Лето нам всё простит (джен)

Ночь стояла такая темная, что казалось, будто деревня заперта в чернильнице. Темнота плотная, вязкая, казалось жидкой. Таусинное небо стекало от верхушки к горизонту, бледнея до индиго. Прибитые неумелым мастером звёзды периодически отрывались и падали, готовые захватить в полёте желание. Ромка насчитал около пяти, прежде чем заметил в бледном свете единственного на улице фонаря силуэт. Местный сумасшедший старичок стоял, запрокинув голову, и одной рукой старательно махал кому-то в небе, а второй придерживал свою дырявую шапку.

Рома сонно следил за ним какое-то время, но быстро заскучал и, задернув занавески, опустился на подушку. Он проснулся среди ночи от нестерпимой жары. Комната казалась ему жерлом вулкана, а простыни — лавой, в которой он медленно тонул. Ромка сдвинул одеяло к изголовью, открыл форточку и дверь в коридор, надеясь, что ночная свежесть остудит помещение, но стало ещё хуже. Его начал бить озноб. Пришлось закрыть дверь и прикрыть одеялом ноги, чтобы не стучали зубы. Жутко хотелось спать, но ему было так плохо, что от одной мысли о сне усиливалась дрожь.

Рома лежал и бестолково таращился в темный потолок, потеряв счёт времени. Мысли путались, тянулись, как жвачка, и одновременно разбивались стеклом. Ему мерещились ласковые руки матери, перебиравшие светлые волосы, её мягкая щека, которой она прижималась к его собственной, и мелодичный голос, напевавший незамысловатую мелодию. Он в равной степени злился на нее и скучал, едва не плача от того, как сильно хотел почувствовать родные объятия. Периодически в сознании всплывали холодные глаза Вениамина, его спокойный голос, требовавший честного ответа. Рома невольно поморщился от воспоминания.

Они небезразличны дяде Вене. Тянуло насмешливо фыркнуть, и одновременно в груди растекалось тепло от осознания, что на него, Ромку, не все равно. Пусть всего лишь соседу. Вениамин в принципе был не так уж плох, как он изначально решил. Внешняя невозмутимость, конечно, подбешивала, но Рома увидел его настоящее лицо и немного успокоился.

Время тянулось невыносимо долго, а состояние не улучшалось. Ромка весь искрутился, пытаясь отыскать удобное положение, но только сбил простынь. Окончательно утомившись, он вдруг вспомнил, что у тёти Инги в комнате был вентилятор. Воодушевленный мыслью о скорой прохладе, Рома пробрался в комнату под лестницей, невольно порадовавшись, что Вера ночует у себя, и юркнул под руку тёте. Ему сразу вспомнилось, как он маленький прибегал ночью к маме, которая ворчала, но никогда не прогоняла, сворачивался клубком у нее под боком, точно котёнок, и крепко спал до самого утра. Со временем привычка себя исчерпала. Рома втихую стал засиживаться за компьютером, телефоном или домашней работой, да и подростковая гордость вскидывалась всякий раз, как его посещала мысль пойти спать к маме. Он ведь не маленький.

Тетя Инга даже не проснулась, только инстинктивно обняла его со спины, прижав к груди, словно игрушку, и засопела ему прямо в макушку. Под размеренный гул вентилятора и ее сопение Роме удалось ненадолго провалиться в забытье, чтобы вскоре вновь проснуться от сотрясающей тело дрожи. В сонной прострации он завернулся в одеяло, как в кокон, пока тётя звёздочкой раскинулась по всей кровати, оставшись в одной майке и шортах. Но как Ромка ни укрывался, озноб не проходил, а изнутри его будто выжигали паяльником. И было так паршиво, что он отчаялся и потряс тетю за плечо.

— Борь, дай поспать, — пробормотала она, отвернувшись.

— Тетя Инга, мне плохо, — прошептал Ромка, проигнорировав ее ворчание.

