Языковой барьер (гет)

На следующий день Герман назначил встречу человеку, к которому в здравом уме обращаться бы не стал — собственному младшему брату.

Коля заявился в кофейню с приличным опозданием, вальяжно развалился на стуле и тут же окликнул пробегающую мимо официантку:

— Милая, принеси мне кофию с... — он пробежал взглядом лежащее тут же меню. — И круассан с форелью и творожным сыром.

Девушка, материализовавшаяся у их столика, споро записала заказ и, одарив Замескина-младшего дежурной улыбкой, упорхнула. Герман закатил глаза — в этом был весь Николай. Брат тем временем сложил руки на столе, как учили в школе, и, скорчив печальную физиономию, явно приготовившись выслушать очередную скучную нотацию от старшего, выдохнул:

— Вещай!— Хватит паясничать, Николай, — Герман поморщился.

— У меня к тебе дело.— Ох, Гер, ну какие дела в двенадцать-то утра?

Пока брат расправлялся с круассаном, Герман рассматривал его и размышлял. Как же так получилось, что они настолько разные? Вроде бы дети одних родителей, но он, Герман, не мог позволить себе идти по жизни с такой лёгкостью. Да и не хотел, если честно. Но при взгляде на Николая на душу всё равно наворачивалась какая-то тоска — наверное, впервые за много лет. И если раньше его раздражали эта расхлябанность брата, его неразборчивость в друзьях-приятелях и вечные пьянки на грани фола, то теперь, возможно, именно у Коли получится узнать что-то важное для дела.

— Так чего звал, Гер? — спросил Николай, прожевав.

— У меня к тебе дело, — повторил Герман. — Мне нужны твои связи.

— О-о-о... — у Николая округлились глаза. — Ого!

Герман тяжело вздохнул.

— Я знаю, что контингент, с которым ты общаешься... Чёрт, Коль, нужно узнать подробности истории, случившейся четыре года назад в детском доме номер четыре N-ского района. Тряси своих товарищей-отщепенцев, криминальное дно, информаторов — мне плевать. Мне нужна любая изнанка тех событий. И желательно ещё вчера.

Николай отставил чашку с кофе и внимательно посмотрел в глаза брата. Вся весёлость слетела с Замескина-младшего как шелуха.

«Коль». Это короткое имя прозвучало в тишине кофейни как выстрел. Герман не называл его так ровно четыре года. С той самой проклятой ночи, когда Герман уехал его искать. Четыре года Коля нёс на плечах невидимое, удушающее клеймо человека, который косвенно погубил чужую жизнь и сломал брата. Четыре года Герман разговаривал с ним как с чужим, сквозь зубы процеживая холодное «Николай». И то, что сейчас старший переступил через эту глухую стену вины, означало только одно: случилось что-то катастрофическое.

Николай отлично знал, что Герман в последнее время неровно дышит к Ире — он замечал эти взгляды, это новое, живое напряжение между ними. И сейчас Коля с кристальной, пугающей ясностью осознал: Ирина стала единственным человеком, ради которого его упрямый, замороженный в своем трауре брат готов расшибиться в лепёшку. Готов даже прийти к нему.

— Гер... — Коля сглотнул, и его голос впервые прозвучал хрипло, по-взрослому. — Это ведь с Ирой как-то связано?

Герман кивнул и отвернулся, уставившись в окно кофейни на проезжающие машины. Ему стоило огромных усилий удержать маску безразличия, но желваки на его лице опасно заходили ходуном.

— Меньше вопросов, Николай. Просто сделай то, о чём я прошу. Она... она не должна пострадать. И если твои дружки хоть что-то раскопают, ты сразу звонишь мне. Напрямую. Понял?

— Хорошо, Гер, — кивнул Коля, поднимаясь из-за стола. Крупная купюра легла на столешницу и сразу была придавлена чашкой. — Как только, так сразу. Бывай, братец!

* * *

После встречи с Николаем в кофейне Герман возвращался домой на машине, едва замечая дорогу. Мысли путались, а старый осколочный перелом из-за долгого сидения за рулем выл глухой, выматывающей болью. Даже жесткий ортопедический корсет уже не справлялся с нагрузкой. Всю последнюю неделю он, официально взяв отгулы в институте, методично объезжал областные интернаты. Мучить Селезневу расспросами он не хотел — детдомовская девчонка только-только начала оттаивать после всего пережитого, и возвращать её в тот ад расспросами было бы настоящим садизмом. Но офицерская закалка требовала убрать угрозу.

