Лампочка ИЛЬИЧА или Повесть о любви с непредсказуемым сюжетом (джен)

Лошадиные силы страны, к сожалению, не смогли спасти великую страну СССР. Пролетающая вышеупомянутая комета возле дома палача МВФ спалило всё вокруг, включая отель у погибшего альпиниста. Правда, ходили разговоры, что это был не альпинист, а альбинос по имени Электрический Пёс. Этот пёс постоянно бродил в Эссельдорфе, где под пытками признавались в своих страшных грехах рыцари ордена тамплиеров и, выпивая стакан электричества с сектой МО, возрождали Афродиту из пены и щёлочи.

На всё это действо смотрел из окна нашего дома Костоправ Барсук. Мы, затаив дыхание, ждали, что он скажет.

— Революция на пороге общества, — произнёс он мрачно.

— Вы уверены? — спросил его Яша-мебельщик.

— Сатана не дремлет! — крикнул на весь дом патриарх Гундяев (выжига и плут).

— Пошёл вон, собака архиерейская! — указала ему на дверь Бабаягова.

Послышался ответ, от которого задрожали стены императорского замка.

— Да, это говорю я — Костоправ Нахимович!!!

— А-аааа… поднимите самолёту веки, — взмолилась горящая на костре священной инквизиции бурёнка Васильева.

Юри Ярвет (участник гуситских войн, таборит и кавалер легиона «Куньлуньский дракон») поднёс напёрсток раскалённого кофе мадам Пушкиной.

— Спасибо, Юри, — произнесла Маргарита. Она сидела на тахте, сочиняя очередной трактат о бренности существования жизни на Марсе.

В этот момент она показалась прекрасной. Но прекрасна была не столько она, сколько каждое слово, сказанное из её уст.

— Я — король Лир, — тихо ответил автору «Кровь за кровь» Ярвет.

— А где же ваша лира? — глухо пробормотал капитан Шотовер.

— Моя лира — она, женщина с рысьими глазами, — ненавязчиво заметил король.

Чебурашка, словно сплёвывая воспоминания о развале Югославии, никому не сказав ни слова, отправился на тот свет, куда его манил давно путешественник Сенкевич.

— Браво, браво, — затараторил Яша-мебельщик (он пребывал в попойке уже неделю после молитв от святого БГ).

— А почему Америка такая вредная? — спросила Мезозойская.

— Это всё француз гадит, — заметила Мезозойская, положившая глаз Гозмана (к моменту смерти сей либерал окосел окончательно вместе с мозгами) в малахитовую шкатулку, которую перед революцией ей подарил Павел Бажов.

Я был расстроен, узнав о смерти Толоконникова (необыкновенный был актёр, неподражаем, уникальный). Странник Филипп Траум (Габриэль) обещал, что актёра будут вспоминать только хорошим словом. Так оно и случилось.

— Садитесь, достопочтимые жители этого дома, — мягким голосом позвал всех Барсук, — да успокоится душа в раю замечательного Владимира Алексеевича.

— Поддерживаю! — раздался голос над люстрой богемского стекла.

Все мы увидали маленькое облачко, которое спикировало с кафедры латыни и материализовалось в образе гуру БГ. Одетый во всё чёрно-белое с ярлыком «212-85-06» на правой стороне грудной клетки, почитатель Рамзеса IV сел за стол и выпил бокал евангельской ягоды. Траум-Габриэль (произведёт неизгладимое впечатление на сестёр Брысь) осмотрел всех сидящих в столовой. Летали колибри.

— Все братья — сёстры! — начал свою проповедь великий Аквариум (псевдоним БГ — примечание). — Наш аэростат вперёд летит. Я верю, в коммуне остановка.

Я вдруг с живостью вспомнил улицу Коммунаров, что находилась в северной части нашего города. Этот подвал мне никогда не забыть…

На дворе стоял 1981 год: покушение на Рейгана (дерьмовые фильмы снимал), «Першинги» в Европе, рыбная мафия, «Динамо» (Тбилиси), Ил-86, советский палас, «Солидарность» по-польски, Жванецкий, итальянская эстрада, «Юнона и Авось», ГАЗ-3102.

— И всё же я не согласен с вами по поводу роли нашей интеллигенции, — вдруг начала полемику кукушка, высунувшаяся из часов, в которые вновь превратился Гоггей Гогеевич Сикорский-Конченный. — Наша интеллигенция — самая сосредоточенная на общественных интересах общества группа людей, чувствующая ответственность за историю, за всё, что происходит в мире.

Все удивлённо переглянулись.

Авдотье Никитичне перекосило лицо, словно у неё был удалён зубной нерв. Очередной опоссум из ИГИЛ исчез в глотке у крокодила, который почувствовал голод после вынужденной диеты.

Один Костоправ сохранял ироничный вид. Видимо, разговоры о нашей интеллигенции его повеселили.

— Ага, за жертвы экономических реформ 90-х эти амёбы двуногие тоже несут ответственность? — спросил Барсук у механической «болванки».

— Да как вы смеете? — возмутилась птичка.

Портрет Новодворской начал также сердиться. Яков Блюмкин, со словами «Заткнись, змея очкастая!», направил маузер на эту либеральную жабу. Портрет затих.

— Вся наша интеллигенция — больные люди! — Костоправ Нахимович был непреклонен. — Они есть разрушители. У них абсолютно неразвита дисциплина. Душа их — эта пустая мерзость, а их сознание — полный беспорядок. Интеллигенты, что Российской империи, что СССР, что нынешней России, где всех замордовали нескончаемыми реформами (ЖКХ, здравоохранение, образование), чей смысл непонятен даже тем, кто их предлагает (тот же сволочной Фурсенко), — самая опасная часть общества. Так называемые образованные людоеды.

Мышка бежала, хвостиком махнула, портрет Валерии Ильиничны рухнул на пол и…

Мама, это яд!!!

— Я подам на вас в суд! В прокуратуру! — запищала кукушка.

Джексон из-под стола показал ей неприличный жест.

Но тут в ней что-то замкнуло, птица исчезла. Заработал часовой механизм. Он преобразился. Исчезло часовое стекло, выросли ноги, по бокам показались верхние конечности. Там, где красовался циферблат, возникло расплывчатое, а затем отчётливое лицо уважаемого и всеми любимого Гоггея Гогеевича.

Микрофонщик, пошатываясь от сильнейшей боли в голове, виновато смотрел на нас. Вероника Маврикиевна поднесла ему рюмку коньяка десятилетней выдержки, которую любил держать по особым случаям Илья Николаевич (замечательный добрый малый, с которым не соскучишься даже на турслётах).

— Ради Бога, застрелите это создание, — взмолился он.

— Ура!!! — закричали мы все. В городском саду заиграл духовой оркестр и запел Владимир Нечаев.

Блюмкин, подойдя к Сикорскому-Конченному, по-дружески обнял и сказал:

— Ради дружбы между нашими народами обещаю вам, дорогой товарищ, что с кукушкой… с этой тварью, ставшей символом никудышной матери, мы разъясним.

— Я с вами, — глухо промолвил неандерталец.

— Дорогой Гоггей Гогеевич, — добавила ко всему происходящему Анастасия Батьковна. — Вы уж, пожалуйста, не превращайтесь больше в этот громоздкий механизм. Мы все любим вас в вашем истинном облике.

«Ваши пальцы пахнут ладаном…», — запел фальшивым баритоном Иван Израилевич. На него цыкнули.

На Берлинской стене возникла надпись: «КАМЧАТКА».