Инга, надо отдать ей должное, проснулась быстро. Щелкнул выключатель, и комнату залило бледным теплым светом, заставив их обоих на мгновение зажмуриться. Она приложила одну ладонь к его лбу, вторую к своему, задумалась и прижалась губами. Порывшись в ящике, молча извлекла оттуда ртутный градусник и протянула ему. Следующие несколько минут они просидели, листая галерею в её телефоне. Будь интернет, посмотрели бы смешные ролики. И Рома даже не предполагал, что эти спокойные мгновения были затишьем перед бурей. Увидев, куда добралась полоска ртути, Инга превратилась в сову: так широко распахнулись её глаза. Оставалось только крикнуть «ух-у» и улететь в ночь, что она и сделала, выскочив из комнаты, будто за ней гнались. Рому суета невозмутимой обычно тёти напугала.

Вернулась Инга не одна, а в сопровождении Бориса, которого она подняла, забыв разбудить. Он послушно шел за ней, как шарик на верёвочке, зевал и едва не спал прямо на ходу. Оказавшись в комнате, Боря ещё долгую минуту молча смотрел на Рому, прежде чем прийти в себя. И по тому, как быстро он включился, подросток впервые за ночь всерьез обеспокоился. своим состоянием.

— Давно температура? — между делом спросил Борис, потроша аптечку, принесенную из его дома.

— Наверное, пару часов, — прикинула Инга, подперев плечом стену у окна. — Вечером он был в порядке.

Она куталась в халат, теребила длинные волосы, наскоро собранные в хвост, и периодически дёргалась в направлении Ромы, но заставляла себя оставаться на месте. Не хотела мешать Боре.

— Не переживай, — коротко улыбнулся он, заметив её волнение. — Дети иногда болеют, если ты забыла. Но добрый доктор Айболит здесь и всё решит.

— Я думала, он больше ветеринар.

— Ангина, скарлатина, холерина, дифтерит, — перечислил Боря, отыскав, наконец, стетофонендоскоп, и присел на кровать. — Не совсем ветеринарный профиль. Ром, подними футболку, я послушаю.

Ромка неохотно выпутался из безопасного одеяла, поёжившись от напавшей свежести. Мембрана, заботливо согретая о ладонь, легла на грудную клетку, движась по одному Борису известному маршруту. И по тому, как тот шевелил бровями, напрягся не только Ромка, но и Инга, с трудом сохранявшая молчание.

— Расслабься, а то от тебя такая дрожь, что старушки землетрясения испугаются, — посоветовал он, привычным движением повесив инструмент на шею, обвивший её, словно змея. — А теперь скажи «а».

— У меня не болит горло, — вяло запротестовал Рома, когда перед лицом замаячил одноразовый шпатель.

С одной стороны, он опасался, что Борис заметит больной зуб, с другой хотел избежать неприятной процедуры. Он ненавидел её, невольно вспоминая о том, как однажды подавился рыбой. Только тогда было по-настоящему страшно, а сейчас просто мерзко. Рома знал, как только в руках врача оказывался шпатель, его личное пространство переставало существовать. Прикосновение к корню языка казалось слишком долгим, неправильным. Он пытался дышать носом, как учила мама, но воздух будто застревал, и ему казалось, что весь мир в это мгновение был обращён к нему и смеялся. Но самое обидное заключалось в том, что это не было больно. Просто неуютно настолько, что хотелось избежать ненужных ощущений.

— Мне надо посмотреть, — не собирался уступать Борис и добавил, словно догадывался о его опасениях, — я уберу шпатель, только хорошо горло покажи.

Рома понимал, что ведёт себя глупо, но старания дяди Бори оценил. С ним обычно не церемонились, поэтому он решил, что неплохо иметь среди знакомых врача. Да и с тётей Ингой было спокойней. Мама не очень умела успокаивать, в отличие от своей старшей сестры, водившей громогласного и трусливого племянника на прививки.

Боря своё слово сдержал, воспользовавшись при осмотре лишь фонариком на телефоне, и ещё некоторое время ощупывал лимфоузлы, как он сам пояснил обеспокоенной Инге. Выражение его лица с хмурого стало задумчивым, и временами в удивлении подскакивала то одна бровь, то другая. Закончив осмотр, Борис разрешил дрожавшему Ромке завернуться в плед, пока сам имитировал статую «Мыслителя» Огюста Родена, чем испытывал терпение Инги. Сам Рома едва не хныкал от плохого самочувствия, когда Боря вдруг обхватил его щёки ладонями, словно вновь решил проверить лимфоузлы, но вместо этого покрутил голову, пристально рассматривая в свете лампы. На лице его заиграла самодовольная улыбка сыщика, раскрывшего запутанное дело, и смягчился взгляд, до этого напоминавший лупу или даже рентген, которым он отслеживал симптомы.

