Возьми её ты, Финнен. Мне в узких штреках сподручнее бить своим огнём, а тебе с одной здоровой рукой эта штука заменит любой арбалет. Мы утром на привале проверили руны на ободке: внутри ровно семь полных зарядов, и каждое утро на рассвете кость сама набирает силу заново, пока не вычерпаешь до последней капли.
Финнен с любопытством взвесил тёплую резную палочку в правой ладони, покрутил её между пальцами, как дирижёрскую трость, и хитро прищурился:
— Семь выстрелов в сутки задарма? Вот это я понимаю — щедрое наследство! Сейчас мы эту дудочку на практике и опробуем...
Повод не заставил себя ждать.
Из боковой вентиляционной ниши в пятнадцати шагах впереди с сухим костяным скрежетом вывалились трое древних стражей-скелетов в изъеденных ржавчиной кирасах дварфийской стражи, поднимая зазубренные секиры.
Прежде чем Сай успел вскинуть лук, а Карвик — выхватить скимитар, Финнен вскинул правую руку с костяной палочкой и звонко скомандовал:
— А ну, посторонись, костяная пехота! Раз-два-три!
Кончик палочки вспыхнул чистым серебристо-голубым светом, один из семи кольцевых индикаторов на рукояти потух, а с острия со свистом сорвались три ослепительных силовых росчерка. Взмах — и все три черепа разлетелись в мелкую известковую крошку одновременно, даже не успев сделать второго шага!
— Работает как часики! — восхищённо прищёлкнул языком бард, сдувая невидимый дымок с кончика кости, пока Зул показывал ему большой палец, перепачканный углём.
За развилкой грубая каменная выработка внезапно сменилась коридором такой совершенной работы, какой никто из них ещё не видел под землёй.
Стены, пол и сводчатый потолок были сложены из массивных, идеально отшлифованных плит тёмно-серого металла без единого зазора или следа ржавчины. Штрек вывел их на широкий каменный балкон над огромным залом старой плавильни.
Внизу на дне сухого русла лежало колоссальное, обитое медью водяное колесо, соединённое толстыми железными шатунами и цепями с исполинскими кожаными кузнечными мехами и длинным жёлобом для разлива расплавленной руды. По залу среди старых форм для литья бесцельно бродили полдюжины полуистлевших мертвецов в кожаных фартуках древних литейщиков.
Но главным хозяином плавильни были не они.
В центре зала на высоте двух человеческих ростов прямо в воздухе парил голый человеческий череп, объятый короной яростного, шипящего изумрудно-зелёного пламени. Из его пустых глазниц били два слепящих зелёных прожектора, а челюсть поминутно щёлкала, рассыпая вокруг капли жидкого огня.
Фламскул. Тот самый огненный страж, о котором перед спуском предупреждал Гандрен Роксикер!
Едва серебристый отблеск лютни Финнена скользнул по парапету балкона, летающий череп резко развернулся в воздухе на сто восемьдесят градусов, и под сводами плавильни разнёсся пронзительный, дребезжащий хохот безумного стража:
— Воры! Грязные мародёры в цехах великого канона! Сгорите до костей во славу мастеров!
С черепа прямо в середину отряда сорвался ослепительный шар ревущего зелёного пламени!
— Врассыпную за меха! — заорал Сай, отталкивая Зула и Орианну за массивную чугунную станину кузнечных мехов.
Огненный взрыв с грохотом опалил каменный парапет, взметнув тучу раскалённой угольной пыли. Поднятые тревогой мертвецы-литейщики с хрипом полезли вверх по железным сходням, но Гутрин и Карвик встретили их на узком мостике сталью и дубиной, сбрасывая в сухой жёлоб одного за другим, а Сай всадил две стрелы с посеребрёнными наконечниками прямо в переносицу мечущегося под потолком черепа.
Но обычные стрелы лишь скользили по объятой колдовским пламенем кости, а Фламскул уже заходил на второй круг над мехами, набирая жар для новых огненных лучей.
— Ну нет, головешка летающая, дважды эту песню мы слушать не нанимались! — Финнен выскочил на открытый выступ станины, прижал лютню деревянным протезом к боку, а правой рукой направил вверх «Палочку волшебных стрел», разом вкладывая в удар четыре заряда подряд!
Густая очередь из шести бьющих без промаха силовых молний, поддержанная встречным огненным копьём Орианны, врезалась в летающий череп со всех сторон!
Магический щит стража с треском лопнул; последняя силовая стрела Финнена пробила теменную кость Фламскула насквозь, зелёное пламя в его глазницах захлебнулось и погасло, и расколотый череп камнем рухнул вниз на железную наковальню.
Сай и Карвик не теряя ни секунды спрыгнули с балкона и, помня совет Гандрена, щедро плеснули на дымящиеся осколки черепа святой водой из храмовой фляги и присыпали толчёным серебром — кость глухо зашипела, почернела и окончательно обратилась в мёртвую труху.
Массивные двустворчатые двери с чеканными молотами в северной стене плавильни вели в святая святых древнего комплекса — малый купольный зал самой Кузницы Заклинаний.
Когда Сай и Гутрин плечами отжали засов и отряд переступил порог, у всех перехватило дух.
Посреди круглого зала на пьедестале из переплетённых бронзовых драконов и дварфийских рун стояла сферическая каменная жаровня, в которой без дров и угля ровно, величественно пылало мягкое изумрудно-зелёное пламя. Стены комнаты несли на себе следы давнего магического катаклизма, но само сердце Кузницы после пяти веков забвения всё ещё жило — от зелёного огня исходила такая густая, чистая волна первозданной чародейской силы, что лютня Финнена сама собой тихо запела мажорным аккордом, а белые шрамы на руках Орианны перестали ныть.
А прямо над каменным столом у горна в воздухе покачивалось странное круглое существо размером с пивной бочонок.
Всё его шарообразное серо-лиловое тело состояло из одного огромного центрального глаза с широкой зубастой пастью под ним, а на макушке, точно рожки улитки, шевелились во все стороны четыре гибких стебелька с маленькими глазками на концах. Пять глаз разом уставились на вошедших путников.
Наблюдатель. Древний призванный страж из иных миров, поставленный некогда магами Пакта Фанделвера охранять мастерскую.
— Стоять! Предъявить пропуск в смену! — гулко, прямо в головах у всех пятерых прозвучал чудаковатый, скрипучий телепатический голос пятиглазой сферы, которая явно слегка тронулась рассудком за пятьсот лет одинокого дежурства. — Кузница закрыта на переучёт! Орки и гоблины — за порог!
Карвик уже потянулся было за скимитаром, но Финнен вовремя наступил вору на сапог, шагнул вперёд под свет зелёного пламени и с самым деловым видом вытащил из сумки Сая подписанный Гандреном Роксикером гербовый сертификат с печатью Гильдии Горняков!
— Никаких орков, почтеннейший господин Наблюдатель! — громко и почтительно отрапортовал полурослик, разворачивая бумагу перед огромным центральным зрачком твари. — Перед вами новые полноправные совладельцы предприятия, артель «Глаз Дракона»! Прибыли принять объект на баланс, проверить исправность горна и вымести из соседних цехов всяких восьминогих нахлебников! Печать подлинная, подпись Роксикера на месте!
Четыре маленьких глаза на стебельках с комичной серьёзностью свесились вниз, вчитываясь в строчки сертификата, а большой центральный глаз моргнул.
— Роксикер? Дварфы? — задумчиво пробормотал Наблюдатель в их мыслях и важно кивнул всем своим круглым телом. — Бумага по форме. Допуск разрешён. Можете пользоваться рабочим пламенем согласно уставу мастерской!
Страж мирно отплыл под самый купол, принявшись считать трещины на потолке, а уставший отряд впервые за долгие часы спуска смог перевести дух у зелёного горна.
По совету Орианны Сай и Карвик поочерёдно поднесли свою сталь к изумрудным языкам Кузницы Заклинаний. Едва металл входил в холодное зелёное пламя, как по лезвиям с тихим перезвоном пробегала живая рунная вязь: скимитар и кинжалы вора, меч и наконечники стрел следопыта напитывались чистой магической силой на двенадцать часов.
— Эй, лесной брат, а ты свою колотушку поджарить не хочешь? — окликнул Финнен стоявшего у порога Гутрина.
Друид лишь коротко качнул головой, по-прежнему опираясь на свою цельную ясеневую дубину без единой железной оковки, и глухо бросил:
— Мне чужого кузнечного огня не надо. Своих клыков хватит.
Осмотрев примыкающие к Кузнице бывшие жилые покои старшего чародея мастерской — человека по имени Мармеск, — они наткнулись на следы другой, куда более печальной истории.
В небольшой каменной келье среди сгнивших гобеленов и рассыпавшихся в прах фолиантов из стены внезапно выплыла высокая, полупрозрачная фигура худого старика в одеждах волшебника с длинной седой бородой из холодного синеватого тумана.
Призрак Мармеска метался от стола к пустым полкам, бормоча загробным, полным вечной тоски голосом:
— Моя трубка... Где моя вересковая трубка с платиновой вязью? Я не могу закончить расчёты без дыма... Вы украли её! Вы забрали мои камни и мою трубку!
Орианна шагнула вперёд, подняв пустые ладони, чтобы успокоить мятущийся дух:
— Господин Мармеск, мы ничего у вас не брали, успокойтесь...
Но обезумевший от пятивекового забвения призрак не слушал: с искажённым яростью лицом он в одно мгновение пролетел сквозь каменный стол и протянул ледяные, сотканные из могильного мрака пальцы прямо к груди девушки!
