Бермудский треугольник. (гет)

Глава 1.12.

На следующее утро Гермионе передали, что её ждёт миссис Коул. Директриса была не одна. Вместе с ней в кабинете, в удобном кресле восседал преподобный Шелтон — священник из соседней церкви. Дважды в месяц он приходил в приют, чтобы рассказать воспитанникам о законах божьих. Худощавый, с белыми, как снег волосами, в чёрном одеянии, он нисколько не изменился за этот год.

— Я приветствую ваше желание оказать помощь стране в трудную минуту, мисс Далтон, — поджав губы, с прохладцей сообщила директриса. — Хотя считаю, что ученикам ещё рано приступать к работе. Надеюсь на благоразумие руководства больницы и святого отца, согласившегося курировать ваш... порыв.

— Спасибо, — вежливо поблагодарила Гермиона.

— Что ж, ступайте.

— Идёмте, дитя моё, — проговорил пастор. — До свидания, миссис Коул.

— До свидания, — сухо кивнув, директриса склонилась над бумагами...

В холле было пусто. За время их краткого разговора все успели разойтись кто куда. Покрутив головой, Гермиона поискала Тома, но не увидела никого, кроме Гарри и Ханны по разным углам. Гарри, усиленно делавший вид, что читает газету, пялился на Гермиону из-за приспущенной страницы. Ханна просто сидела на диване, глядя в никуда.

— Вам ничего не нужно взять с собой? — поинтересовался преподобный Шелтон.

— Нет, — покачала головой Гермиона.

— Тогда идёмте.

Свой автомобиль преподобный оставил сразу за воротами — маленькую тесную машинку с обтянутыми потёртой кожей сиденьями.

— Прошу, мисс, — мягко улыбнувшись, священник открыл перед ней дверцу.

До госпиталя они ехали молча. Преподобный её ни о чём не спрашивал, а Гермионе разговаривать не особо и хотелось. Расставшись с Томом за завтраком, она уже начала жалеть о своём решении — ведь теперь они увидятся только вечером. Но отступать было не в её правилах.

В больнице было суетно и шумно. Лавируя в толчее, как корабль в океане, преподобный провёл Гермиону к доктору Грину. Доктор приняд её сразу.

— Есть пожелания, мисс Далтон? — осведомился он.

— Хирургия! — тут же ответила Гермиона.

Качнув головой, доктор ничего не сказал. Позвонив кому-то, он вызвал женщину средних лет в униформе, со строгим лицом и уставшими глазами:

— Миссис Петри, это мисс Гермиона Далтон, она изъявила желание помогать нам. Вы будете её куратором.

— Да, доктор, — сдержанно кивнула медсестра. — Идёмте, мисс.

Так Гермиона оказалась помощницей сестры из отделения хирургии. Ей выдали серо-голубую форму, болтавшуюся на ней, как мешок, и косынку, под которой она спрятала волосы, и определили круг обязанностей: помогать людям с забинтованными конечностями или вовсе без них — попить воды, поесть, написать письмо, прочесть газету.

Зайдя в первую палату, Гермиона растерялась, не зная что ей делать. В палате было сумрачно от нависших над Лондоном туч, и от тягостной атмосферы, царившей внутри. На тесно стоявших койках лежали мужчины, младшему из которых было лет двадцать, старший же ей показался глубоким стариком. Руки и ноги его были забинтованы, и он непрерывно стонал. В палате стоял спёртый воздух. Пахло немытыми телами и... болью.

Чувствуя себя крайне неуютно, Гермиона, вздёрнув подбородок, срывающимся голосом, спросила:

— Здравствуйте! Нужна ли кому-нибуь помощь?

— Чаю, принеси, девочка.., — раздалось из угла...

В обед её нашла Мэри и отвела в столовую, где накормила супом. Наскоро перекусив, Гермиона вернулась в отделение, где вместе с раненым матросом писала письмо в его родной Девоншир. Моряк был слеп, и Гермиона была его руками и глазами.