— Ну что? — не выдержала Инга, бросив удерживать дом от несуществующего крушения, и нетерпеливо нырнула ему под руку.

— Буди Вениамина, — с неподходящим моменту самодовольством оповестил Борис, собирая аптечку.

— Зачем?

— Затем, что я педиатр, а не стоматолог, — и добавил, — пойду пока жаропонижающее у соседей стрельну. К бабе Зое внуки приехали, у нее точно должно быть.

Хлопнула, закрывшись, аптечка, как крышка гроба, в котором оказался заперт Рома. Его пробрала крупная дрожь, но уже не от озноба. Испытующий взгляд тёти Инги, которому могла позавидовать мадагаскарская руконожка, впился в него, словно булавка, пригвоздившая бабочку. Она пыталась оставаться бесстрастной, но Рома видел, что тётя старательно скрывала эмоции. Он стыдливо потупил взгляд, ненадолго оставив страх, чувствуя досаду из-за того, что разочаровал её.

— С чего ты взял, что это зуб? — крикнула Инга вдогонку Боре, медленно отцепив от него взгляд, который тянулся, как смола, и продолжал ощущаться даже после того, как она отвернулась.

— А ты посмотри, как у него щёку раздуло, — ответил он уже с улицы, просунув голову в окно. — От укуса осы и то меньше. Видимо, не первый день зуб болит.

Инга выгнула бровь, невольно подражая Борису, и скептически оглядела племянника, наклонив голову.

— Я могу объяснить, — сорвавшимся голосом проблеял Рома.

В груди у него, казалось, поселилась мышь. Она судорожно бегала по кругу в поисках убежища от опасности, которую ещё не видела, но чувствовала. Серая шёрстка на спине собиралась в складки и беспокойно шла волнами. Мышь ощущала невидимое присутствие кота, как Рома весь инстинктивно сжался под напором тёти. Мышиное сердце вздрогнуло, грозясь разорваться, когда когтистая лапа придавила хвостик, а рука Инги больно сдавила его плечо, оставляя красные следы. Рома успел только шумно втянуть носом воздух и затравленно уставиться на неестественно замершее выражение лица тёти. Живая, ласкавшая взор мимика на миловидном лице словно стекла от жары и маслянистой лужей осела на полу, оставив после лишь отвратительный блестящий мрамор. Ни один мускул, ни краешек губ не дрогнул, пока она прожигала племянника нечитаемым взглядом, склонив голову набок, приобретя сходство с героиней фильмов ужасов.

— Ромочка, солнышко, — елейно протянула Инга, одним ласковым тоном подписав ему приговор, — как в твою светлую головушку пришла идея играть в прятки с собственным здоровьем?

Роме показалось, что от страха он вот-вот потеряет сознание. Ему ещё не доводилось видеть тетю такой злой. На него. Ромка смотрел на неё и видел бабушку. Такая же холодная ярость и твердая убежденность в собственной правоте лезли из неё, как щупальца, пленяя по рукам и ногам. Нина Ивановна, когда он был маленьким, иногда отвешивала ему постыдные оплеухи и пощёчины, словно внук был прислугой у старухи, которой золотая рыбка даровала титул. Пышущая тихой яростью тётя выглядела так, словно собиралась воспользоваться проверенными методами.

Со стороны могло казаться, что нет опасней их властной несгибаемой бабушки, свято верившей в собственную правоту. Для нее не существовало мнений никаких, кроме её. И она была готова отстаивать свою позицию, как хищник территорию, до последней капли крови. Но правда была в том, что страшнее старой тигрицы были только её дети. В особенности, тетя Инга, как послушная дочь, унаследовавшая характер матери с молоком и адаптировавшая его под себя. Бабушка добивалась послушания банальным насилием, в то время как ее старшая дочь использовала давление психологическое. Худшее заключалось в том, что в отличие от бабушки, тётя Инга была непредсказуема.