Призрачная ладонь прошла сквозь кожаный корсаж Орианны, касаясь самого сердца.
Лицо тифлинга мгновенно побелело, янтарные глаза закатились от страшного оттока жизненной силы, и Орианна без единого звука мешком рухнула на каменный пол у ног зарыдавшего рядом Зула!
— Ах ты ж старый дымоход нечищеный! — Финнен от ярости даже забыл про осторожность: полурослик вскочил на край каменного ложа, заслоняя собой упавшую Орианну и склонившегося над ней с флягой Гутрина, и в упор наставил на разворачивающегося для второго удара призрака «Палочку волшебных стрел»!
Два последних остававшихся на сегодня заряда костяной палочки слились с серебряным светом его собственного пакта на обрубке руки.
Ослепительный залп силовых стрел прошил бесплотную грудь Мармеска насквозь, разрывая эфирную оболочку нежити изнутри! Призрак беззвучно вскинул руки, рассыпался облаком серебристой пыли и окончательно истаял в воздухе.
Через минуту, когда Гутрин и Сай привели ледяную, дрожащую Орианну в чувство глотком последнего целебного бальзама, Карвик вытащил из потайной ниши под изголовьем каменной кровати обитую бархатом шкатулку самого Мармеска.
Внутри лежали пятьдесят два старинных золотых червонца, три чистейших, играющих всеми гранями алмаза, ещё одна подробная карта северных рубежей с отмеченным на ней городом Трибор и предмет вечных стенаний покойного чародея — роскошная резная курительная трубка из тёмного корня с тончайшей платиновой филигранью по чубуку и мундштуку.
Финнен бережно взял трубку здоровой рукой, полюбовался платиновым узором и с видом знатока сунул её за отворот своего жилета:
— Раз уж старому хозяину курить вредно для здоровья — будешь служить искусству, красавица!
Северный выход из комплекса мастерских вывел их в пещеру такой неземной красоты, что даже после всех ужасов подземелья все шестеро невольно остановились у порога, подняв головы вверх.
Громадный природный зал уходил под горный хребет высоким куполом, а весь его чёрный базальтовый потолок и верхние карнизы были густо усеяны миллионами мелких кристаллов горного хрусталя, кварца и блестящей слюды.
Когда Финнен тронул струну своей серебряной лютни, мягкий свет поднялся к своду и отразился в тысячах крошечных граней одновременно. Чёрный камень над головой исчез — вместо него в глубине горы раскинулось бесконечное, мерцающее алмазной россыпью ночное звёздное небо.
— Подземные звёзды... — заворожённо прошептал Финнен, а стоявший рядом Зул с восторгом прижал обе перепачканные ладошки к груди.
Но полюбоваться звёздами в тишине им не дали.
С верхнего скального уступа на противоположной стороне пещеры, где у прохода к главному храму Дурмагеддона горел походный костёр, раздался резкий окрик на певучем подземном наречии, и вниз со свистом полетели арбалетные болты!
Один из болтов с коротким жжением чиркнул Финнена по кончику правого уха; на камни уступов с двух сторон выскочили двое ловких, одетых в чёрную матовую кожу разведчиков-дроу с ручными арбалетами и трое огромных, косматых багбиров с шипастыми моргенштернами — личная внешняя стража Чёрного Паука!
— К укрытиям! Оружие с зелёным огнём — в ход! — скомандовал Сай, падая на одно колено за кристаллическую глыбу.
Схватка под сверкающим звёздным сводом вышла стремительной и беспощадной.
Гутрин с низким гортанным рыком обратился в огромного чёрно-серого волка. В два прыжка перемахнув через валуны, зверь без всяких кузнечных чар сбил с ног первого бегущего багбира и одним движением челюстей перегрыз ему горло, пока зачарованная в зелёном пламени сталь Сая и Карвика пробивала кольчуги остальных.
Сай и Карвик работали в паре, как отлаженный часовой механизм: зачарованные в зелёном пламени стрелы следопыта насквозь пробивали кольчуги багбиров, а Карвик, бесшумно взлетев по уступам в обход колонны, сверкающим от магии Кузницы скимитаром снял с карниза обоих стрелков-дроу прежде, чем те успели перезарядить арбалеты. Орианна при поддержке звонкого серебряного аккорда Финнена припечатала последнего багбира к скале огненным выбросом.
Через три минуты под каменными звёздами снова воцарилась тишина.
Дальше без передышки идти было нельзя: за следующей массивной дверью за руслом подземного ручья уже находился последний оплот самого Неззнара — Чёрного Паука, а силы отряда были на исходе.
Лагерь устроили в защищённой каменной нише под самым красивым скоплением потолочных кристаллов. Карвик быстро и привычно опутал оба подступа к нише тонкими шелковыми нитями с медными колокольчиками из охотничьего набора; Орианна завернулась в плащ у тёплой стены, впервые за весь день не слыша в голове навязчивого гула Тиамат — чистый звон кристаллов и близость зелёного горна Кузницы глушили шёпот Бездны.
Гутрин спал неподалёку, ровно и глубоко дыша во сне, а рядом с ним при свете серебряной лютни Финнена трудился неутомимый Зул.
Мальчик разложил на плоском камне горсть старых мифриловых кольчужных колец, подобранных в арсенале, и те самые неразрушимые чёрные шестерёнки из адамантита, которые вчера достали из сундука с перчатками-капканами. Быстрыми, точными движениями щипцов и шила Зул перебирал внутренности своего заводного механического дракончика «Зубастика» — менял мягкие медные зубчатки на вечные адамантитовые, а тельце игрушки оплетал гибкой чешуёй из мифриловых колечек.
Когда обновленный дракончик с рубиновыми глазками бесшумно прошёлся по камню и встал в дозор на краю выступа, гордый Зул свернулся калачиком под боком у сестры и мгновенно уснул.
У края ниши не спали только двое — Финнен и сидевший спиной к стене Сай.
Следопыт долго, не мигая смотрел своими светлыми, почти прозрачными глазами вверх — на холодные подземные звёзды в потолке, а его пальцы машинально поглаживали старый белый шрам на предплечье под отогнутым краем наруча.
— Красиво тут светится, — тихо сказал Сай в темноте, ни к кому вроде бы не обращаясь, но Финнен сразу перестал перебирать струны и повернул голову. — Прямо как вода ночью в Силиберхолме.
— Силиберхолм? — так же тихо переспросил бард. — Ты в прошлый раз у костра говорил только про тот казённый приют у тракта, где вас двадцать ртов на один котёл было.
Сай медленно кивнул, не опуская взгляда от кристального свода:
— В приют я попал в семь лет. А до этого мы жили в Силиберхолме. Маленькая рыбацкая деревня у северных плёсов, дворов на пятнадцать. Когда матушка умерла от зимней горячки, меня забрала к себе её сестра — тётка Марта. Спокойно жили. Сети ставили, рыбу солили.
Он замолчал на несколько ударов сердца; его пальцы на тетиве лука сжались чуть сильнее обычного.
— А потом в одну осеннюю ночь тётка ушла проверить дальние верши у камышей — и к утру не вернулась. Когда я побежал искать её на рассвете и поднялся на пригорок над нашей деревней... от Силиберхолма остались одни чёрные головешки. Даже собаки не лаяли. Ни одного тела, ни одной лодки у причала. Только на берегу у воды я нашёл оторванный лоскут тёткиного синего платья, пропахший какой-то странной, сладковатой гарью.
Сай опустил глаза на каменный пол пещеры:
— Я три дня шёл по пеплу вокруг пепелища, пока меня не подобрали проезжие монахи и не сдали в тот самый приют. Людей я тогда не нашёл. Зато нашёл на сырой глине у сгоревшего колодца отпечаток лапы. Огромный, глубокий. Четыре пальца с толстыми кривыми когтями, вдавленными в камень. Не волк, не медведь и не орк. С тех пор я и научился читать землю, Финнен. Люди умеют врать и пропадать без вести. А след на земле никогда не врёт. Рано или поздно я найду ту тварь с четырьмя когтями и спрошу за Силиберхолм.
Финнен долго молчал, глядя на спокойное, непроницаемое лицо следопыта.
Потом полурослик подвинулся чуть ближе и легко коснулся здоровым кулаком колена Сая:
— Найдём, командир. Когда «Глаз Дракона» берёт след — ни одна четырехпалая сволочь в норе не отсидится. Запишем твой Силиберхолм в наш следующий маршрут сразу после того, как вытрясем душу из этого Паука.
Сай посмотрел на однорукого барда долгим, тёплым взглядом и коротко кивнул:
— Спасибо, Финнен.
Полурослик улыбнулся, удобнее устроил корпус лютни под прижимом деревянного протеза, а пальцы правой руки мягко положил на струны.
Он не стал играть кабацкую плясовую.
Под высоким сводом, усеянным миллионами подземных звёзд, полилась тихая, чистая, убаюкивающая колыбельная. Серебряный свет пакта мягко струился из-под струн, зажигая в потолочных кристаллах тёплые белые искорки; но впервые за многие дни эта музыка не казалась Финнену холодной и казённой — в каждой ноте звучала его собственная нежность к этим израненным, упрямым людям, ставшим его семьёй.
Под тихий перебор лютни закрыл глаза Сай, ровно задышал у входа Карвик, и пещера подземных звёзд бережно хранила их покой до самого рассвета — перед последним боем с Чёрным Пауком.
Коридор за пещерой кристаллов сжимался так тесно, что идти приходилось строго гуськом, след в след.