Уже после четырёх её забрал преподобный Шелтон. Сев в машину, она не заметила, как уснула, а проснулась только у ворот приюта.

— Отдыхайте, мисс, — мягко сказал священник. — Завтра я буду в десять. Вы не передумали работать?

— Нет! — яростно тряхнув головой, ответила Гермиона.

— Тогда, до завтра.

— До завтра.

Заглянув к Тому и не найдя его, Гермиона направилась в библиотеку за книгами по медицине и сестринскому делу.

С трудом продираясь сквозь дебри терминов, она пыталась осилить азы первой помощи при ожогах и травмах — от миссис Петри она слышала, что после бомбёжек бывают массовые поступления и хотела быть полезной, если вдруг такое случится. Гермиона как раз дошла до классификации травм, когда появился Том — у него сегодня тоже был первый рабочий день.

— Привет, — поздоровавшись, он сел рядом. — Как всё прошло?

— Нормально, — хмуро протянула Гермиона. Когда она шла в госпиталь, то рассчитывала на что-то более грандиозное, а не написание писем и кормёжку с ложечки.

— Тебе не доверили скальпель? — хмыкнул Реддл.

— Представь себе — нет! — фыркнула Гермиона. — Но зато доверили кружку, ложку и перо с чернильницей.

— И что ты писала?

— Письмо. Мой пациент был слеп. А что делал ты?

— Сортировал поступления.

— И ... что новенького во «Флориш и Блотс»? — острый коготок зависти ощутимо чиркнул нутро.

— Пара любопытных изданий по травологии, есть кое-что по зельеварению, по астрономии. А в основном любовные романы.

— Любовные романы?!

— На них тоже есть покупатели. Вернее, покупательницы.

— Вот уж глупость! А по медицине там есть?

— Да, есть.

— Я бы почитала, — с тоской выдохнула Гермиона.

— Хочешь стать колдомедиком? — полюбопытствовал Том.

— Не знаю. Но это то, что может пригодиться. Никогда не знаешь, что ждёт нас в будущем.

— Это точно. Но ближайшее будущее мы можем предсказать.

— И что будет?

— Ужин! — усмехнулся Том.

— Точно! — улыбнулась Гермиона, собирая книги.

На выходе они столкнулись с Ханной. Посторонившись, девочка внимательно посмотрела им вслед.

На следующий день, вернувшись из больницы пораньше, Гермиона увидела новенькую в холле с небольшой брошюрой. Поколебавшись пару секунд, она поздоровалась:

— Привет! Что читаешь?

— Конституцию Соединённых Штатов.

— Что?!

— Дядя и тётя забирают меня в Америку. Я хочу знать, на что я могу там рассчитывать.

— И.., на что? — поинтересовалась Гермиона, присаживаясь рядом.

— На бумаге всё хорошо, а что будет на деле.., — нахмурила гладкий лоб Ханна.

Некоторое время они сидели молча. Ханна читала свод правил, регламентирующих жизнь граждан США, а Гермиона заглядывала ей через плечо пытаясь понять о чём это, но юридический язык оказался ещё заковыристее медицинского.

— Гермиона? — еврейка первой прервала молчание.

— Да?

— А почему все называют тебя ведьмой?

Сглотнув, Гермиона уставилась на строчку о всеобщем равенстве. Действительно, на бумаге выходило одно, а на деле — другое.

— Ну.., кое-что случилось. Так вышло. А все решили, что это я виновата, — уклончиво ответила Гермиона.

— Ясно, — кивнула Яффе и уставилась в текст конституции...

С Ханной они почти подружились. Польская еврейка не сошлась ни с кем из приюта, кроме Гермионы и Дороти. С Гермионой они иногда встречались в библиотеке. Гермиона брала книги по биологии, химии, медицине, а Ханна — по истории и культуре США. Так, однажды, в воскресенье утром, после завтрака, погрузившись в описание техники наложения жгута, Гермиона с раздражением отметила, как мисс Шелтик прибавила громкость радио.

