Подари мне сердце, акварель, песок и пепел (гет)

13. НОЧЬ КОШМАРОВ

Морфей остался стоять посреди бара, сжимая в руке тряпичную куклу. Её маленькие, пуговичные глаза смотрели прямо на него, и Повелителю Снов казалось, будто в них отражается вся безнадежность и печаль Леокадии. «Ты сам придумываешь истории и их финал», — эхом отдавалось в сознании. Ответ, как и говорила Делайриум, всегда скрывался в нём самом.

Он крепче сжал игрушку, чувствуя пальцами грубую ткань, и перевел взор на танцующую девушку. Её шаги становились всё более резкими, ломаными, почти болезненными. Морфей бережно погладил кукольные волосы-ниточки и опустил фигурку глубоко в карман.

Сон вышел на улицу. Ему казалось, будто он вынырнул из удушающих глубин, оставив за спиной приглушённую музыку и спёртый запах алкоголя. Огни фестиваля снаружи горели с новой, почти агрессивной яркостью, отбрасывая на асфальт резкие, рваные тени. На козырьке вывески бара примостился измождённый Мэтью. Морфей поднял голову к верному слуге.

— Ну что, Мэтью? — голос Короля Снов был тих, но ворон мгновенно повернул к нему голову. — Нашёл его?

Птица слетела с неоновой вывески и приземлилась на плечо хозяина, мягко сжав когтями тяжелую ткань пальто.

— Ни слова, Повелитель, — хрипло прокаркал ворон. — Ни единого следа. Хотя… я отчетливо чувствую его запах. Где-то совсем рядом. Слишком близко.

Морфей мрачно кивнул. Это было предсказуемо. Страсть всегда выбирала самые многолюдные и хаотичные места для своих жестоких забав.

— Он играет с нами, Мэтью. Дразнит, — произнес Морфей, всматриваясь в пеструю толпу. — Если он сам не захочет явиться, мы его не найдем. Возможно, вся эта погоня изначально была бессмысленной.

Мэтью склонил голову набок, уставившись на хозяина одним глазом.

Страсть с упоением наслаждалась отражениями в зеркале.

Вот парочка влюбленных подруг. Они эротично танцуют под гремящую из колонок песню «Living Dead Girl». Высокая блондинка в коротких шортах бережно кладет алую пилюлю в рот милой стройной индианке, и девушки сливаются в горячем поцелуе, вызывая зависть, свист и непристойные возгласы окружающих их рокеров. Им плевать — они в экстазе и абсолютном счастье от обладания друг другом. Это их особенный день, у них годовщина.

В другом конце зала рыжий парень по кличке Шакал яростно матерится, запивая очередную таблетку «Джек Дэниэлсом». Ему наплевать, что потом будет плохо. Он зол. Группа «Сигары Черчилля» должна была получить шанс выступить на главной сцене. Но чёртовы организаторы, чёртов Кастл... Их обвели вокруг пальца, предложив взамен камерную сцену вонючего уличного бара и жалкие двадцать минут времени. Такое унижение Шакал был не готов переживать в трезвом уме.

Какой-то панк по кличке Червь отчаянно пытался отыскать уроненную пилюлю в грязи, прямо среди ног беснующейся толпы. Несколько раз он падал, его жёстко пинали и наступали на ладони тяжёлыми «мартинсами». Обливаясь слезами и грязью, панк продолжал шарить по земле. Перед его глазами всё ещё стояли жуткие образы из поезда. Потерянная таблетка оставалась последним шансом остановить непрекращающийся круговорот кошмарных видений.

Энтони Бастер вальяжно раскинулся на широком диване, пока внутри него разливалась хмельная нега. Вокруг пожилого редактора щебетали юные участницы группы «Ведьмы Квинси». Они хохотали своими звенящими, сладкими голосами, пока Бастер щедро высыпал горсть алых пилюль прямо на лакированный стол со словами: — Угощайтесь, крошки! Всё оплачено!

А на газоне уличной зоны старый фокусник наконец открыл глаза. Ему только что снились удивительные, безумные сны о том, как он катался на пони с самим Иисусом. Но теперь старик завороженно смотрел на странную девушку в разноцветных одеждах. Её глаза были разного цвета: один пронзительно-зелёный, другой — белый. Она дружелюбно помахала ему ладошкой и мгновенно растаяла в воздухе. Старик в ужасе вскинул руки к темному небу и безумно закричал на весь газон:

— Они идут! Их слишком много! Бегите! Они садятся на Карусель! Спасайтесь!