Финнен шагал первым. Факелов не зажигали — его серебряные глаза с узкими драконьими зрачками прорезали кромешную подземную тьму на тридцать шагов вперёд, превращая каждый выступ серого гранита в чёткий чертёж из платиновых линий. В правой, единственной живой руке бард сжимал костяную «Палочку волшебных стрел»: на рассвете, который они встретили под каменным звёздным небом, все семь серебряных колечек на её рукояти снова налились тёплым голубоватым сиянием, а к левому боку деревянная колодка протеза плотно прижимала кленовый корпус лютни.
За спиной полурослика бесшумно ступал Сай с наложенной на тетиву стрелой, за ним шли Орианна с Зулом и Карвик, а замыкал цепочку Гутрин, чьё тяжёлое, с хрипотцой дыхание гулко отдавалось от низкого свода.
У самого поворота к храмовым вратам носок босой ступни Финнена задел что-то твёрдое и звонкое.
Полурослик остановился и поднял кулак.
В боковой каменной нише под обвалившейся балкой полусидел древний скелет широкоплечего дварфа-кузнеца в пробитой кирасе. Череп и рёбра давно обратились в хрупкую жёлтую известь, но на костяных кистях погибшего защитника шахты красовались удивительные латные рукавицы из толстой, продубленной в масле бычьей кожи, усиленной на костяшках и запястьях пластинами кованой бронзы с выбитыми рунами горной мощи.
— Ого, гляньте-ка на обнову! — шепнул Финнен, присаживаясь на корточки и разглядывая вязь на бронзовых пластинах. — Да это же старые добрые «Перчатки силы огра»! В таких варежках даже наш тощий Карвик сможет подковы двумя пальцами гнуть!
Глаза Карвика мгновенно загорелись профессиональным азартом. Вор тут же протиснулся вперёд, аккуратно стряхнул с рукавиц сухие фаланги древнего владельца и натянул перчатки на свои длинные, тонкие руки с татуированной монетой.
Руны на бронзовых накладках коротко блеснули янтарём, кожа рукавиц сама собой плотно села по мерке — и Карвик от неожиданности даже крякнул, когда в его худые воровские предплечья и плечи вдруг влилась чудовищная, распирающая жилы тяжесть великаньей силы. Ради проверки полуэльф взялся одной ладонью за торчавший из стены обломок железного костыля толщиной в палец и без малейшего натужного скрипа согнул его в дугу, словно восковую свечку.
— Вот это мой размерчик, — с белозубой ухмылкой выдохнул восхищённый плут. — Теперь и ломик с собой таскать не надо!
Но радость длилась недолго.
Подошедший сзади Гутрин опустился на одно колено у ниши и по старой друидской привычке коснулся пальцами каменной плиты и нагрудника павшего дварфа, словно провожая покойника в землю.
И в ту же секунду Финнен своими серебряными глазами увидел нечто пугающее: от соприкосновения с вековой смертью и пропитавшей эти камни тёмной магией пещер чёрная сетка демонических вен на запястьях Гутрина резко, судорожно дёрнулась и на глазах поползла вверх по шее к самому подбородку! Пальцы друида свело хищным крюком, а в его потемневших глазах мелькнул голодный багрово-зелёный огонёк.
— Гутрин, убери руку от мертвеца, — тихо и тревожно тронул его за плечо Сай.
Друид тяжело вздохнул, с видимым усилием оторвал ладонь от костей и глухо кивнул, пряча почерневшие кисти в складки плаща.
За поворотом узкий штрек распахнулся в величественный подземный храм.
Четыре массивные восьмигранные колонны поддерживали высокий сводчатый потолок, а в северном конце зала на высоком ступенчатом пьедестале возвышалась исполинская каменная статуя сурового дварфийского бога Дурмагеддона с двуручным боевым молотом в руках и двумя огромными, хотя и потускневшими от времени рубинами в глазницах. Посреди зала стоял длинный каменный стол, заваленный картами и свитками.
И у этого стола их уже ждали.
Едва отряд шагнул за линию первых колонн, с верхних карнизов и из-за баз столбов с пронзительным гиканьем выскочили шестеро закованных в кольчуги гоблинов-стрелков и двое высоких, гибких мечников-дроу в матово-чёрных плащах, а от самого подножия статуи Дурмагеддона вперёд неспешно выступил худощавый темный эльф с серебряным обручем в длинных белых волосах.
В левой руке он держал высокий посох из чёрного полированного адамантита, увенчанный фигурой растопырившего восемь лап паука.
Неззнар. Чёрный Паук. Тот самый кукловод, чьи приказы залили кровью Фандалин, чей яд чуть не свёл в могилу Карвика и чьи ищейки сломали жизнь братьям Роксикерам.
— Надо же, какая живучая компания, — певучий, холодный голос мага-дроу эхом прокатился под сводами храма, а его фиолетовые глаза с насмешливым прищуром скользнули по деревянному протезу Финнена, рогам Орианны и почерневшим венам Гутрина. — Вы перебили моих слуг в замке и в плавильне, но сами принесли мне и карты, и собственную кровь. Сложите оружие у порога — быть может, в моих новых копях найдётся место для пары выносливых рабов.
— Ага, сейчас, только тапки снимем и в очередь запишемся! — звонко крикнул Финнен, отпрыгивая за колонну в ту самую секунду, когда с пальцев Неззнара сорвалась липкая сеть колдовской «Паутины», а с карнизов ударил залп гоблинских стрел!
Зал взорвался грохотом последнего боя.
Орианна не дала паутине накрыть строй — вскинув обе руки со шрамами, чародейка выплеснула навстречу широкую волну ревущего пламени, в одно мгновение сжигая липкие нити в воздухе вместе с двумя выскочившими наперерез гоблинами!
Следом из-за её сапога с отчаянным металлическим писком выметнулся пущенный Зулом в атаку механический дракончик «Зубастик». Бронированный мифриловыми колечками и разогнанный вечными адамантитовыми шестерёнками, заводной зверёк пулей пронёсся по каменным плитам прямо под ноги ближайшему мечнику-дроу, со всего разгона вцепился острыми медными зубками в ремень его сапога и выпустил в лодыжку тёмного эльфа ослепительную искру заложенного Зулом кремневого запала!
Дроу с проклятием оступился — и в ту же секунду вылетевший из тени Карвик ударом скимитара, усиленным богатырской мощью «Перчаток силы огра», одним махом прорубил врагу и стальной наплечник, и ключицу, а Сай двумя стрелами подряд снял с верхнего карниза гоблинов-лучников!
Но самое страшное творилось в центре зала.
Гутрин, принявший на грудь удар второго мечника-дроу, не стал обращаться ни в медведя, ни в лесного волка. Чёрные вены на его шее вспухли до предела, и тело полуэльфа с отвратительным, влажным хрустом вывернувшихся суставов раздалось вширь, обрастая жёсткой угольно-чёрной щетиной и выбрасывая в стороны восемь длинных, членистых лап!
Гигантский пещерный паук величиной с ярмарочный шатёр, в восьми глазах которого полыхал безумный зелёно-багровый огонь демонической порчи, взмыл прямо по вертикальной грани колонны, плюнул сгустком разъедающей камень черной паутины в пытавшегося отступить мечника и одним ударом жвал перекусил тёмного эльфа пополам!
Когда растерзанное тело врага упало на плиты, паучья шкура сползла с Гутрина обратно в человеческий облик — но стоявший по колено в чёрной крови друид не опустил рук.
Его лицо было искажено чужой, дикой гримасой, рот растянулся до ушей, и из груди всегда молчаливого лесного полуэльфа вдруг вырвался низкий, клокочущий, совершенно нечеловеческий смех — глухой, торжествующий хохот проснувшегося в его крови демона Бездны, от которого даже у своих похолодел затылок!
— Гутрин, очнись! Держи себя! — крикнула побелевшая Орианна, сбивая огненным лучом последнего гоблина со ступеней.
А у подножия гигантской статуи Дурмагеддона оставшийся в одиночестве Неззнар с перекошенным от ярости и страха лицом уже вскинул свой чёрный паучий посох, сплетая над головой густую сферу непроглядной магической тьмы и готовя заклинание молнии, чтобы одним ударом выжечь стоявших в проходе Зула и Орианну!
Обычный свет факелов в зале мгновенно погас, поглощённый колдовским мраком дроу.
Но для серебряных драконьих глаз Финнена эта тьма была прозрачнее ключевой воды.
Полурослик увидел, как за пеленой чёрного морока Неззнар отступает спиной вплотную к гранитному пьедесталу и груди каменного идола, целясь посохом прямо в грудь немого мальчишки.
Страх за друзей и холодная, звенящая решимость слились в сердце барда в одну ослепительную ноту.
Финнен шагнул на середину зала, упёр деревянный протез в гриф своей лютни, ударом локтя высекая из струн ослепительный серебряный аккорд Бахамута, а здоровой правой рукой направил прямо сквозь тьму костяную «Палочку волшебных стрел», выкручивая все оставшиеся шесть зарядов в единый, непрерывный залп!
— Концерт окончен, Паучок!
Шесть ослепительных, гудящих серебром и лазурью силовых копий пробили чёрную сферу Неззнара насквозь, как бумажную ширму!
Удар был такой чудовищной силы, что тёмного эльфа оторвало от ступеней и впечатало спиной в грудь каменной статуи Дурмагеддона: первая стрела выбила из его пальцев паучий посох, две следующие прошили оба плеча и бёдра, а последние три буквально прибили поверженного мага к гранитному изваянию, оставив его бездыханно висеть в расколотых каменных складках древнего бога!
Колдовская тьма рассеялась.