— Сегодня, 22 июня 1941 года, в 4 утра по местному времени Нацистская Германия пересекла границы Советского Союза. Нанесённый бомбовый удар по Киеву, Бресту и другим городам СССР ознаменовал распространение военных действий на восток.

— Наконец-то! — выдохнула рядом Хана.

— Ты рада, что Гитлер напал на Советский Союз? — повернувшись, Гермиона уставилась в чёрные, горевшие фанатичным блеском глаза.

— Сталин мог вступиться за нас, и ничего бы этого не было! — в голосе и взгляде еврейки бушевала непривычная, неприкрытая ярость. — Но они спрятались за договорами и пактами, и сидели по своим тёплым домам, пока Польшу рвали на части! Теперь с ними происходит тоже самое!

— Ты радуешься тому, что в России война?

— Я радуюсь тому, что в Европе ещё остался хоть кто-то, кто воюет с ними! И надеюсь, что этот кусок окажется им не по зубам! ...

В тот день все обсуждали войну на востоке и пытались представить, как это отразится на Англии — будут ли бомбёжки реже или нет. За три недели лета Лондон бомбили не раз, и только дважды район, где был приют Вула. Но и этого Гермионе хватило сполна — мерзкий страх, поселившийся где-то глубоко внутри никак не хотел отпускать, а гнев и ярость при виде жертв войны лишь крепла. Слепой матрос, пожилой полковник, потерявший ногу, парень с обожжённым лицом. Кого-то вывезли с материка, кто-то служил на флоте, а кто-то просто спал у себя дома, когда на него упала бомба. Гермиона всем сердцем желала, чтобы у Сталина нашлись такая бомба и такой самолёт, которые долетят до Берлина — до самого Гитлера и обрушатся ему на голову...

На следующий день было воскресенье, и Гермиона рассчитывала на прогулку с Томом, но утром, за завтраком, мисс Лингтом объявила о визите попечителей.

Около двенадцати в приют приехала пожилая леди с сопровождавшей её молодой женщиной. Обе были одеты в твидовые костюмы не по погоде и чопорные шляпки. В прошлый раз приезжала какая-то графиня с сыном, потом девочки долго обсуждали и саму графиню, и её сына. Особенно, как и во что они были одеты. Сегодняшние гости были откровенно скучны — никаких модных юбок и лаковых туфель.

Всех согнали в столовую, где перед воспитанниками сначала произнесла пафосную речь миссис Коул, потом — пастор Шелтон, а после — представители попечитлей.

Стараясь подавить зевоту, Гермиона пыталась делать вид, что слушает. С откровенно скучающим видом неподалёку сидел Гарри, Элис, судя по всему считала маки на картине на стене. Только Пэм и Сьюзи о чём-то шептались. Ханна молча скучала рядом с Гермионой. Том куда-то делся, не явившись на попечительские «смотрины».

— А теперь поблагодарим миссис Кроули и мисс Кроули за визит и подарки, — наконец объявила миссис Коул.

— Спаа-а-асис-сибо, мисиссисс, — нестройный хор голосов выдал что-то невнятное.

Миссис и мисс с нечитаемыми выражениеми лиц пожали руки директриссе, её помошнице и пастору, а после удалились, пожелав всем «доброго здравия».

— Дети, всё, что было передано попечителями, будет распределено и роздано уже вечером, — бодро сообщила мисс Лингтом, когда гости ушли.

— О чём она? — спросила Ханна.

— О подарках, — хмуро ответила Гермиона. Она ненавидела их, и в тоже время понимала, что должна быть благодарна людям, передававшим вещи сиротам.

Еврейка ничего больше не сказала.

Остатки дня Гермиона провела в библиотеке, а вечером её вызвала мисс Пруденс и вручила летнее жёлтое платье, хоть и ношеное, но в приличном состоянии.

— Подгоните его под себя, мисс, — сухо посоветовала костелянша.