Пользуясь старыми связями отца-полковника, Герман шел по следам подонков. Официальные дела банды брата её бывшего парня, Игоря Волгина, были чиновниками подчищены, но воспитанников после той жуткой поножовщины раскидали по разным ведомствам. Герман вручную поднимал журналы прибытия в глухих областных детдомах. Он искал конкретные имена. Ему нужно было знать, где сейчас эти твари, чтобы на корню отсечь любую возможность их появления в жизни Иры. Именно поэтому он сегодня переступил через себя и обратился к Коле — криминальное «дно» могло знать то, чего не было в официальных отчетах.

Тяжелой походкой Герман поднялся на свой этаж, предвкушая упасть на пуфик, позволяя многострадальному телу немного отдохнуть, но тут у самых дверей он увидел глянцевую прямоугольную карточку, вставленную прямо в дверной косяк. Без конверта. Без почтовой марки. Её просто дерзко оставили здесь, пока его не было.

Герман медленно протянул руку и вытащил её. На лицевой стороне была изображена старая площадь перед университетской библиотекой в Питере — то самое место, где они когда-то встретились с Ольгой. Но стоило ему перевернуть открытку, как воздух в легких Замескина мгновенно превратился в жидкий азот. Монолитная, привычная «козья морда» побледнела до синевы, а пальцы, сжимающие плотный картон, мелко задрожали.

На обороте размашистым, летящим, до боли знакомым женским почерком было выведено «Любимому Буке от В.»

И рядом — крошечный, смешной рисунок улыбающегося кошачьего силуэта. Точно такой же, какой Ольга годами рисовала на полях его диссертации и на старых контрольных, которые он до сих пор прятал на антресоли. Герман стоял на лестничной клетке, чувствуя, как сердце колотится в ребра с такой силой, будто готово пробить грудную клетку. Прозвище «Бука» и эта подпись — Валькирия — были их личной, священной тайной. Но Ольга погибла четыре года назад в экспедиции под Выборгом. Он сам опознавал тело. Чуда быть не могло. И все же этот почерк, этот рисунок... Их невозможно было подделать. Каждая буква кричала о том, что мертвые умеют писать письма.

Он заставил себя вставить ключ в замочную скважину. Тяжелая дубовая дверь квартиры закрылась за Германом с негромким щелчком. В этот момент из кухни донесся звонкий, чистый голос Иры. Девушка, шумно хлопнув дверцей духовки, громко и старательно повторяла вслух тридцать первое слово из вчерашнего учебного списка:

— Safe... Safety... Герман Сергеевич, безопасность же, правильно?! Я булочки достала, идите чай пить!

Герман медленно перевел взгляд с открытки на ярко освещенный проем кухни, откуда тянуло домашним теплом, уютом и сладкой корицей. Узел затянулся намертво. Кто-то следил за его квартирой. Кто-то знал, что он начал копать историю расформированного детдома Иры, и этот невидимый кукловод нанес сокрушительный удар по его собственному выжженному сердцу, безмолвно предупреждая: «Остановись, Замескин. Призраки прошлого умеют убивать дважды».

Мужчина глубоко, судорожно вздохнул, спрятал открытку во внутренний карман пиджака — прямо к сердцу, где картон словно жег ткань, — и, вернув лицу маску ледяного спокойствия, шагнул на свет, к Ире.

Из кухни тянуло умопомрачительным, густым ароматом свежей выпечки — Ира второй час колдовала над сдобными булочками с корицей и ванилью. Сама намыла полы, сама вы вычистила коридор, а теперь, напевая под нос какую-то тихую мелодию из хозяйского плеера, возилась у плиты. На балконе деловито шлепала лапами Ася: чайка уже привыкла к новой хозяйке, вовсю трескала мелкую свежую рыбу и больше не пыталась швыряться едой.

Ира чувствовала себя почти счастливой. В этой огромной пятикомнатной квартире, за занудными списками из тридцати слов и бытовыми заботами, она наконец-то убаюкала своих внутренних призраков. Роковая ночь в детдоме №4, пьяные крики, блеск ножа в темноте и покалеченная вместо неё девчонка — всё это казалось далеким, запертым на замок кошмаром. Она была уверена: здесь, за спиной сурового Германа Сергеевича, её никто и никогда не найдет.