Видения в зеркале исчезли. Остались лишь яркие лампы и безупречное отражение Страсти. Близнец Страдания улыбнулся и подвёл свои пухлые губы кроваво-алой помадой.

— Праздник начинается, милое Страдание, — промурлыкал Страсть. — Сон даже не представляет, какое веселье его ожидает.

На лице Мизери появилось подобие улыбки. Она сидела в темном углу гримёрки на старом диванчике, который за годы своего существования повидал немало чужих трагедий.

— Он не любит веселье, Страсть, — ответила она сквозь зубы.

— О-о-о, ещё как любит! — отозвалась Страсть, глядя на отражение сестры в зеркале. — Просто он совершенно не умеет сам себя развлекать. Королю Снов чертовски не хватает фантазии, представляешь? Но самое смешное то, что он никогда не признается себе, как ему скучно. Гордый, педантичный Морфей.

— Скука — это же так... серо, — прошептала Страдание, и её глаза на мгновение уставились в пустоту. — Как камень. А камни... они никогда не смеются.

Страсть повернулся к ней; на его лице играла широкая, предвкушающая усмешка. Он взял со столика тонкую серебряную пудреницу и легко припудрила нос, словно готовясь к грандиозному выходу на сцену.

— Вот именно! А Сон погрязает в серости своего царства, в этих бесконечных, предсказуемых мечтах. Он думает, что контроль — это всё. Но истинное веселье начинается тогда, когда контроль теряется. Когда насекомые выползают из коробочки.

Он со щелчком захлопнул пудреницу, и тонкое облачко серебряной пыли зависло в воздухе.

— И наша маленькая Леокадия… она уже выпустила своих букашек. Девчонка чувствует свободу, которую Сон ей никогда бы не дал. Она наконец-то чувствует, что значит быть живой, быть... интересной.

Страдание кивнула, и на её изуродованном лице проступило странное оживление.

— А Сон... он боится букашек? — тихо спросила Мизери.

— Он боится всего, чего не может контролировать, дорогая сестра, — ответил Страсть, и её голос буквально источал едкое, приторное удовольствие. — Но сегодня... сегодня он наконец-то узнает, что значит танцевать без нот. Он увидит, как его маленькая смертная кружится в ритме, который Король Снов никогда не сможет понять. И тогда... тогда он начнёт меняться. Он просто обязан измениться. Иначе...

Страсть не договорила. Она лишь прижала изящный палец к накрашенным губам и заговорщически подмигнула собственному отражению в зеркале.

Леокадия остановилась. Она стояла посреди беснующейся толпы и видела, как всё вокруг стремительно становится чёрно-белым. Краски стекали с лиц и одежды людей грязными тёмными потоками. Она посмотрела на свои ладони — они снова почернели и невыносимо болели. Внутри всё жгло, но там царила абсолютная пустота. Даже на слёзы не осталось сил. Девушка поймала себя на мысли, что не помнит, как считать. Не помнит, какое число должно идти сразу после единицы.

Морфей стоял у дверей заведения и неотрывно смотрел на застывшую фигуру девушки.

— Совсем всё плохо, господин, — встревоженно прокаркал Мэтью. — Вы знаете, что делать?

— Да, Мэтью, я знаю, — голос Морфея был твёрд, как закалённая сталь, но в нём сквозила глубокая, нечеловеческая боль. Он сделал шаг вперёд, и пространство вокруг затрепетало, словно раскаленный мираж.

Он двинулся сквозь толпу, которая теперь казалась ему лишь скопищем размытых теней. Его взор был прикован к Леокадии — к её хрупкому силуэту, окружённому стекающей грязью угасающего мира.

— Мне нужно забрать её в свое королевство. Здесь, в Яви, я бессилен.

Он подошел к Леокадии, застывшей в самом центре танцевальной площадки. Она не двигалась и больше не реагировала на внешний хаос. Морфей осторожно прикоснулся к её плечу.

— Леокадия, — произнес он, и в его интонации звенела абсолютная решимость. — Идём со мной.

Она подняла голову, но смотрела будто сквозь него. Сон попытался взять её за руку, но девушка резко отпрянула.

— Не прикасайся ко мне, — в её голосе звенел лед.

— Я могу всё исправить, — осторожно ответил Сон. Он не до конца понимал природу её внезапной вспышки отторжения.