Гермиона вышла из складской комнаты, уступив место очередной воспитаннице, осчастливленной «щедрым» даром.

Поднявшись к себе, она бросила платье на стул, а сама рухнула на кровать. Всё это... было так унизительно, что хотелось плакать. И вызывало злость. Когда она вырастет, то в состоянии будет покупать себе всё сама — и новые платья, и туфли, и шоколад! И никогда, никогда не будет зависеть от других!

Хмуро уставившись на платье, Гермиона стиснула зубы. Не хотелось признавать, но оно пришлось вовремя — у неё была только одна юбка и блузка, тоже из тех, что выдали в приюте. Министерство Магии видимо считало, что жизнь сирот-волшебников замирает за пределами Хогвартса — им выделяли деньги на школьную флрму, учебники и немного на карманные расходы, не заботясь о том, что они будут носить на каникулах. Они никогда не обсуждали это с Томом, но Гермиона могла себе представить, как коробило Реддла от необходимости донашивать вещи за маглами. Наверное именно поэтому он и поддержал её идею с работой.

Достав иглу и нитки, Гермиона принялась ушивать платье...

На следующий день она надела обновку. Как и многие в приюте. На Томе тоже был новый костюм — светло серый и более лёгкий. Ни он, ни она ничего не сказали по-поводу новых вещей — всё и так было понятно. А вот пастор сделал Гермионе комплимент, отметив, что платье ей идёт. Он, как обычно довёз её до больницы и отправился по своим делам. У служебного входа Гермиону встретила Мэри, вышедшая покурить, и Джек Далтон.

Отойдя к раскидистому дубу, подальше от окон палат, Мэри щёлкнула зажигалкой и жадно затянулась. Джек, достав пачку "Кэмел" с верблюдом, прикурил от тоненькой сигаретки Мэри. Ароматы дыма и табака смешались с ароматом роз, росших под окнами. Гермионе нравились эти запахи — среди её знакомых курили только Мэри и Джек, да ещё доктора и сёстры из больницы. И розы она тоже любила.

— Ты похожа на одуваничик! — улыбнулась Мэри. — Милое платье.

— Спасибо.

— Ты просто красавица! — поддержал Мэри Джек. — А я тут слушаю про твои подвиги!

— Разве это подвиг, — покраснела Гермиона.

— Мы тобой восхищаемся, — приобняв, поделилась Мэри.

— А я вот решил на флот пойти, — сообщил Джек.

— Ты — герой! — Гермиона была горда за Джека и его решение, и нисколько не сомневалась, что благодаря таким как он, война скоро закончится.

— А я раздумываю про школу радисток, — задумчиво проговорила Мэри, вертя в руках сигарету.

— Ты здесь нужна, — нахмурился Джек.

— С моей работой легко справляются школьники, — пожала плечами Мэри. — А моё знание французского может пригодиться.

— Хочешь быть шпионкой? — полюбопытствовала Гермиона.

— Ну, — рассмеялась Мэри. — Об этом вслух не говорят!

— Но ты уже сказала! — чмокнув её в щёку, хмыкнул Джек. — Поэтому — всё! Твой план уже известен наци, так что нечего и начинать!

— Это мы ещё посмотрим! — подмигнув Гермионе, Мэри потушила сигарету и скомандовала: — Ну что, идём трудиться?

— Идём! — решительно кивнула Гермиона.

За две недели в госпитале Гермиона успела привыкнуть к больничным коридорам и палатам, и витавшему в них специфическому запаху, к необходимости одевать форму и прятать волосы под косынкой, привыкла подавать больным людям еду и питьё, помогать им в самых простых вещах. А сегодня, когда сестра Анна не вышла по причине болезни, Гермионе предстояло поработать вместо неё.

Вызвав Гермиону к себе, пожилой хирург с пышными усами и грустными глазами долго на неё смотрел, а потом, покачав головой, принялся инструктировать. Ничего сверх сложного от неё не требовалось — просто катить за ним тележку с лекарствами, инструментами и перевязочным материалом. И подавать ему то или иное по мере необходимости.

