Касаясь пустоты (джен)

Резьба муфты поддалась с сухим, скрипучим звуком. Обледеневший металл провернулся на четверть оборота, открывая ход защёлке.

Марк замер. Пальцы одеревенели, прижав защёлку, которая отделяла его от свободного падения. Достаточно было просто надавить, освободить петлю страховочного уса и оттолкнуться здоровой ногой от снежной полки.

Именно в эту долю секунды в мозгу, одурманенном болью и гипоксией, щёлкнул встречный предохранитель.Это не было приливом слепого оптимизма или внезапной надежды на чудо. Сработал сухой, профессиональный инстинкт альпиниста, который категорически отказывался признавать пассивную смерть. Упасть вниз мешком с костями, добровольно разжав пальцы, — это была капитуляция. А спуск по верёвке — пусть в абсолютную тьму, в неизведанное нутро ледника, где шансы выжить стремились к нулю — оставался действием.Контролируемым, техническим актом борьбы.

Мысль о том, чтобы просто соскользнуть с моста и разом покончить с этой бесконечной пыткой, оставила после себя странный, резкий, почти отрезвляющий след.

Марк с силой, преодолевая сопротивление занемевших связок, закрутил муфту карабина обратно до упора, чувствуя, как морозный сквозняк из бездны обдувает обожженное холодом лицо. В голове наступила пугающая, стерильная тишина. Он попытался отстранённо разобрать, почему в ту самую секунду, когда пальцы уже начали скручивать муфту карабина, тело наотрез отказалось сделать последнее движение.

Ответа в категориях высокой морали не было. Было лишь упрямое, злое, почти животное нежелание сдаваться. Спрыгнуть вниз мешком с костями — это было признанием полного поражения. А человек, отдавший горам половину жизни, не мог позволить себе уйти пассивной жертвой. Если наверх пути больше не существовало — монолитный бутылочный лёд четырьмя жесткими срывами доказал абсолютную невозможность подъёма на одной ноге, — оставалось единственное физическое направление: вниз. Туда, во тьму, у которой могло и не быть дна вовсе.

С точки зрения любого руководства по спасательным работам это было чистым безумием. Спускаться вслепую в недра тектонического ледового разлома, не зная его профиля и не имея надежды на повторный подъём, означало добровольно залезть в ещё более глубокий капкан.

Но альтернатива была несоизмеримо страшнее. Остаться на этом мосту значило превратиться в пассивного зрителя собственного медленного угасания: двое суток терпеть адскую боль в раздробленном колене, захлёбываться от жажды, бредить от гипотермии и ждать, пока мороз окончательно остановит сердце.

В глубине ледниковых разломов нередко образовывались наклонные галереи, подгорные промоины от талых вод или сквозные выходы на нижние плато. Это был безумный, призрачный шанс один на миллион, но это был единственный шанс, оставлявший его человеком, а не жертвой.

Спускаясь же по верёвке, он оставался субъектом действия. Он контролировал процесс. Если ему и суждено было погибнуть в этой трещине, он собирался сделать это на собственных условиях — в движении, до последнего сантиметра используя имеющееся снаряжение. Он заставил себя сесть на снежном мосту и принялся за ревизию того, что у него оставалось.

Главным ресурсом был обрезанный Дэвидом кусок основной верёвки. Марк притянул его к себе, аккуратно, стараясь не потерять чувствительность в одеревеневших пальцах, перебирая бухту метр за метром. Он проверил оплётку на скрытые разрывы. Оставалось около двадцати метров цельного динамического нейлона. Оплётка была местами потёрта о скалы, но сердечник держал, лишь срезанный край пушился белыми волокнами.

Работать приходилось предельно медленно. На высоте за шесть тысяч метров каждое мелкое движение пальцев требовало колоссального расхода кислорода. Чтобы расправить слежавшиеся, колючие витки нейлона, Марку пришлось зажать бухту между бедрами. Верёвка промокла во время штурма вершины, а за ночь превратилась в жесткий металлический трос, покрытый мелким бисером инея. Она не гнулась, ломалась на сгибах и яростно сопротивлялась пальцам. Ему пришлось методично разминать каждый дециметр ладонями, отогревая жилы через ткань рукавиц, чтобы придать шнуру хоть какую-то эластичность. Уронить верёвку сейчас означало подписать себе мгновенный смертный приговор: без неё спуск превращался в тривиальное падение.

​

Чтобы не упустить ни одного лишнего метра длины при спуске, требовалось перенести станцию. Марк подполз на коленях к натечной ледяной стене, где всё ещё держал вкрученный ночью ледобур. Пальцы с трудом нащупали металлическую проушину. Он навалился на инструмент грудью, срывая прикипевшую к металлу ледяную корку, и начал выкручивать резьбу. Бур выходил тяжело, с противным скрипом, отдаваясь ноющей болью в сломанных рёбрах при каждом полуобороте.

Когда коронка наконец освободилась из ледяного гнезда, он на животе подполз к самому краю снежного моста — туда, где фирн был наиболее плотным, спрессованным сотнями тонн вышележащего массива. Сломанная правая нога волочилась сзади, отдаваясь тупым, раскалённым жаром при каждом толчке, но адреналин нового решения притупил пик боли.

Здесь Марк снова приставил зубья бура к поверхности и, с силой налегая всем весом плеча, загнал его вертикально вглубь до самого упора проушины. Металл сел намертво. Это была его последняя точка страховки. Выкрутить этот бур снизу будет уже невозможно: забивая его сюда, Марк окончательно сжигал за собой все мосты.