— Ты причинишь мне боль. А я причиню её тебе. Меня вообще не должно здесь быть! — Она в отчаянии закрыла лицо руками. — Ты сам сказал, что всё это — игра! Откуда тебе знать, что я тебе дорога? Откуда мне знать, что это реальность?! Я должна была умереть... Я не вижу лиц у этих людей. Всё тает и становится грязным. У меня не получается это прекратить. От меня одни проблемы... Ты тоже уйдешь. Как он когда-то.

— Леокадия, — Морфей перехватил её руки.

Его пальцы тут же обожгло ледяным огнем червоточины. Лицо Повелителя Снов исказилось от внезапной вспышки боли.

— Не прикасайся! — вскрикнула девушка. Видя, как сильно ранит его собственная скверна, она рывком вырвалась из его хватки.

Ноги подкашивались, но Леокадия побежала прочь, растворяясь в тумане, всё дальше и дальше от него.

Морфей замер, силой воли затягивая ожоги на ладонях. Её отчаянные слова громыхали в его памяти, точно раскаты грома.

— Лорд, может, уже слишком поздно? — Мэтью был искренне встревожен.

— Нет, — горько, но властно ответил Сон. — Лети за ней. Не теряй её из виду. Она должна уснуть.

Ворон, не дожидаясь дальнейших указаний, расправил чёрные крылья и камнем взмыл вверх, мгновенно растворяясь в ночном небе над фестивалем, следуя за убегающей Леокадией.

Морфей стоял неподвижно. Физическая боль меркла перед той, что терзала его сердце. Слова девушки, полные отчаяния и самобичевания, всё ещё звенели в воздухе. Он понимал: каждое из них приближало её к бездне.

Он закрыл глаза, пытаясь собрать воедино осколки мыслей беглянки, почувствовать угасающий ритм её сознания. Повелитель Снов видел внутренним взором, как она бежит, как сквозь её тело проходит дрожь, а мир вокруг неё искажается и темнеет. Но в этом хаосе он уловил и что-то другое — тонкую, едва заметную ниточку надежды. Ещё не всё потеряно.

Он достал из кармана тряпичную куклу. Её маленькие, пришитые глаза казались наполненными грустью, но в этот раз Морфей читал в них не только чужую печаль, но и свою собственную.

«А вдруг она права? — болезненная мысль пронзила его разум. — Все мои отношения заканчивались трагедией. И так часто — по моей собственной вине. Имею ли я право снова причинять боль? Может, это действительно всего-навсего мимолетная страсть и жажда обладания?»

Он судорожно вздохнул, силой прогоняя эти сомнения.

— Я чувствую. Я точно знаю, что я чувствую, — негромко произнес он в пустоту. — В этот раз я не позволю всему разрушиться.

Морфей сжал тряпичную фигурку, ощущая пальцами каждый грубый стежок, каждый лоскуток ткани. Мысли о прошлом, о былых потерях и о боли, которую он когда-то принёс тем, кто был ему дорог, вихрем пронеслись в голове. Он слишком хорошо знал вкус векового одиночества и непомерную цену собственных ошибок. Но сейчас, глядя на опустевшую площадку, где только что стояла Леокадия, он почувствовал острое, почти физическое желание изменить ход судьбы.

Повелитель Снов вышел из бара и поднял глаза к небу, туда, куда умчался Мэтью.

Он шагнул вперед, и его движения стали стремительными, бесшумными. Беснующаяся толпа фестиваля казалась ему теперь лишь размытым, нереальным препятствием на пути. Впереди, далеко в темноте, он отчетливо чествовал её существо, ускользающее между людьми, словно живая тень.

Остановившись посреди бушующей толпы, Леокадия задыхалась. Голоса, кричавшие в её голове, казались громче, чем весь хаос фестиваля, а взгляды людей, осуждающе уставившихся на неё со всех сторон, буквально пронзали насквозь. Она почувствовала, как мир вокруг снова начинает темнеть, а краски безвозвратно стекают, оставляя после себя лишь серую, липкую грязь.

— Они меня слышат… они знают, — прошептала она, и в её голосе звенел неподдельный, первобытный ужас.

Кошка смотрела в объектив камеры. Перед её взглядом разворачивалась удивительно нелепая и жуткая сцена. В толпе какой-то бородач, стоя на коленях, рычал как дикий зверь и пригоршнями жрал землю. Вокруг него уже образовался плотный круг зевак. На подобных фестивалях людей редко чем можно удивить, и Кошка привыкла к безумным перформансам. Под кайфом люди творят всякое. Но это зрелище почему-то намертво приковало её внимание — оно было слишком реалистичным, слишком жутким.