Начали они с самого конца — с палаты номер семь, куда накануне перевели моряков из прибрежного госпиталя.

Приняв строгий вид, Гермиона, толкая тележку, вошла следом за доктором Дином.

После полумрака коридора залитая солнцем палата радовала глаз. Она была большой, с двумя окнами, через которые снаружи заглядывало лето с июньским буйством зелени, синим небом и белыми барашками облачков. Всего в палате было шесть коек, на каждой из которых лежал мужчина. От вида крайнего у Гермионы поплохело. Он был не моложе Джека, даже внешне они чем-то были похожи. Только вот у этого парня вместо ног торчали обрубки, контурировавшиеся под простынёй.

— Так, мистер Томас Кингстон! — бодро зачитал с истории болезни доктор. — Вас оперировал коллега Дженкинс. Знаю, знаю. Ну, что тут у нас? — и откинул простыню.

Гермионе совсем не хотелось смотреть, что «там у нас». Но глаз она не отвела.

Доктор Дин, наклонившись, начал деловито сматывать бинты с культей.

Гермиона, боясь выказать слабость, стояла рядом с кроватью, пока с того, что осталось от ног, слой за слоем снималась пропитанная сукровицей марля. В нос лез отвратительный запах крови и чего-то едкого. Зрелище, представшее Гермионе в конце было отвратительным по своей сути — то, что когда-то было ногой, заканчивалось на две ладони выше колена куском кости и мышц, обёрнутых кожей, зашитой чёрными нитками. Парень поначалу стойко терпел, а потом начал постанывать, закусив собственную ладонь.

— Сестра! — взревел хирург. — Вас что, черти украли?! Дайте же ему морфий, наконец! — не дождавшись ответа он оглянулся, нарвавшись на растерянный взгляд Гермионы: — А, я и забыл, что Анна приболела... Пойди, позови Нору, девочка.

Кивнув, Гермиона стремглав выскочила за дверь:

— Нора!!! Где Нора?! — не церемонясь, она схватила за рукав проходившего мимо санитара.

— Туда пошла, — кивнул парень

Кинувшись в указанном направлении, Гермиона быстро догнала Нору — симпатичную молодую женщину чуть старше Мэри.

— Вас доктор Дин вызывает в палату! Нужен морфий! — отчеканила она.

— Морфий, так морфий, — покивала Нора и неспешно прошла в процедурный кабинет, чем разозлила Гермиону.

Сестра появилась через пару минут, хотя Гермионе казалось, что прошло все десять. Вместе они вернулись в палату, где хирург уже успел осмотреть двух пациентов с более лёгкими ранами.

Нора, подойдя к столику, за который отвечала Гермиона, выставила на него лоток со шприцем и флакончик. С неторопливой методичностью она набрала прозрачную жидкость и, наложив жгут, ввела её в вену парня. Мгновение спустя он весь как-то обмяк и задышал ровнее, погрузившись в сон.

— Ну что, юная мисс, не передумали о карьере врача? — пробурчал хирург, придирчиво осматривая культю.

— Нет, — упрямо заявила Гермиона, хотя её подташнивало от запахов и всего увиденного.

— Нет? — голубые глаза уставились на неё с нескрываемым любопытством. — А вы настырная, мисс.

— Это недостаток?

— Нет. Подайте мне салфетку.

Гермиона, повторяя увиденное за сестрой Петри, взяла зажим в виде тупых, загнутых ножниц и ухватила им сложенную квадратиком марлю.

— Хорошо. А теперь промокните по периметру шва.

Гермиона послушно прошлась салфеткой по обрубку ноги, стараясь лишний раз не дышать.

— Нора, перекись.

Сестра, которая никуда не ушла, подала открытый флакон, из которого хирург щедро полил культю. Жидкость тут же запузырилась, образуя пену. Потом в ход пошли хлоргекседин и какие-то присыпки со сложным названием, после чего ногу накрыли двумя чистыми салфетками и забинтовали.