В наступившей тишине Финнен медленно опустил дымящуюся, пустую костяную палочку и подошёл к ступеням пьедестала.
Глядя снизу вверх на мёртвое, застывшее лицо Неззнара в разорванном бархатном плаще с серебряными пауками, однорукий бард вдруг не почувствовал в груди ни торжества, ни злорадства — только странную, горькую жалость. Ещё один умник, который решил, что сможет приручить древнюю силу под землёй и остаться хозяином своей судьбы, а в итоге стал просто мёртвой бабочкой, наколотой на чужой камень.
Совсем как сам Финнен на своей серебряной булавке.
За массивным пьедесталом статуи Дурмагеддона Сай и Орианна обнаружили узкую железную дверь, ведущую в сырую боковую каморку, которую Чёрный Паук приспособил под камеру для пленников.
На каменном полу в углу, прикованный тяжёлой ржавой цепью за оба запястья к вбитому в стену кольцу, лежал младший брат Гандрена — молодой, жилистый дварф Нандр Роксикер. Его рыжая борода свалялась от запёкшейся крови, всё лицо было в лиловых кровоподтёках от допросов, а когда он поднял голову на свет лютни и попытался окликнуть спасителей — из его широко раскрытого рта вырвался лишь беззвучный, сиплый выдох.
На шее пленника, прямо поверх голосовых связок, темнело выжженное магией дроу клеймо немоты.
— Держись, приятель, сейчас мы тебя из этих браслетов вызволим! — подоспевший Карвик взялся обеими руками в «Перчатках силы огра» за толстое железное звено цепи, навалился плечом — и с оглушительным лязгом разорвал кованое железо голыми руками!
Гутрин, чья нечеловеческая усмешка уже сменилась тяжёлым, виноватым оцепенением, шагнул следом и приложил ладонь к шее и плечу избитого дварфа, пытаясь влить в него крупицу природного исцеления.
Но едва пальцы друида коснулись кожи Нандра и остаточных чар дроу на ошейнике, как чёрная демоническая кровь в венах полуэльфа взбунтовалась против светлой лесной молитвы: раздалось резкое шипение, словно на раскалённую сковороду плеснули водой, и от собственного заклинания прямо на ладони Гутрина вздулся глубокий, багрово-чёрный ожог, заставивший друида с глухим стоном отдёрнуть руку, а бедного Нандра в ужасе вжаться в стену!
— Не трогай пока светлую ворожбу, Гутрин, твоя кровь её жжёт, — мягко перехватила его кисть Орианна, перевязывая обожжённую ладонь друга чистой полоской ткани и помогая Саю поднять безголосого дварфа на ноги.
А в главном зале Карвик уже деловито подобрал с каменных ступеней откатившийся к колонне трофей — длинный, выточенный из цельного куска матово-чёрного металла «Посох чёрного паука» с восемью растопыренными лапами на навершии. Вор взвесил диковинное оружие в своих могучих рукавицах, проверил баланс и бережно приторочил посох к заплечным ремням.
Уходить тем же путём через заваленные костями и слизью нижние ярусы не стали — Сай по найденной у Неззнара карте повёл отряд со спасённым Нандром через дальний западный грот, откуда легче всего было подняться к верхнему выходу в каньон.
За храмом своды расступились в тихую, высокую пещеру, половину которой занимало подземное озеро с чёрной, зеркально-гладкой водой.
Именно здесь рождалось сердце Пещер Морского Эхо: раз в минуту из подводной расселины на глубине поднимался могучий водяной вал и с глухим, торжественным грохотом морского прибоя разбивался о плоский каменный берег, рассыпая по воздуху мелкую серебристую водяную пыль.
На широком каменном выступе у самой кромки прибоя, куда не доставала большая вода, в вечном покое лежали рядом два скелета в истлевших богатых одеждах древнего клана.
Даже смерть и пять веков темноты не смогли разомкнуть их рук: костяные пальцы дварфа-воина и женщины-жрицы были тесно переплетены между собой, черепа склонились лоб ко лбу в последнем прощальном объятии, а на висках обоих мертвецов тускло, нетронуто сияли два тонких, изящных наголовных обруча из чистого серебра с чернью и мелкой рунной клинописью на ободе.
Орианна, Зул и Сай невольно замедлили шаг, глядя на эту безмолвную пару у подземного моря.
Финнен подошёл к каменному ложу вплотную. Струны его лютни сами собой тихо, чисто пропели в такт удару волны о берег. Полурослик долго смотрел своими серебряными глазами на переплетённые костяные руки и на венцы влюблённых, которые предпочли умереть вместе под рушащимися сводами, но не бросить друг друга, а затем мягко положил ладонь на локоть уже потянувшегося было к серебру Карвика:
— Оставь, Белозуб. Не трогай. В этом мире есть вещи, которые не нужно красть — пусть лежат так, как легли пятьсот лет назад.
Карвик пожал плечами, убирая руки в перчатках за пояс:
— Как скажешь, музыкант. Я что, зверь какой — чужую любовь раскулачивать?
Отряд уважительно обошёл каменное ложе и двинулся вдоль берега к видневшейся на верхнем уступе выходной галерее.
Финнен шагал впереди со светом лютни, Сай и Орианна поддерживали под руки хромающего безголосого Нандра, а замыкавший шествие Карвик на две секунды приотстал у поворота скалы, будто поправляя сползший ремень колчана.
Никто не услышал ни единого шороха.
Длинные, непогрешимые пальцы щипача, даже закованные в бычью кожу «Перчаток силы огра», сработали со скоростью солнечного зайчика: два неуловимых движения над склоненными черепами — и оба серебряных наголовных обруча с рунами беззвучно скользнули в глубокий боковой карман воровской куртки. Мёртвым серебро всё равно без надобности, а живым на чёрный день хороший магический резерв никогда не помешает!
Через три шага Карвик уже как ни в чём не бывало догнал остальных у подъёма.
До дневного света оставался последний коридор старой внешней караулки, но массивная дубовая дверь в конце подъёма оказалась намертво забаррикадирована изнутри тяжёлыми брёвнами и вагонетками.
За досками сгрудились последние уцелевшие наёмники Чёрного Паука — четверо здоровенных багбиров, которые через узкие щели в рассохшемся дереве принялись тыкать длинными пиками и поливать подход кипящим маслом из лампад, не давая Карвику и Саю подойти к петлям!
— С дороги! — глухо, чужим низким басом прорычал сзади Гутрин.
Друид оттолкнул плечом Сая, вышел на середину узкого каменного коридора и выбросил вперёд обе руки с чёрными вздувшимися венами и свежим ожогом на ладони.
Он хотел призвать обычный природный жар, чтобы сжечь деревянный засов, — но из его растопыренных пальцев вместо чистого лесного пламени с пугающим, утробным воем вырвался густой, ревущий поток тяжёлого багрово-зелёного огня, пахнущего серой и пеплом Бездны!
Адский вал ударил в дубовую дверь и каменную притолоку с мощью стенобитного орудия!
Толстые дубовые доски вместе с железными полосами и подпёртыми изнутри вагонетками в одно мгновение обратились в раскалённый угольный прах, а стоявших за баррикадой багбиров разметало по караулке, как сухие щепки! Оглушённых и обожжённых громил Сай и Карвик уложили в два коротких взмаха стали прежде, чем дым успел рассеяться.
Гутрин стоял посреди выжженного прохода, тяжело дыша и с немым ужасом глядя на свои дымящиеся черным паром ладони, — сила в нём росла с каждым часом, и с каждым часом она всё меньше походила на дар лесного круга.
В углу разгромленной караулки, в личномкованном ларце сбежавшего сотника багбиров, Зул и Орианна нашли последнюю драгоценность подземного комплекса: массивный литой флакон из червонного золота с гравировкой древа жизни, внутри которого переливалось густое, сияющее солнечным светом «Зелье жизни» — редчайший эликсир высших жрецов, способный вытащить умирающего из самой глубокой бездны.
Орианна бережно убрала золотой флакон во внутренний карман у сердца.
А впереди, в конце наклонных сходней за выбитой дверью караулки, сквозь трещины в скале уже пробивались первые косые, слепящие лучи живого полуденного солнца и тянуло свежим сосновым ветром с поверхности.
Все бросились вперёд, к свету, увлекая за собой плачущего от беззвучной радости Нандра.
Только Финнен на одно короткое мгновение замешкался на самой границе подземной тени и солнечного луча.
Полурослик опустил взгляд на свою лютню и на перевязанный обрубок левой руки под деревянной колодкой протеза. Теперь, когда Чёрный Паук был мёртв, а Кузница Заклинаний очищена от скверны, серебряный свет под кожей и на струнах не потух и не успокоился — наоборот, он разгорелся ещё жарче, гуще и нетерпеливее, словно невидимая струна договора, привязанная к его груди в храме Невервинтера, натянулась до самого предела и требовала возвращения долга.
Он знал, что времени рядом с ними у него осталось совсем немного.
Но глядя, как на залитом солнцем каньонном уступе Орианна, Зул, Карвик, Сай и Гутрин смеются и машут руками бегущему им навстречу от повозок Гандрену Роксикеру, однорукий бард спрятал тревогу за самой широкой своей улыбкой, поправил ремень лютни и шагнул из темноты пещеры навстречу солнцу.
Солнце ударило по глазам так ярко, что Карвик невольно прищурился и прикрыл лоб ладонью с выколотой монетой.
После сырого полумрака Пещер Морского Эхо, после паутины, подземных звёзд и зелёного чада древней плавильни обычный дневной свет в скальном каньоне казался почти непристойно чистым. Пахло нагретой сосновой смолой, дорожной пылью и живым ветром.