Она сделала шаг вперёд, пытаясь разглядеть глаза мужчины и понять, что им движет. Толпа вокруг начала испуганно расступаться, кто-то бросил в сторону бородача пустую бутылку.

— Эй, дружище, ты чего? — раздался чей-то громкий голос, и высокий парень в рваной джинсовой жилетке попытался дотронуться до толстяка.

Бородач яростно взревел и кинулся на него. Парень не успел увернуться — зубы сумасшедшего намертво впились ему в ногу. Пострадавший неистово завопил от боли. Его подруга с кулаками набросилась на нападавшего:

— Мерзавец! Отпусти его! Зовите полицию, скорей!

У самой сцены тоже начиналась какая-то дикая неразбериха. Кошка инстинктивно снова подняла камеру; её пальцы застучали по кнопкам, фиксируя каждый момент этого безумия. Кровь на разорванных джинсах парня, истошный крик его девушки, рычание бородача — всё это было слишком реальным, слишком острым. Это был не кайф и не эпатаж. На фестиваль опускался настоящий, Лафкрафтовский кошмар.

— Что за чертовщина здесь творится? — прошептала Кэт, пытаясь сквозь объектив осознать масштаб происходящего.

Её сердце бешено колотилось, адреналин гнал кровь по венам. Это была уже не просто сенсация — это была смертельная опасность.

Её взгляд метнулся к главной сцене, где тоже царила дикая суматоха. Казалось, весь фестиваль внезапно потерял свой праздничный ритм, за считанные минуты погрузившись в первобытный хаос. Крики, истошные вопли, звон разбитого стекла — всё сливалось в единый диссонирующий гул.

— Надо быть ближе, — решила Кошка. Репортёрский инстинкт безжалостно заглушал страх. — Нужно понять, что это за дрянь.

Она сделала шаг, пытаясь обойти столпившихся вокруг бородача зевак. Хромая нога напомнила о себе острой болью, но сейчас это не имело никакого значения. Она должна была увидеть всё своими глазами и задокументировать.

Вдруг её окликнул знакомый голос:

— Кэтрин! Что ты здесь делаешь?

Бастер, её главный редактор, каким-то чудом оказался рядом. Его лицо было мертвенно-бледным, а глаза испуганно бегали по сторонам.

— Убирайся отсюда! Немедленно! — Он мертвой хваткой вцепился в её руку своими жирными лапищами, пытаясь оттащить подальше от эпицентра безумия.

Кэтрин взглянула на него с привычным презрением, но оно тут же сменилось шоком и непониманием. Брендовая одежда Бастера была изодрана в клочья и свисала грязными лохмотьями, а на груди и лице красовались глубокие алые царапины от ногтей.

— Какого хера с тобой случилось? — выпалила Кошка.

— Тут у всех едет крыша! Беги! — в панике закричал Бастер.

В этот момент сквозь толпу к ним начали пробираться «Ведьмы Квинси». На некогда милых девушках из инди-группы не осталось даже плавок, их руки и лица были измазаны свежей кровью, но при этом они жутко, блаженно улыбались.

— Напиши о нас, Бастер... Мы же такие талантливые, — протянула одна из ведьм приторным, сексуальным тоном, протягивая к нему окровавленные пальцы.

— Идите на хер! — истошно взвыл редактор и, окончательно потеряв человеческий облик от ужаса, ринулся прочь, растворяясь в беснующейся толпе.

Кошка остолбенела, глядя ему вслед. Это был не тот самодовольный, холеный начальник, которого она знала.

— Бастер, стой! Что происходит?! — крикнула она, но его отчаянные вопли уже безвозвратно затерялись в общем гвалте паникующего фестиваля.

Её взгляд тут же перескочил на приближающихся «Ведьм Квинси». Их полуголые, испачканные кровью тела, безумные оскалы и звенящие голоса... Это зрелище не вписывалось ни в какие рамки.

Кошка инстинктивно сделала шаг назад, крепче сжимая камеру. Происходящее давно перестало быть просто диким перформансом. Безумие, вырвавшееся наружу, затапливало фестиваль.

— Что вы натворили? — спросила Кошка, отчаянно пытаясь сохранить хладнокровие, но её голос всё же дрогнул. — Чья это кровь?

«Ведьмы Квинси» плавно окружили её. Их улыбки стали ещё шире, а глаза — совершенно дикими.