Мужчина глубоко, судорожно вздохнул, спрятал открытку во внутренний карман пиджака и, вернув лицу маску ледяного спокойствия, шагнул на свет, к Ире

Герман переступил порог кухни, чувствуя себя так, словно под гражданской рубашкой у него был не медицинский корсет, а бронежилет, по которому только что ударили очередью. Внутренний карман пиджака казался неестественно тяжелым — плотный картон открытки, казалось, прожигал ткань насквозь, упираясь прямо в ребра.

— Герман Сергеевич, ну наконец-то! — Ира обернулась от стола, сияя такой искренней, домашней улыбкой, какой он у неё ещё не видел.

На ней был простенький ситцевый фартук, поверх которого живописно белели следы муки. На большом хрустальном блюде возвышалась гора пышных, лоснящихся от глазури булочек. Запах ванили и корицы стоял такой плотный, что на секунду Герману показалось, будто кошмар в коридоре ему просто причудился.

— Садитесь, они ещё горячие. Я и Аське рыбы дала, она сегодня даже не вредничала.

Замескин молча выдвинул стул и опустился на него. Движение вышло чересчур механическим, деревянным. Он заставил себя поднять взгляд на бывшую студентку. Она выглядела такой беззащитной в этом своём кулинарном триумфе. Девчонка, которая четыре года назад бежала из залитого кровью детдома, сейчас радовалась удачной выпечке и тому, что правильно запомнила слово «safety».

— Селезнева, — его собственный голос показался Герману чужим, слишком сухим и надтреснутым. Он прокашлялся, возвращая на лицо привычную, непроницаемую «козью морду». — Пышность теста приемлемая. Но за произношение тридцать первого слова — тройка с натяжкой. Долгий гласный «е». Повтори.

Ира шутливо надула губы, но в глазах её не было прежнего страха. Она привыкла к его занудству.

— Safe... Safety... — послушно повторила она, наливая ему в большую кружку крепкий чай с чабрецом. — Так лучше? Ешьте давайте, а то вы бледный какой-то. Опять в этих своих архивах спину застудили?

Он взял булочку, но пальцы едва заметно дрожали. Каждое её слово, каждая заботливая фраза теперь оборачивались для него пыткой. Он смотрел на неё и понимал: её мирная, уютная жизнь держится на тончайшей ниточке. Тот, кто подбросил открытку с почерком Ольги, явно давал понять, что Герман подбирается к чему-то, что связывает их прошлые жизни в один узел. И если он совершит хоть одну ошибку, призраки уничтожат их обоих.

— Завтра у тебя выходной, Селезнева, — глухо произнес он, поднимаясь из-за стола и даже не прикоснувшись к чаю. — Сиди дома. Из квартиры — ни шагу. Вопросы есть?

Ира удивленно моргнула, провожая его взглядом:

— Но Герман Сергеевич, а как же тридцать новых слов?

— Завтра, — бросил он уже из коридора, плотно закрывая за собой дверь кабинета.

* * *

Щелчок замка отозвался в груди Иры глухим ударом.

Она так и осталась стоять у стола с занесенным над чашкой чайником, чувствуя, как внутри всё начинает медленно покрываться льдом. Вся её сегодняшняя веселость, все эти тщательно выверенные, сдобные булочки с идеальной глазурью, наглаженный ситцевый фартук и старательно зазубренное «safety» — всё это в одно мгновение рассыпалось в прах. Хорошая маска — не более. Девушка так отчаянно хотела доказать Герману Сергеевичу свою полезность. Что она хорошая домработница, тихая, незаметная и прилежная студентка. Что её стоит здесь оставить.

Потому что вчерашний ужас до сих пор стоял у неё перед глазами. Черный «Рено Дастер», вылетевший словно из ниоткуда, визг тормозов прямо у её ног и до боли знакомый силуэт машины, принадлежавшей старшему брату Игоря.

Вчера, когда она ворвалась в квартиру, её неумелое, испуганное вранье у двери не смогло обмануть проницательного Германа. А последовавшая за этим ночная паническая атака окончательно лишила сил. Но Герман не выгнал её, даже наоборот, сумел погасить ее истерику и баюкал на руках до самого утра. Но она не призналась. Не посмела сказать, чей это был автомобиль. Детдомовский опыт намертво вбил в её голову жесткое правило: проблемных девчонок никто не держит. Расскажи она суровому преподавателю, что её прошлое дышит ей в затылок, он бы просто выставил её за дверь в тот же час. Кому нужны чужие криминальные разборки?

И вот теперь он ушел. Бледный, с ледяным взглядом, даже не прикоснувшись к еде. И запер дверь.