Они выбрались. И не с пустыми руками.
Карвик шёл следом за Саем и Финненом, придерживая под локоть спасённого из темницы Чёрного Паука младшего брата Гандрена — осунувшегося, избитого, заросшего свалявшейся рыжей бородой дварфа Нудро Роксикера, который от пережитого в плену у дроу потрясения до сих пор не мог выдавить из пересохшего горла ни единого слова, лишь судорожно глотал свежий воздух.
Зато когда дежуривший у повозок Гандрен увидел выходящего из расщелины брата живым, старый рудокоп взревел так, что с окрестных елей сорвались сойки.
Забыв про свою перевязанную голову и больные рёбра, Гандрен кубарем скатился с козел, бросился брату на грудь и стиснул его в таких медвежьих объятиях, что у обоих затрещали куртки. Два бородатых крепыша стояли посреди каньона, уткнувшись лбами друг в друга, и без всякого стыда размазывали слёзы по чумазым щекам.
Карвик деликатно отвернулся, делая вид, что страшно занят пересчётом завязок на трофейном мешке, но когда через пять минут растроганный Гандрен вытащил из повозки тяжёлый, окованный медью ларец из резервной казны братьев и с поклоном бухнул его прямо в руки вора, глаза полуэльфа хищно и радостно блеснули.
— Тут ровно пятьсот полновесных золотых сверх вчерашних четырёхсот! — торжественно провозгласил Гандрен, хлопая ладонью по крышке ларца и указывая на спрятанный у Сая за пазухой сертификат. — За жизнь моего брата Нудро, за голову Чёрного Паука и за очищенную Кузницу Заклинаний! И помните: десять сотых от каждого слитка, который выйдет из Пещер Морского Эхо, отныне ваши по праву крови и стали!
Пятьсот золотых чистыми и вечная десятая доля от величайшей шахты Севера!
Пальцы Карвика сами собой любовно огладили холодную медь ларца. Если бы год назад кто-нибудь в портовых трущобах сказал ему, что он, безухий карманник из бродячего цирка, станет почтенным пайщиком дварфийских рудников с тугим сундуком легального золота, Карвик бы лично проверил такому пророку лоб на предмет горячки.
Обратный путь до Фандалина превратился в настоящее триумфальное шествие.
Чтобы не перегружать уставших упряжных лошадей, которые тянули фургон с обоими братьями Роксикерами и тяжёлыми ящиками рудничных образцов, Гутрин молча шагнул на обочину, коснулся своего тусклого зелёного ожерелья — и через секунду на дорогу вместо полуэльфа вышел могучий, широкогрудый гнедой жеребец с густой чёрной гривой.
В этот конский круп с весёлым гиканьем тут же взгромоздился однорукий Финнен, пристроив лютню за спиной, а рядом с повозкой, гордо вышагивая по тракту рядом с Орианной, шёл маленький Зул. На плече мальчишки, переливаясь на солнце новой мифриловой чешуёй из кольчужных колец и пощёлкивая вечными адамантитовыми шестерёнками внутри брюшка, важно восседал заводной механический дракончик «Зубастик», поминутно расправляя латунные крылья и вызывая у немого паренька счастливую улыбку до ушей.
Фандалин встретил их колокольным звоном и высыпавшей на главную площадь толпой.
Весть о том, что копи открыты, а с лесных дорог и из окрестных замков навсегда исчезли гоблины и орки, разлетелась быстрее печного дыма. И когда они спешились у крыльца ратуши, навстречу им в сопровождении широко улыбающегося Сильдара Холлвинтера (которому Сай первым делом под одобрительный гул толпы вернул найденный в замке именной меч с гербом Невервинтера) выкатился сам староста Харбин Вестер.
Толстый банкир на сей раз не прятался за дверью и не трясся за свой кошель — напротив, он держал в обеих пухлых руках перевязанный алой шелковой лентой гербовый пергамент с большой сургучной печатью города.
— От имени общины Фандалина и Совета горняков! — с непривычной торжественностью провозгласил Вестер, протягивая свиток группе. — За избавление нашего края от разбойников Стеклянного Посоха и открытие старых шахт совет передаёт отряду «Глаз Дракона» в вечное и безвозмездное владение земли и каменные строения старого поместья Тресендар на восточном холме, со всеми его погребами и угодьями!
Карвик взял хрустящий пергамент двумя пальцами и развернул перед собой.
Собственное поместье! Настоящее дворянское гнездо на холме, пусть и требующее хорошей крыши и хозяйской руки, но записанное на их имена по всем законам Побережья Мечей! В груди у вора вдруг поднялась такая горячая, мальчишеская волна гордости, что он даже расправил плечи и невольно пригладил волосы над зашитыми ушами. Больше не бездомная рвань под забором. Господа владельцы усадьбы Тресендар!
Вечером в «Каменном Холме», пока в общем зале гудели старатели, обмывая бочонок эля за счёт Гандрена, Карвик устроился у камина рядом с Орианной и вытащил из кармана две занятные безделушки, которые вчера в суматохе после боя прихватил с каменного ложа в дальних покоях Пещер Морского Эхо.
Два тонких, изящных наголовных обруча из старого кованого серебра с глубокой чернью и мелкой клинописью на внутренней стороне обода.
— Гляди, какую красоту старые дварфы для своих зазноб ковали, рыжая, — Карвик с усмешкой повертел один венец на пальце, любуясь игрой каминного огня на гранях. — Работа тонкая, металл чистый. Давай-ка примерим, как на господах помещиках короны сидят!
Не долго думая, вор с шутливым поклоном надел один серебряный обруч себе на лоб прямо поверх светло-каштановых висков, а второй протянул Орианне.
Девушка с улыбкой приняла серебряный ободок и осторожно опустила его на голову, устроив аккуратно под основанием своих изогнутых красных рогов.
И в ту же секунду оба обруча ослепительно вспыхнули изнутри тёплым, пульсирующим багрово-серебряным светом!
Улыбка мгновенно сползла с лица Карвика.
Холодное серебро на его лбу вдруг стало горячим, как живая кожа, и с тихим звоном плотно, намертво сжалось вокруг висков, словно пустило невидимые корни прямо в кость! Вор рефлекторно вскинул обе руки к голове, пытаясь поддеть ободок пальцами и стащить его через макушку — но металл даже не шелохнулся, будто был выкован прямо на его черепе.
А в следующее мгновение в грудь и виски Карвика снаружи хлынула чужая, обжигающая волна.
Он вдруг кожей, собственными лёгкими и кончиками пальцев почувствовал то, чего никогда не испытывал сам: тягучий, горячий ток драконьей крови в девичьих жилах, садкую боль от ещё не заживших медных ожогов на её тонких запястьях, испуганно участившийся стук её сердца и тёплую, беззащитную нежность, с которой она только что смотрела на спящего в углу Зула!
Карвик ошалело уставился на Орианну.
Девушка сидела напротив него, точно так же схватившись обеими руками за свой обруч под рогами, и её огромные янтарные глаза с вертикальными зрачками расширились от потрясения — потому что в эту самую секунду она услышала и почувствовала внутри себя его вечную, сжатую в пружину воровскую настороженность, холодную пустоту от потерянного вкуса хлеба и глухую, спрятанную за сотней ухмылок боль у сердца, где лежал медальон сожжённой деревни!
Когда Карвик от растерянности случайно прикусил себе губу до крови, Орианна вздрогнула и тут же прижала палец к собственной нижней губе — в том же самом месте.
— Карвик... что ты на нас надел?! — шёпотом выдохнула она, безуспешно дёргая неподатливое серебро. — Я чувствую каждое твоё движение! Я чувствую, как у тебя сейчас колотится сердце!
Сидевший за столом с лютней Финнен присмотрелся к древним рунам на их лбах своими серебряными драконьими глазами и сочувственно присвистнул:
— Ох, поздравляю, голубки... Вы только что нацепили старые дварфийские обручи клятвенной четы! Их ковали для воинов и жриц, которые уходили в подземелья вдвоём: пока оба живы, обручи делят пополам любую боль, любой страх и не дают потерять друг друга во тьме. И снять их без потери головы теперь можно только очень большой магией!
— Только общей головы на двоих мне для полного счастья и не хватало!.. — простонал совершенно растерянный Карвик, чувствуя, как от смущения и злости Орианны у него самого начинают предательски гореть скулы.
Утром отряд — уже впятером и с Зулом — выступил по старому тракту на северо-запад, к Невервинтеру: Дагрин должен был к этому дню закончить сборку механической руки для Финнена, а Гутрину требовалась помощь городских клириков, чтобы остановить расползающуюся по венам демоническую черноту.
Но стоило им углубиться в приграничную полосу Невервинтерского леса, как стало ясно: пробуждение древней Кузницы и гибель дракона растревожили в чащобе такие силы, которые раньше сидели по самым глухим оврагам.
В полдень на лесной просеке за речным бродом впереди раздался яростный волчий вой, перемежаемый тяжёлым, отчаянным медвежьим рёвом.
Когда они, бросив поводья, вылетели сквозь кусты орешника на широкую вырубку, посреди поваленных сосен кипела кровавая свалка. Четверо огромных, прямоходящих серых вервольфов с горящими жёлтыми глазами и длинными волчьими челюстями со всех сторон рвали когтями и стальными тесаками крупную бурую медведицу, зажатую спиной к гранитному валуну!
Шкура на загривке и боках медведицы была залита кровью, но в её глазах светился совершенно человеческий, осмысленный разум — лесная медведица-оборотень из древнего племени хранителей чащи в одиночку отбивалась от стаи озверевших лунных убийц!