— Я... Я испугался, — зачастил Рома, чувствуя собиравшуюся на глазах влагу. — Я очень сильно боюсь зубных. А мама знает, но... Ей будто вообще все равно. Она меня одного отправила! Я не смог сам, поэтому сбежал. Я не хотел подставлять тебя, честно. Просто не подумал. Прости, тётя Инга. Прости. Можешь наказать меня, я принесу ремень, только не обижайся!

В ней словно щёлкнул переключатель. Железная хватка исчезла почти мгновенно, а лицо вернуло прежнюю подвижность. Глаза у нее испуганно распахнулись, и сама Инга дёрнулась в сторону, как от прокажённого. Время, казалось, замерло, пока они, запугавшие сами себя, бессмысленно смотрели друг на друга. Она заговорила первой, неуверенно устроившись на расстоянии от него.

— Извини, я не должна была так реагировать. Я ничуть не лучше тебя. Стоило испугаться, и вылезла моя настоящая сущность.

— Ничего, — тряхнул головой Ромка, плотнее завернувшись в простынь.

— Просто я как подумаю, — она запнулась, отведя взгляд, — что из-за моей неосмотрительности с тобой могло что-нибудь случиться? — Инга неосознанно вцепилась в собственные волосы, оттянув их до неприятных ощущений. — Это тебе только кажется, что больной зуб — ерунда. Но на самом деле все серьезно. Не делай так больше, пожалуйста. Даже, если боишься.

— Не буду, — пообещал он и, помедлив, устроил голову у нее на коленях. — Прости, что скрывал.

— В расчете, — усмехнулась Инга, потрепав его по голове. — И запомни, никто не имеет права тебя бить: ни я, ни мама, ни тем более бабушка. Какой бы проступок ты ни совершил. Скажи мне, если кто-нибудь попробует тебя обидеть.

— Тёть Инг, мне же не пять, чтобы меня обижать.

— Не ерничай, ты понял меня.

Она невесело улыбнулась и неожиданно закрыла лицо ладонями, почувствовав, как внутри всё сжалось от осознания собственной ничтожности. Инга поклялась, что никогда не станет похожей на мать, а сама даже не замечала, как действовала её методами. И пусть ей удавалось вовремя одергивать себя, порывы случались быстрее, чем она успевала подумать.

— Тётя Инга, всё в порядке. Ты ни в чем не виновата. Ну чего ты? — забеспокоился Рома и в растерянности обхватил её за шею, прижавшись щекой к щеке, как делала его мама. — Это я тебя разозлил. Не расстраивайся.

— Рома, золото моё, — вздохнула она, обняв его в ответ. — Люблю тебя, племяш. Прости. Я буду стараться держать себя в руках. Ради вас с Верой. Обещаю.

— И ты не будешь из-за этого грустить? — с сомнением спросил он. — Если будешь, то не надо. Будь такой, какая есть. Мама говорит, что это важнее всего.

— Меня цитирует, — фыркнула Инга, игриво чмокнув его в нос. — Не переживай: я как раз такая, какой хочу быть. А зуб придется вылечить.

Рома пасмурнел, как грозовая туча, и попытался улизнуть, но она только крепче прижала его к себе и прошептала:

— Я буду рядом.

Ему пришлось сдаться. Мышь внутри высунула нос из своей норки, следуя за ласковым голосом, обещавшим ей сыр. Она не знала, правду ли говорит голос, но чувствовала, что ему можно и нужно верить, так же как Рома был уверен в тёте. Конечно, она тоже ошибалась и неосознанно совершала поступки, о которых потом жалела, но от этого Ромка не переставал меньше её любить. Может, и на маму он зря обиделся. Она ведь, наверное, не со зла, а по неумению. Возможно, если поговорить с ней, как с Ингой, всё разрешится.

— Что у вас тут случилось?

Они обернулись, как по команде, на заспанного Вениамина, остановившегося в дверях.

— Борька меня чуть ли не по тревоге поднял, а вы тут обнимаетесь. Пойду спать.

— Сначала зуб у малого глянь!

Веня сморщился изюмом. Щурившийся без своих окуляров, взъерошенный, как воробей, и непривычно капризный сосед больше не вызывал у Ромы такого беспокойства. Он выглядел по-домашнему мило и уютно, как выглядят, наверное, поднятые среди ночи отцы. По крайней мере, дядя Максим, папа Веры.