Он завязал на свободном конце верёвки глухой стопорный узел — простую "восьмёрку", чтобы спусковое устройство не слетело в пустоту, если верёвка внезапно кончится в воздухе. Затем продел шнур через станционный карабин на буре и заправил его в тормозное устройство на поясной обвязке. Проверил блокировку.Потянул на себя — система держала. Щелчок муфты карабина прозвучал как захлопнувшийся замок.

Марк подполз вплотную к обрыву и включил налобный фонарь. Тусклый желтоватый луч скользнул по синей бездне под полкой, уходя в непроглядную темноту нижнего зала.Дна по-прежнему не было видно. Жёлтое пятно света бессильно утонуло в колоссальном сине-чёрном объёме.Никаких уступов. Никаких промежуточных полок. Только вертикальные, полированные вековыми сквозняками стены, плавно расходящиеся в стороны и образующие гигантский подземный зал.

Он понятия не имел, хватит ли длины двадцатиметрового обрывка, чтобы коснуться хоть какой-то опоры, или верёвка просто закончится посреди ледяного мешка, оставив его болтаться над бесконечным колодцем.Он сделал глубокий, осторожный вдох, стараясь не тревожить треснувшие рёбра, зажал тормозной конец верёвки правой рукой у бедра, перенёс вес тела на обвязку и соскользнул с карниза в пустоту.

В первую секунду, когда опора ушла из-под коленей и тело повисло на натянутом нейлоне в открытом воздухе, сердце подбросило к самому горлу.Но паника не пришла. Наоборот — включилась сухая, сосредоточенная мышечная память. Мозг был слишком занят контролем спуска: правая рука в толстой рукавице жестко фиксировала тормозной конец верёвки у бедра, регулируя скорость протравливания, а левая здоровая нога пыталась мягко амортизировать удары о ледяные наплывы стены. Развороченная правая нога висела безвольным тяжелым грузом, но в свободном висе она, по крайней мере, не испытывала осевой нагрузки.

Метр. Два. Пять. С каждым движением дюльфера утренний свет, слабо пробивавшийся сквозь верхнюю щель, таял. Воздух становился неподвижным, плотным, ледяным, пахнущим сыростью и стерильной минеральной пылью. Стены разлома начали уходить в стороны, и вскоре Марк повис в абсолютной пустоте — на верёвке, раскачивающейся в центре гигантского колодца.

Ощущение опоры исчезло окончательно. Когда ледяная стена отступила назад, Марк оказался в положении, которого альпинисты боятся больше всего — в «маятнике» над пустотой. Спусковая система сдавила ребра и таз, врезаясь жесткими стропами обвязки сквозь пуховые штаны и пережимая кровоток в бедрах. Боль в сломанном колене сменилась странным, глухим онемением: от недостатка притока крови пальцы правой ноги начинали каменеть.

​Вращение началось медленно, само по себе. Веревка скручивалась под нагрузкой, плавно поворачивая его вокруг оси на триста шестьдесят градусов. В эти секунды луч фонаря поочередно выхватывал циклопический масштаб разлома: многовековые натеки льда, похожие на трубы гигантского органа, огромные сосульки толщиной с вековые деревья, свисающие с невидимого потолка, и глухую, матовую синеву стен. Внутри колодца стояла абсолютная, пугающая тишина, в которой был слышен только скрип натянутого капрона о дюралевый карабин и свистящий звук его собственного тяжелого дыхания.

Когда руки нащупали, что до конца верёвки остаётся не больше четырёх-пяти метров, его обожгла новая, острая волна тревоги. Шнур стремительно заканчивался. Марк затормозил спуск, зависнув на карабине. Он опустил голову и начал вглядываться в темноту под своими кошками. Там по-прежнему была лишь непроглядная, бездонная чернь. Через пару секунд верёвка выйдет из спускового устройства до стопорного узла. И если там, внизу, не окажется дна, он останется беспомощно висеть на высоте десятков метров над пропастью — без единого шанса подняться обратно и без возможности спуститься дальше.

Он стиснул зубы, подавил подступающий страх и ослабил хватку правой руки, продолжая медленно стравливать последние метры в неизвестность, позволяя шнуру медленно проскальзывать сквозь зажатые пальцы. Сантиметр за сантиметром. Вокруг ничего не менялось: всё та же висящая тишина, всё та же глухая синева стен и свист собственного дыхания. Но рука, привыкшая за годы восхождений читать верёвку как открытую книгу, уловила едва заметную перемену.Толщина оплётки под перчаткой стала казаться другой, шнур пошёл легче, свободнее, словно потерял свой упругий вес.

Он почувствовал это раньше, чем понял умом, — то, как спусковое устройство вдруг перестало скользить свободно, наткнувшись на что-то плотное, неподатливое. Узел на конце верёвки, тот самый, что он завязал ещё там, наверху, чтобы случайно не соскользнуть с конца шнура в пустоту. Раздался короткий, глухой щелчок металла, и движение прекратилось.Верёвка кончилась, спусковое устройство жестко, с глухим металлическим щелчком уперлось в завязанную на конце "восьмерку". Спуск прекратился. Марк повис неподвижно, покачиваясь в воздухе, как маятник в пустом зале. Он вытянул здоровую левую ногу вниз, пытаясь нащупать хоть малейший выступ, неровность, снежный надув или наклонную плиту.

​Носки кошек рассекали лишь морозный воздух. Внизу не было ничего — только черная, вязкая пустота, уходящая дальше в недра ледника. Руки на спусковом устройстве одеревенели, а в голове стучала одна-единственная мысль: подняться по натянутому канату обратно он не сможет, а под ним — только бездна.