— За наших лесных! В атаку! — крикнул Сай, на бегу спуская с тетивы зачарованную вчера в Кузнице стрелу.
Серебрёные и напоённые зелёным пламенем Кузницы клинки Сая и Карвика вошли в плоть вервольфов как в масло, не оставляя проклятым тварям ни шанса на регенерацию. Гутрин в облике лютоволка сходу сбил с ног вожака стаи, Орианна выжгла второго точным огненным лучом, а Карвик, чувствуя через обруч на лбу каждое движение и каждый выдох чародейки за своей спиной так чётко, словно у него выросла вторая пара глаз на затылке, в идеальном синхронном пируэте ушёл из-под когтистой лапы третьего оборотня и раскроил ему грудь скимитаром!
За две минуты стая вервольфов была перебита.
Огромная раненая медведица тяжело опустилась на четыре лапы, зализывая рассечённое плечо, долго, разумно посмотрела в глаза подошедшему к ней Гутрину и Саю, затем низко, по-человечески поклонилась отряду косматой головой и ушла в густой ельник — запомнив тех, кто спас ей жизнь.
Однако не успели они пройти и трёх миль дальше по дороге к побережью, как земля под сапогами вдруг глухо, болезненно содрогнулась.
Воздух впереди, у старого каменного карьера, стал раскалённым и багровым, как в кузнечном горне, а в ноздри ударил удушливый смрад кипящей серы и плавленой руды.
Когда Карвик и Сай подползли к краю обрыва и заглянули вниз, у вора по спине пробежал ледяной пот паники.
Дно старого карьера треснуло до самых земных недр: из широкой рваной расселины бил в небо столб жидкого багрового огня и клубящегося дыма, а прямо над трещиной висело зубчатое кольцо действующего адского портала в Девять Преисподних! Вокруг раскалённого лавового ручья под ударами огненных бичей двоих рогатых крылатых дьяволов-надсмотрщиков суетились полтора десятка одурманенных, закованных в железные ошейники гоблинов — они вычерпывали ковшами адскую лаву и на походных наковальнях лихорадочно ковали из неё зазубренные чёрные клинки!
— Они куют оружие для прорыва прямо у дороги на Невервинтер! — побелевшими губами выдохнул Карвик. — Если из этой дыры сейчас полезет легион рогатых — нам всем конец!
— Не полезет! Обрушим свод карьера на самые врата и ударим в замковый камень! — Сай уже натягивал тетиву, а лицо стоявшего рядом Финнена вдруг стало торжественным и пугающе спокойным.
Они ударили сверху все разом.
Сай, Карвик и бросившийся вниз Гутрин связали боем обоих рогатых дьяволов у наковален, не давая им поднять тревогу в Преисподней; Зул метким выстрелом из пращи сбил котел с кипящей смолой прямо на головы гоблинам-кузнецам, а Орианна и Финнен вышли на самый край нависающего над порталом скального козырька.
Через обруч на висках Карвик даже сквозь лязг мечей и вой пламени почувствовал, какое чудовищное напряжение сейчас разрывает грудь Орианны — и какой необъятный, слепящий поток ледяного серебряного света хлынул рядом с ней из лютни и культи Финнена!
Огненный шар Орианны и ослепительный, сотрясающий саму твердь серебряный аккорд Бахамута из-под пальцев полурослика ударили в основание адского кольца и нависающую скалу одновременно!
Раздался оглушительный грохот, будто рухнула половина горы.
Тысячи пудов гранита сорвались с карниза, заваливая лавовый разлом и намертво перебивая питающие руны; багровое кольцо портала дьяволов с пронзительным визгом лопнуло и схлопнулось внутрь себя, оставив на дне заваленного карьера лишь остывающий пепел и тела надсмотрщиков.
Но стоило пыли над карьером осесть, как Карвик обернулся к верхнему уступу — и сердце его оборвалось.
С Финненом творилось что-то страшное.
Полурослик стоял посреди каменистой тропы, прижимая к груди свою лютню, и даже не пытался погасить свет. Он больше не мог его погасить.
Печать договора на обрубке его левой руки под деревянным протезом и платиновые нити в деке инструмента после закрытия дьявольского разлома полыхали таким густым, невыносимым серебряным сиянием, что оно просвечивало сквозь кожу и сукно жилета, очерчивая кости! Вся трава и мелкие камешки в трёх шагах вокруг босых ступней барда на глазах покрывались тонким, звенящим слоем серебристого инея, воздух вокруг него дрожал и гудел высокой колокольной нотой, а в его серебряных драконьих глазах не осталось почти ничего от прежнего весёлого кабацкого плута — сквозь маленького музыканта в мир уже вполголоса смотрел сам Платиновый Дракон.
Расплата по контракту, заключённому у алтаря Невервинтера в день его воскрешения, пришла к сроку.
— Финнен?! — Орианна и Карвик кинулись было к нему, но в двух шагах их остановила плотная, упругая стена серебряного жара, от которой на лбу под обручами заломило кость. — Финнен, что с тобой?! Останови лютню!
Полурослик медленно поднял на них взгляд.
Уголок его рта с огромным трудом, преодолевая чужую божественную тяжесть в скулах, дёрнулся в знакомой, кривой и бесконечно виноватой улыбке.
— Не останавливается, ребята... — голос Финнена звучал в два тона: под его собственным, хриплым и усталым тенором уже грохотало далёкое металлическое эхо драконьих крыльев. — Кажется, моё крылатое начальство решило, что отпуск у барда затянулся. Закрытие этой адской лавочки было последним куплетом в моём местном абонементе. Если я останусь с вами ещё хоть на час — этот серебряный фонарь выжжет вокруг вас всё живое или притащит за вами такую охоту, от которой и в шахтах не отсидитесь.
Карвик застыл, чувствуя, как к горлу подступает удушливый, горький ком вины.
Вор смотрел на сияющий обрубок левой руки полурослика, на его серебряные глаза и с беспощадной ясностью понимал: это ведь за них Финнен продал себя в вечные трубачи драконьему богу. За то, чтобы вернуться с того света, выкупить проклятие Карвика своей последней рапирой, закрыть спиной Гутрина у обрыва и запечатать адскую пасть.
— Ты куда это собрался, однорукий?! — голос Карвика предательски сорвался. — А как же твоя механическая рука у Дагрина?! Мы же за неё тысячу золотых отвалили и адамантитовые шестерёнки из капкана вытащили! Зул же для тебя старался!
Финнен перевёл взгляд на подбежавшего Зула, который с плачем тянул к нему перепачканные углём ладошки, и в серебряных глазах полурослика блеснула живая, настоящая человеческая слеза.
— Передайте рыжебородому Дагрину и мальцу, чтобы берегли руку на самой верхней полке и смазывали маслицем! — бард здоровой правой рукой торопливо отстегнул с пояса и положил на плоский валун перед ними кожаную сумку: внутри лежали набравшая на рассвете все семь зарядов «Палочка волшебных стрел», карты Трибора, его доля рудничных бумаг и даже трофейная трубка с платиновой филигранью для сохранности. — Я ведь не помирать иду, братцы! Я просто сменю сцену, пока ноги ещё ходят туда, куда я сам хочу, и отведу эту серебряную грозу подальше от вашего нового дома!
Он отступил на шаг к кромке векового леса.
— Карвик, присматривай за рыжей и за пацаном — тем более что у вас теперь одна башка на двоих! Сай, найди свой Силиберхолм! Гутрин, не пей больше всякую гадость из луж и береги наш бренди до моего возвращения!
— Финнен, стой, не смей!.. — вскрикнула Орианна, делая шаг вперёд, и её отчаяние удвоенным молотом ударило в виски Карвика через обруч.
Но полурослик уже поднёс пальцы правой руки к струнам лютни.
— Не поминайте лихом лучшего лютниста «Глаза Дракона»! Скоро свидимся на бис!
Он взял один короткий, пронзительно-чистый и ослепительный аккорд «Невидимости».
Серебряный свет вспыхнул последний раз — и фигура маленького барда мгновенно растаяла в воздухе, словно её смыло солнечным лучом.
Карвик и Сай одновременно метнулись к тому месту на опушке, где секунду назад стоял их друг, шаря руками по пустоте. Под ладонями качнулась лишь примятая трава да тронутые тающим серебристым инеем сосновые иголки; в глубине лесной чащи один-единственный раз тихо, прощально звякнула задетая веткой струна — и всё стихло.
Ни следов на мху, ни запаха, ни звука.
На плоском камне у дороги осталась лежать кожаная сумка с костяной палочкой и картами, а вокруг неё стояли четверо взрослых и один немой мальчишка с заводным дракончиком на плече, глядя в пустую зелёную стену леса.
Карвик медленно опустился на колено у камня, сжал пальцами ремень оставленной Финненом сумки и почувствовал, как по его собственным щекам в такт беззвучному плачу стоявшей рядом Орианны текут горячие, чужие и свои собственные слёзы.
Их осталось четверо. И в лесу сразу стало слишком тихо.
Утро началось с тишины, и эта тишина была неправильной.
Орианна открыла глаза на ворохе сухих оленьих шкур у сложенной из дикого камня печи. Под бревенчатым потолком просторной лесной избы пахло сушёным зверобоем, кедровой живицей и тёплым хлебом. Та самая бурая медведица-оборотень, которую они вчера в полдень отбили у стаи вервольфов на просеке, к сумеркам сама отыскала их ослепший от горя отряд у заваленного карьера и привела на свою глухую лесную заимку. В человеческом обличье хозяйка оказалась высокой, кряжистой женщиной средних лет с густой проседью в русой косе и свежей перевязкой на рассечённом когтями плече.