У Иры мелко задрожали губы. Мысли заметались в панике. Он всё понял? Он узнал про машину? Или я плохо испекла эти чертовы булочки? Я сделала ошибку в слове? Он хочет меня выгнать?

Она медленно опустила чайник на подставку, подошла к балконной двери и прижалась лбом к холодному стеклу. На балконе Ася, словно почувствовав хозяйскую беду, перестала шлепать лапами, подошла ближе к стеклу и тихо, сочувственно крякнула, глядя на девушку своими бусинками-глазами. Ира обняла себя за плечи, чувствуя, как под ситцевым фартуком снова начинает бешено, до темноты в глазах, колотиться напуганное сердце. Защита, которую она обрела в этой квартире, только что дала глубокую трещину.

* * *

Ближе к полуночи, когда квартира окончательно погрузилась в тишину, а из Ириной комнаты перестали доноситься любые звуки, Герман вытащил телефон. Пальцы жестко вбили короткий номер.

— Чтобы через двадцать минут был у меня, — без предисловий, ледяным шепотом приказал Герман, как только на том конце провода послышался сонный и недовольный голос младшего брата.

— Гер, ты с дуба рухнул? Время видел?.. — начал было Николай.

— Внизу, у арки. Если не приедешь, я подниму отца. И поверь, Коля, его вопросы тебе очень не понравятся. Время пошло.

Ровно через девятнадцать минут черная иномарка Николая затормозила у темной арки дома. Герман, натянув куртку поверх домашней футболки и неизменного корсета, уже ждал его, привалившись плечом к холодной кирпичной стене.

Николай вышел из машины, раздраженно застегивая ветровку:

— Да что опять случилось-то?! Мы же днем всё решили, я уже на уши людей поднял, а ты меня посреди ночи срываешь! Я тебе что, мальчик на побегушках?

Герман не ответил. Он сделал один шаг вперед, сокращая дистанцию, и резким движением вытащил из кармана глянцевую открытку. Он сунул её под самый нос брату, перевернув оборотной стороной вверх.

— Твоя работа? — тихо, со свистом спросил Герман. Его зеленые глаза в темноте двора казались абсолютно сумасшедшими.

Николай нахмурился, вглядываясь в убористый летящий почерк. На секунду его бесшабашное лицо дернулось, а веселая спесь мгновенно испарилась.

— Это... это что, Лёлькин почерк? — Коля потянул руку к картонке, но Герман тут же перехватил его запястье железной хваткой, заставив младшего брата поморщиться от боли. — Эй, пусти! Больно же! Откуда это у тебя?

— Под дверью лежало. Прямо после встречи с тобой, — процедил Герман, не разжимая пальцев. — Коля, ты единственный, кто знал, что я начал поднимать архивы по детдому Селезневой. Ты единственный, кто общается с отребьем в этом городе и может достать старые вещи Ольги. Кто-то пытается меня остановить. С кем ты уже говорил? Кому успел сказать?

Николай замер, его дыхание стало частым. Он попытался вырвать руку, но встретив свинцовый, убийственный взгляд старшего брата, понял, что врать бесполезно.

— Гера, клянусь, я ничего не подбрасывал! — быстро, испуганно зашептал Коля. — Да, я спрашивал у ребят на районе про этот четвертый детдом, как ты просил... Искал концы тех пацанов, которые поножовщину устроили. Но я просто спросил! Там... там люди серьезные, Гера. Мне прозрачно намекнули, чтобы я не совал нос в это дело, если не хочу проблем.

— Какие люди, Коля? — Герман усилил хватку, так что костяшки на его руке побелели. — Имена.

— Я не знаю имен! — почти всхлипнул младший брат. — Общался через посредника. Но они... они упомянули Валькирию. Сказали, что если ты не перестанешь копать под бывших детдомовских, то «прошлое вернется и заберет вторую девчонку так же, как забрало первую». Гера, пусти, умоляю! Они следят за тобой. Эта открытка — это только предупреждение!

Герман медленно, словно деревянный, разжал пальцы. Николай отшатнулся, потирая покрасневшее запястье, быстро запрыгнул в машину и, не оборачиваясь, рванул с места, обдав двор выхлопными газами.

Замескин остался стоять в темноте один. В его голове, наконец, сложился самый страшный паззл. Те подонки, которые четыре года назад упустили Иру в детдоме и порезали другую девочку, были напрямую связаны с теми, кто устроил «несчастный случай» Ольге в Карелии. И теперь Ира Селезнева, мирно спящая в его квартире после выпечки булочек, находилась в самом центре этой смертоносной воронки.