Ромка однажды был вынужден остаться на ночь у бабушки, пока мама уехала с учениками в соседний город на танцевальный конкурс. У Веры в ту ночь поднялась температура, и он стал невольным свидетелем того, как дядя Максим среди ночи укачивал дочь на руках, наматывая круги по коридору. Помятый, в растянутой футболке и широких клетчатых шортах, с вороньим гнездом вместо привычной уложенной прически, он упрямо скрипел колыбельную, от которой уши сворачивались в трубочку, и честно пытался не врезаться в одну из стен, коих в квартире вдруг стало очень много. Дядя Максим потерял свою интеллигентную выдержку, превратившись в усталого, обеспокоенного отца. Если Рома и завидовал Вере, то не признавался в этом даже самому себе.

И Веня, рассеянно всмотревшийся в него, до боли походил на старое воспоминание.

— Ёлки зелёные, как тебя разбарабанило.

— Ты с этого прием начинаешь? — вяло возмутилась Инга.

— Да. Правда, пациенты об этом не знают, — отбил он, пройдя в комнату.

Пока Веня искал в бездонных карманах спортивных брюк очки и пытался сделать свет ярче, Рома инстинктивно укрылся за крепкой, пусть и не широкой спиной тети. По коротким диалогам он уже понял, почему сосед сразу ему не понравился. Внутреннее чутье не подвело и зажгло красный свет, когда в опасной близости появился стоматолог. И пусть сам Вениамин ничего ему не сделал, жизненный опыт призывал Рому держаться от зубных врачей на расстоянии.

— Навскидку: запущенный кариес, пульпит, проблемы с дёснами, пародонтит, — перечислил Веня, загибая пальцы, и недвусмысленно посмотрел на него. — Травма или микроповреждение. Точнее скажу только после тщательного осмотра. Но давай сейчас на всякий гляну.

Рома, уже не стесняясь, нырнул под подушку. Внутренняя мышь забежала в свою норку и захлопнула дверь, решив поступиться гордостью, зато остаться целой. Беспокойство волнами растекалось по всему телу, а непрекращавшийся жар ограничивал свободу передвижений. Не чувствуй он себя так паршиво, банально бы убежал, выскочив в открытое окно. Укрытий в деревне не счесть. Глупо, конечно. Вечно ведь бегать нельзя, но страху было наплевать. Он просто управлял Ромкой, как водитель, купивший права.

— Ром, вылезай, — позвала тетя, легко похлопав его по плечу.

— Я боюсь, — отрезал Рома, неожиданно даже для самого себя, громко шмыгнув носом.

Он чувствовал себя загнанным в ловушку, которую захлопнул собственноручно. И титул главного неудачника вселенной по-прежнему принадлежал ему, хоть на лбу пиши. Бежать от неприятностей, чтобы не просто сесть в лужу, а буквально увязнуть в болоте, которое, бурля, неотвратимо утягивало его ко дну. Ему не выбраться.

В тишине комнаты щелчок пальцев оказался таким внезапным, что Рома с Ингой рефлекторно отреагировали на звук, вновь пугающе синхронно воззрившись на Веню.

— До меня только дошло, — заметил он, в задумчивости зажав подбородок указательным и большим пальцами, — ты ведь Лебедь? Свадьбы не было, значит, Лика фамилию не меняла.

— Пошутите про Гадкого утёнка, я брошу в вас подушку, — предупредил Рома.

— Ко мне уже второй месяц на прием записывается некий Лебедь и не приходит. Я решил было, что шутник, а оказалось трусишка. И вообще: Гадкий утёнок?! Как банально. — презрительно фыркнул Веня. — Помнится, в моем арсенале были варианты намного оригинальней.

Рома непонимающе нахмурился и вопросительно обернулся к тёте, с нехорошей ухмылкой пояснившей:

— Венька, когда мы только познакомились, пытался меня задирать, чем невольно придумал интересное развлечение.

— Инга разрешала острить над своей фамилией с одним условием: шутки не должны повторяться, — поддержал сосед, отзеркалив её ухмылку. — Новый день — новый каламбур. В ином случае, твоя тетя поднимала меня на смех перед всеми ребятами.

— И какие лучшие?