Зул ещё крепко спал под боком у сестры, свернувшись калачиком и прижимая к груди своего мифрилового заводного дракончика «Зубастика».
Орианна осторожно высвободила руку из-под головы брата, села на лежанке — и первые две секунды по привычке ждала знакомого утреннего звука: как в углу кто-то сонно зевнёт, щёлкнет деревянной колодкой протеза по кленовому корпусу лютни, подтянет колок и вполголоса отпустит какую-нибудь ужасную кабацкую шутку про их кислые физиономии.
Но в углу у лавки стояла только дорожная сумка, которую вчера подобрал с камня Карвик.
Финнена не было.
Холодная, тупая тяжесть утраты снова сжала грудь Орианны так, что перехватило дыхание. И в то же мгновение тонкий серебряный обруч с чернью, намертво сидевший на её лбу под основанием красных рогов, отозвался вторым, точно таким же глухим ударом боли.
Через закрытую дубовую дверь избы, с крыльца, где с самого рассвета в одиночестве сидел на ступеньках Карвик, в её сознание тянулась его собственная бессонная, колючая тоска. Вор не плакал и не злился — он раз за разом прокручивал в памяти серебряную вспышку на лесной опушке и винил себя за то, что не успел схватить полурослика за плащ, не нашёл нужных слов, не удержал.
Орианна накинула на плечи плащ, коснулась пальцами со шрамами своего обруча и вышла в горницу.
За грубым тесовым столом у окна уже сидели Сай и Гутрин. Следопыт молча чистил пёрышки стрел, то и дело бросая быстрый, привычный взгляд на пустое место у края скамьи, словно сбиваясь со счёта, а Гутрин неподвижно смотрел в глиняную кружку с травяным отваром; чёрные демонические вены под его закатанными рукавами утром казались бледнее, но взгляд оставался тяжёлым и глухим.
А напротив них, перебинтовывая чистым холстом ушибленное в недавней лесной стычке колено, сидел второй гость медведицы — коренастый, широкоплечий старый дварф в дорожной рясе цвета воронёного серебра.
Его седая борода была аккуратно заплетена в две толстые косы, скреплённые серебряными кольцами, а на груди поверх кольчужного поддоспешника покоился священный знак из двух переплетённых серебряных колец над домашним очагом.
— Очнулась, дочка? — густым, удивительно тёплым басом произнёс старый дварф, поднимая на Орианну внимательные карие глаза из-под кустистых бровей. — Садись к теплу. Меня кличут Голгрим, я жрец матушки Берронар Истинно Серебряной, Хранительницы Очага и священных клятв нашего народа. Хозяйка здешняя и меня два дня назад от волчьей стаи в буреломе уберегла — видно, не перевелись ещё добрые души в здешних лесах.
В этот миг входная дверь скрипнула, и в горницу с утреннего мороза вошёл Карвик.
Голгрим перевёл взгляд с серебряного венца с чернью на лбу Орианны на точно такой же древний ободок на висках замершего у порога полуэльфа — и густые брови жреца изумлённо поползли вверх. Старик даже отложил в сторону рулон бинта и медленно поднялся из-за стола, складывая пальцы в благословляющем жесте своей богини.
— Клянусь чистым серебром Матери Очага... — благоговейно пробормотал дварф, подходя к ним обоим и вглядываясь в тонкую клинопись на ободах. — Где вы раздобыли эту святыню, молодые люди? Ведь это же подлинные «Венцы Истинного Серебра» старого клана, выкованные в эпоху Пакта Фанделвера по благословению самой Берронар!
— В дальних покоях Пещер Морского Эхо нашли, уважаемый, — хмуро отозвался Карвик, машинально трогая пальцем край обруча на виске. — Думали, просто старая ювелирка, примерили на свою голову с дуру — а они впились в кость так, что ни ножом, ни зубами не сдерёшь! Теперь вот чужие мысли да болячки на двоих делим. Вы как жрец не подскажете, каким зубилом эту радость с черепа сбить?
Орианна от этих слов невольно вспыхнула — и через обруч тут же почувствовала, как сам Карвик за грубоватой бравадой прячет странное, непривычное для него смятение.
Голгрим коротко, добродушно рассмеялся в седую бороду:
— Зубилом, говоришь, парень? Нет в мире такого зубила, которое разомкнёт благословение Берронар Истинно Серебряной! Эти обручи — не проклятие и не капкан. В древности их надевали двое хранителей очага или клятвенных напарников, когда спускались в самую глубокую тьму. Магия Берронар не терпит лжи и предательства: венцы скрепляют две души единым щитом. Когда один споткнётся — второй удержит; когда на разум одного навалится чужая тьма или страх — сердце второго разделит удар пополам и не даст сойти с ума.
Жрец внимательно посмотрел на белые шрамы на ладонях Орианны и заглянул в её янтарные драконьи глаза:
— И судя по тому, какая буря ходит в твоей крови, девочка, матушка Берронар свела ваши руки с этими обручами как раз вовремя. Силой их не снять — они сами разомкнутся лишь тогда, когда вы пройдёте назначенное испытание до конца и в ваших сердцах не останется страха друг за друга. А до тех пор берегите эту связь как зеницу ока!
Орианна в недоумении переглянулась с Карвиком.
Мысль о том, что этот несносный, язвительный вор, которого она ещё неделю назад под мороком Тиамат чуть не убила во сне, теперь волей древней богини стал её живым якорем и хранителем рассудка, казалась невероятной — но почему-то от спокойных слов старого жреца в груди впервые за это утро стало чуть тише и надёжнее.
Через час, тепло поблагодарив хозяйку заимки за кров и целебные травы, отряд выступил по тракту на северо-запад, к Невервинтеру.
Голгрим пошёл вместе с ними: старый жрец направлялся в город по делам своего братства, а узнав о том, с какой нечистью пришлось столкнуться «Глазу Дракона» у лавового разлома и в шахтах, без лишних слов предложил свою помощь в дороге.
Путь до ворот Невервинтера занял вторую половину дня, и всю дорогу Голгрим шагал рядом с мрачным Гутрином и Орианной, опираясь на окованный серебром дорожный посох.
Старый дварф осмотрел почерневшие вены на предплечьях друида ещё на утреннем привале и теперь, покачивая седой головой, негромко наставлял полуэльфа:
— Не казни себя раньше срока, лесной брат. Демоническая руда — штука въедливая, она любит тех, кто остаётся с ней один на один в темноте и начинает верить, будто уже стал чудовищем. Но пока твои ноги идут рядом с друзьями, а руки защищают слабых — тьма владеет только твоей кожей, а не душой. Я знаю старые очищающие молитвы нашего ордена; за один день такую заразу не выжечь, но мы поставим ей серебряную запруду, пока не найдём источник этой скверны.
Гутрин долго молчал, глядя под ноги на дорожную колею, а потом глухо спросил:
— А если тот, кто держал нас всех вместе своей песней, уже ушёл?
— Ни одна песня не кончается, пока живы те, кто её слышал, — серьёзно ответил Голгрим, обводя взглядом притихшую группу и маленького Зула, который бережно нёс в сумке инструменты для руки Финнена. — Вы думаете, судьба случайно собрала под одно знамя следопыта без дома, вора с пеплом за спиной, друида с тёмной кровью и чародейку с голосом древней драконицы в жилах? Поодиночке вас бы давно переломали по одному, как сухие прутья. А вместе вы — «Глаз Дракона». И ваш маленький бард ушёл в лес не потому, что бросил строй, а чтобы отвести от вас удар, пока вы не встанете на ноги.
Орианна слушала старого жреца, сжимая тёплую ладошку Зула, и чувствовала через обруч, как в такт словам дварфа в груди шагавшего слева Карвика медленно утихает тревожная дрожь.
Невервинтер встретил их шумом портовых кранов, криками чаек над незамерзающей рекой и густым угольным дымом из труб ремесленного квартала.
Первым делом они свернули под каменные своды кузницы Дагрина.
Рыжебородый мастер-оружейник вышел к ним из-за пышущего жаром горна, вытирая закопчённые руки кожаным фартуком, и радостно заулыбался, увидев Зула и переданный через посыльных из Фандалина кисет с адамантитовыми шестерёнками — но улыбка дварфа тут же погасла, когда он пересчитал вошедших и не увидел среди них кудрявой головы однорукого полурослика.
— А где же наш главный заказчик, ребята?.. — тихо спросил Дагрин, переводя взгляд с опущенных глаз Орианны на сжатые скулы Сая. — Ведь всё готово, тютелька в тютельку к сроку...
Кузнец подошёл к дальнему дубовому верстаку и бережно откинул чистое бархатное покрывало.
На сукне лежало настоящее чудо инженерного и кузнечного искусства. Изящная, выкованная по мерке полурослика из лёгкой воронёной стали и матового серебра механическая левая рука: пять тонких, подвижных пальцев с тремя сгибающимися фалангами на каждом, сквозь прорези которых тускло поблёскивали установленные сегодня утром неразрушимые чёрные шестерёнки из адамантита и тончайшие платиновые струны-тяги, способные чувствовать малейший импульс живых мышц и зажимать любой аккорд на грифе лютни.
Зул подошёл к верстаку, осторожно коснулся кончиком пальца холодного серебряного запястья, в которое он вложил столько ночей и чертежей, и по чумазой щеке немого мальчишки беззвучно скатилась слеза.