— Кровь? — захихикала одна из них, медленно проводя окровавленными пальцами по собственным губам. — Это всего лишь... краска. Разве это не красиво? Разве это не искусство?

Третья «ведьма» шагнула вплотную. Кэт почувствовала исходящий от неё странный, приторно-сладкий запах железа.

— Присоединяйся к нам, Кэт, — пропела девушка, протягивая к ней багровую ладонь. — Мы покажем тебе настоящую историю. Историю, о которой больше никто и никогда не посмеет написать.

— Нет, красотки, — Кошка нервно натянула на лицо подобие улыбки и начала быстро пятиться. — В другой раз. Меня всё равно никто не читает.

Она отступала, а в голове бешено колотилась одна-единственная мысль: «Бежать. Просто бежать». Собственные слова про то, что её «не читают», прозвучали жалко, но Кэт отчаянно надеялась, что эта нелепая ложь хоть немного охладит пыл сумасшедших девиц.

— О, а жаль! — пропели «Ведьмы Квинси» почти в унисон.

Одна из них игриво плеснула в Кошку чем-то липким и багровым.

— А мы бы тебя прочли! С огромным удовольствием... От корки до корки!

Кошка резко увернулась, чувствуя, как липкая багровая жидкость мазнула по её волосам. Она не оглядывалась — лишь ускоряла шаг, яростно проталкиваясь сквозь испуганную, дезориентированную толпу. Направление к главной сцене казалось единственно верным: там, как она надеялась, оставался хоть какой-то порядок, хоть какая-то логика. Но хаос нарастал повсюду.

Лодыжка снова заныла, но теперь это была лишь слабая вспышка на фоне острого, удушающего ужаса, подступавшего к самому горлу. Кэт впервые в жизни чувствовала себя хищником, который внезапно сам превратился в беззащитную добычу.

Впереди, на концертной площадке, ситуация оказалась не менее безумной. Музыканты хедлайнеров бросали инструменты; одни в панике метались за кулисы, другие просто застыли в оцепенении. Из глубин сцены выбежал звукотехник, его лицо исказила гримаса абсолютного страха.

— Оно идёт! — истошно закричал он, но слова мгновенно потонули в оглушительном скрежете сорвавшегося микрофона.

Свет замигал, мощные прожекторы один за другим погасли, погружая пространство в зловещий полумрак. Затем с треском и грохотом один из гигантских подвесных динамиков рухнул вниз, подняв плотное облако пыли, дыма и обломков.

Кошка замерла, её дыхание перехватило. Из этой серой пелены, медленно обретая контуры, начала вырисовываться огромная, бесформенная тень. Она тяжело двигалась вперед, и вся деревянная конструкция сцены, казалось, жалобно стонала под её нечеловеческим весом.

— Что это за хрень?.. — едва слышно прошептала Кэт.

Кошка повернула голову налево, прослеживая взглядом источник нового шума. Там, прямо из темноты, надвигался плотный «паровозик» из людей. Они были намертво сцеплены друг с другом, одни судорожно цеплялись за одежду других, а на их лицах застыла дикая смесь безумия, панического страха и экстатического веселья. Возглавлял это странное шествие пьяный иллюзионист. Его потрёпанный цилиндр теперь сидел набекрень, а глаза горели лихорадочным, нездоровым огнём.

— Левой, левой! Веселее маршируем, господа! Птицам нравится ваш танец! — истошно выкрикивал он. Его голос был совсем охрипшим, но полным зловещего триумфа.

Толпа, которую он вёл за собой, двигалась механически, словно бездушные марионетки. Их ноги волочились по земле, а руки болтались из стороны в сторону. Некоторые из них захлебывались слезами, другие скалились в безумных улыбках, но все они беспрекословно повиновались командам своего вожака.

Это зрелище окончательно выбило Кошку из колеи. Ей казалось, будто она застряла в чужом липком кошмаре, который невозможно было ни рационально объяснить, ни запечатлеть на пленку. Репортёрский инстинкт всё ещё требовал поднять объектив, но внутренний голос уже вовсю кричал о необходимости спасать свою жизнь.

— Что это... что это вообще такое? — пробормотала Кэт, и её камера безвольно опустилась.

Иллюзионист, заметив её, резко повернул голову. Его торжествующий взгляд намертво зафиксировался на Кошке, и он призывно помахал ей свободной рукой.

— Присоединяйтесь к нам, мисс! Карусель ждёт! — прокричал он, и в этом призыве слышалась неодолимая, пугающая магия. — С нами куда веселее!