— Скажу, если дашь осмотреть зубы.

Рома упрямо сжал губы и отрицательно качнул головой. Страх был сильнее здравого смысла и гордости.

— Чего ты сейчас боишься? — удивился Веня. — Я понимаю, на приеме. Ингу послушать, так я палач, а кабинет у меня пыточная. Но здесь у меня не то что инструментов, даже перчаток нет. Просто рот открой, я взгляну и подходить не стану.

— Ты звучишь, как Лиса из "Колобка", — заметила Инга.

— Ты не помогаешь.

— Просто у тебя сомнительные методы работы с детьми.

— Потому что я стоматолог, а не воспитатель. Но ты у нас педагог хоть куда, вот и покажи пример, — Веня показательно сложил руки на груди.

— Вот и покажу, — огрызнулась Инга и резко смягчила интонацию, обняв племянника. — Ромашка, выбирай: вредный, но знакомый профессионал Вениамин или неизвестная истеричная и грубая тётка с синими тенями.

— Шантаж?! — взревел Веня, указав на нее пальцем. — Непедагогично!

— Зато действенно!

Ромка не сдержался: рассмеялся, упёршись лбом тёте в плечо. Они были хуже малых детей. А он ещё Веню боялся, подозревал его. Взрослые, временами забывавшие об этом и просто наслаждавшиеся жизнью. Ему определенно нравилось проводить время с такими. Рома зажмурился и сжал зубы так крепко, что челюсть заболела. А потом — медленно, как на амбразуру — разжал их. Он не перестал бояться. Он просто решил, что хуже уже не будет.

— Обещаете, что только посмотрите? — уточнил он.

— Клянусь своим самолётом.

— У вас нет самолёта.

— Так он мне и не сильно нужен.

Ромка, чисто из соображений безопасности, подвинулся к тёте и обхватил её за руку. Плевать, что по-детски, зато спокойней. Подумав, он ещё и зажмурился, и только потом неуверенно открыл рот. Он не знал, рассмотрел ли Вениамин что-нибудь, но он и вправду не приближался. И тем не менее Ромка был оглушен эхом собственного сердца, испуганно барабанившего марш в груди. Ладони, сжимавшие плечо тети, неприятно липли к коже, словно он был человеком-пауком, и под пальцами оставались едва заметные красные следы. Инга, чувствуя его переживания, ненавязчиво накрыла ладонью ледяные руки.

— Кариес зуб разрушил, — вынес вердикт Веня. — Всё стандартно. Вылечим, пломбу поставим.

Рома собирался высказать протест, но наткнулся на предупреждающий взгляд Инги и воздержался.

— Что там с фамилией?

— Лебедь, ты такая белая и пушистая, пока не заговоришь, — неожиданно колко отчеканил Веня, протирая линзы платком. — Не шипи, Лебедь, а то подумают, что ты гусь!

— Лебедь — он или гордый, или жареный. Выбирай, с кем я сегодня имею дело, — припомнила Инга.

— Красивая фамилия, но характер — гусиный.

— Я ожидал большего, — почесал затылок Ромка. — Но признаю, лучше Гадкого утёнка.

— У Рады в дневнике ещё что-то записано было, — заметил Веня и осекся, переглянувшись с Ингой.

— В каком дневнике? — влез Рома, но остался без ответа, неудачно прерванный вернувшимся Борисом.

Взмокший, запыхавшийся, он сначала нашел полотенце и только потом принес лекарство. Под напором троих взрослых на один квадратный метр Рома безропотно его выпил, запив водой, и послушно лег на подушки. Тётя укрыла пушистым пледом, поцеловав в щёку прямо как мама, и выключила свет.

— Борь, почему так долго? — донёсся до него возмущённый шёпот из коридора. — За лекарством в соседнее село на корове ездил?

Ромка невольно представил себе эту картину, улыбнувшись, и ответ соседа уже не услышал, провалившись в долгожданный сон. Озноб наконец отступил вместе с невыносимым жаром, оставив после лишь лёгкую слабость, позволившую быстро уснуть. Испуганные мысли о скором посещении стоматолога попытались пробиться в запутанное сознание, но были пойманы и выброшены Дрёмой, заглянувшей в окно и ласково потрепавшей его по голове.