Орианна обняла брата за плечи и твёрдо, чтобы не расплакаться самой, сказала кузнецу:
— Упакуйте её в лучший дорожный футляр, мастер Дагрин. Мы забираем руку с собой в наше поместье в Фандалине. Финнен обязательно за ней вернётся. Мы дали слово, что сбережём её до его прихода.
— Будет сделано в лучшем виде, — с уважением склонил голову Дагрин, а затем вынес из внутренней оружейной комнаты длинный кожаный свёрток и протянул его Саю и Карвику: — А вот и вторая работа, которую я заканчивал по старым чертежам из вашей добычи и остаткам зачарованной стали. Возьмите — в те времена, что надвигаются на Побережье, без такого клинка в дороге не обойтись.
Карвик развернул кожу — и на ладонь лёг узкий, безупречно откованный обоюдоострый кинжал из светлой булатной стали. По его яблоку и перекрестью шла глубокая золотая насечка в виде восходящего солнца, а вдоль дола бежала древняя рунная надпись: «Уничтожитель страха».
Едва пальцы вора сомкнулись на рукояти, как по всей комнате — и прямо через серебряный обруч в сознание самой Орианны — разлилась чистая, прохладная и непоколебимая волна бесстрашия, перед которой мгновенно отступал любой ночной ужас и чужой морок.
Следующий час они провели на большом конном дворе у городских ворот: на золото из казны Пещер Морского Эхо Сай и Голгрим отобрали для отряда крепких, выносливых верховых коней в полной дорожной сбруе, способных за день покрывать двойные переходы между Фандалином, Невервинтером и дальними городами Севера.
Но когда на город опустились густые вечерние сумерки и все шестеро — Орианна, Зул, Карвик, Сай, Гутрин и жрец Голгрим — поднялись в просторную угловую комнату верхнего этажа таверны, чтобы разобрать снаряжение перед завтрашним выездом в поместье Тресендар, воздух в помещении вдруг изменился.
Пламя сальных свечей на столе разом вытянулось в тонкие, неподвижные иглы и перекрасилось из жёлтого в слепящий, звенящий платиново-серебряный цвет.
За окнами пропал шум портовых улиц.
Орианна замерла посреди комнаты, чувствуя, как по её рукам со шрамами и по ободу серебряного венца на лбу пробегает знакомая до боли, пронзительная вибрация — точно кто-то невидимый тронул басовую струну лютни Финнена на другом краю света.
И стены таверны исчезли.
Перед внутренним взором всех шестерых распахнулось огромное, грозовое небо над зубчатыми пиками гор и перекрёстком северных дорог. В вышине среди свинцовых туч сиял исполинский контур Платинового Дракона Бахамута, посылающего отряду «Глаза Дракона» последнее предупреждение через связь со своим бардом, — а ниже, рассекая грозовой фронт крыльями размахом в целую корабельную палубу, на запад к их землям летел другой дракон.
Не молодой лесной выскочка вроде убитого Веномфанга.
Это был древний, могучий синий дракон, закованный в тёмно-сапфировую, почти лазурную чешую, по которой с оглушительным треском бежали ослепительные разряды живых молний. На его лобастой морде возвышался массивный зазубренный рог, а полные холодной ярости жёлтые глаза смотрели прямо сквозь видение на них — на тех, кто осмелился пролить кровь его зелёного родича и пробудить Кузницу Заклинаний!
В ушах Орианны громом пророкотало имя летящей грозы:
«Фрайг... Синий змей Фрайг уже поднялся с восточных пустошей и взял ваш след!»
Видение мигнуло и оборвалось с резким громовым раскатом — но ужас не исчез вместе с ним.
Стоявший рядом с Орианной Карвик вдруг глухо, сквозь стиснутые зубы вскрикнул, схватившись правой ладонью за своё левое предплечье выше запястья!
Через обруч на висках Орианну в ту же долю секунды полоснуло такой лютой, обжигающей болью, будто к её собственной руке прижали вынутое из адского горна клеймо!
Она кинулась к вору, срывая застёжку с его кожаного наруча и задирая рукав рубахи к локтю.
На внутренней стороне предплечья Карвика, прямо под кожей, проступила и зловеще тлела багровым угольным светом выжженная чёрная метка — зубчатый контур расколотых адских врат, окружённый шипастой цепью Девяти Преисподних! Тот самый портал дьяволов у лавового ручья, который они вчера разрушили по дороге из Фандалина, перед тем как схлопнуться, успел пометить того, кто спустился на самое дно карьера со сталью в руках!
— Дьявольская печать преследования... — побелевшими губами прошептал подошедший Голгрим, осеняя почерневшее клеймо на руке Карвика серебряным знаком Берронар. — Владыки Преисподней не прощают тех, кто ломает их кузни на земле. Теперь их гончие в ночи будут чуять эту чёрную метку за десять миль, пока мы не сорвём печать у того, кто открыл разлом!
Карвик стоял, тяжело дыша и глядя на чёрный ожог на своей руке, но в его ореховых глазах, встретившихся со взглядом Орианны, уже не было прежней паники.
Именно в эту минуту в дверь номера тихо постучали, и поднявшийся по лестнице кузнец Дагрин передал Орианне небольшой, обитый медью ясеневый сундучок со сложным внутренним замком, который лежал на дне мастерской под чертежами протеза.
— Совсем запамятовал в суете, дочка, — виновато сказал старый кузнец. — Этот ларчик ваш полурослик оставил у меня ещё в тот день, когда вы сдавали шкуру зелёного змея и заказывали руку. Велел отдать вам только в том случае, если вы вернётесь из шахт без него.
Когда кузнец ушёл, Орианна поставила сундучок на стол посреди притихшей комнаты.
Открывать замок отмычкой не пришлось — стоило Зулу поднести к медной скважине лапку своего механического дракончика «Зубастика», как крышка мягко щёлкнула и откинулась.
Внутри на куске синего бархата лежали запасной комплект серебряных струн, пара счастливых игральных костей с подпиленными гранями на память для Карвика и сложенный вчетверо лист плотной бумаги, исписанный крупным, размашистым, чуть прыгающим почерком Финнена — тем самым, каким он выводил тексты своих баллад одной правой рукой.
Орианна взяла письмо, сглотнула подступивший к горлу ком и прочитала вслух:
«Если Дагрин отдал вам эту коробку, братцы мои из "Глаза Дракона", — значит, моё крылатое начальство всё-таки выписало мне командировку раньше, чем мы успели допить тот тридцатилетний дварфийский бренди!
Во-первых, отставить кислые мины! Я вас знаю: Сай сейчас наверняка считает пустые табуретки у стола, Гутрин хмурит брови у стенки, Карвик делает вид, что ему соринка в глаз попала, а Орианна с Зулом ревут в четыре ручья. Не вздумайте хоронить старого Финнена раньше времени! Полурослики в огне не горят и в святой воде не тонут — я просто ушёл поработать гастролирующим солистом у Бахамута, чтобы эта серебряная буря не спалила ваши буйные головы.
Мою новую железную руку у Дагрина заберите и храните как следует — Зул, малец, я видел твои чертежи, это лучшая работа на всём Побережье, я ещё обязательно сыграю тебе на ней в десять пальцев!
Орианна, рыжая моя, не слушай ту пятиголовую змеюку в голове — ты в сто раз сильнее неё, и твоё сердце принадлежит только тебе. Карвик, хватит лазать по чужим окнам, береги девчонку и пацана! Сай, Гутрин — держите строй и ждите меня в нашем новом доме. Как только отыграю этот концерт и разберусь со своим контрактом — вернусь без спроса и проверю, сколько золота набежало с нашей шахты!
Не прощаюсь. Ваш первый лютнист, Финнен».
Орианна опустила листок на стол.
По её щекам текли слёзы, но сквозь них на губах девушки уже светилась твёрдая, ясная улыбка — и через серебряный обруч на лбу она чувствовала, как точно такая же горячая, злая и светлая решимость поднимается в груди стоявшего плечом к плечу с ней Карвика.
Никто не собирался опускать руки.
Впереди их ждало собственное поместье Тресендар в Фандалине, дорога на перекрёсток путей в Трибор, поиски ответов о сожжённом Силиберхолме Сая, битва за очищение крови Гутрина и снятие чёрной дьявольской метки с руки Карвика, грозовая тень летящего с востока синего дракона Фрайга, пропавший где-то на дорогах Даларин — и твёрдое обещание вернуть домой их однорукого барда.
Орианна бережно сложила письмо Финнена, убрала его в футляр рядом с ожидающей своего хозяина механической рукой, крепко взяла за руку маленького Зула и посмотрела в глаза друзьям:
— На рассвете выезжаем. У «Глаза Дракона» впереди очень много работы.
На этом история отряда «Глаз Дракона» ставит точку.
В основе этой книги лежит наша реальная настольная кампания, которую мы играли целый год. Мы честно прошли через все испытания «Затерянных рудников Фанделвера» и даже сделали первые шаги в сторону «Грома Штормового Короля», оставив задел на будущее — отсюда в последних главах столько новых ниточек, пророчеств и планов.
Увы, продолжения не случилось. Начиная кампанию, я строил амбициозные планы: провести партию через весь путь с 1-го по 20-й уровень, вплоть до эпических высот и мифических даров. Но столкнувшись с гигантским открытым миром следующей главы, я понял, что просто не тяну такой масштаб. Может, не хватило навыков вождения в песочнице, может — чего-то ещё, но в итоге я «не шмог» :D Кампания ушла на вечную паузу, а выдумывать продолжение без живых решений моих игроков за столом было бы уже нечестно по отношению к этой истории.
Пусть у героев «Глаза Дракона» впереди осталось много дорог — зато теперь они свободны идти по ним сами.