Когда перевязка закончилась, доктор подошёл к следующему пациенту — там всё было не так страшно — ранение грудной клетки с повреждением лёгкого. Проверив состояние раны, хирург остался доволен.

— Всё хорошо! — сообщил он. — Думаю, на следующей неделе вы отправитесь домой!

— Это радует! — улыбнулся моряк. Он был много старше первого пациента и чем-то напомнил Гермионе профессора Слизнорта.

Переходя от койки к койке, Гермиона не могла отделаться от образа Джека. Он тоже идёт на флот. И тоже может оказаться на одной из этих коек. Или погибнуть.

Когда обход и перевязки были закончены, хирург, снимая перчатки, обернулся к Гермионе:

— Поздравляю, мисс, вы держались достойно. И даже были полезны.

— Спасибо, сэр! — Гермиона была горда и счастлива, а для себя решила, что непременно изучит анатомию для понимания происходящего...

В конце смены она забежала проверить, как там её «первый пациент».

Пациент лежал на спине, уставившись в потолок.

— Мистер Кингстон, — позвала Гермиона.

— А, это вы, — повернул голову парень. Лицо его было бледным, а взгляд безрадостным.

— Я хотела узнать.., как вы...

— Как видите. Лежу.

— Вам ... не больно?

— Нет.

Испытывая жуткую неловкость, Гермиона не знала, что сказать. За высоким окном жизнерадостно насмехался июнь, а здесь, в палате, царили тоска и уныние.

Положение спас «Слизнорт»:

— Мисс, не могли бы вы принести нам газету? — попросил он.

— Да, а какую?

— «Гардиан», если можно.

— Хорошо, — пообещала Гермиона.

— А что там говорят про войну на востоке? Наци уже сломали сопротивление советов? — подал голос молодой парень из угла. У него было ранение в голову, и из-за повязки он напоминал Гермионе персидского падишаха.

— Нет. И я надеюсь, у них этого не получится!

— А вы боевая девушка, мисс! — хмыкнул парень. — Не забудьте про газету!

— Не забуду!

Так, вместо того, чтобы отложить первые заработанные деньги на подарок Тому, Гермиона отправилась покупать газету в магазинчик за углом.

— Отец послал? — строго спросил её продавец, выкладывая на прилавок «Гардиан».

— Нет. Палата номер семь.

— Палата номер семь?

— В больнице «Святой Катарины».

— Это те бравые ребята, которых пару дней назад перевели из Саутгемптона?

— Да, сэр.

— Вот, возьмите, ничего не надо, — вынув из кассы мелочь, мужчина вернул ей деньги.

— Но.., — начала было Гермиона.

— Никаких «но», мисс. Заходите каждый день, я буду оставлять вам свежую прессу для наших моряков.

— Спасибо, сэр!

— Это им спасибо. И вам...

Обратно Гермиона летела, как на крыльях. Её переполняло чувство единения и одной цели на всех — победить врага. Они вместе, они смогут! Они одна нация — сильная, гордая, свободная! Нет, не нация! Все они, весь мир, который противостоит Гитлеру!

Ворвавшись в палату, она рванула к «Слизнорту»:

— Ваша газета, сэр!

— Спасибо, мисс, — улыбнулся «Слизнорт». — Вы из тех, кто помогает больнице от местной церкви?

— Э-э-э.., почти, — уклончиво ответила Гермиона.

— Вы отважная, раз готовы тратить на нас своё время .

— Но вы ведь тратите своё время на нас? — тихо ответила Гермиона. «А ещё здоровье и жизни,» — про себя добавила она.

— Это долг каждого мужчины — защищать родину.

— А долг каждой женщины — помогать своим мужчинам!

— Сильно сказано! — подал голос пациент с соседней койки.

— Ну, что там пишут.., — пробормотал «Слизнорт», раскрывая газету.

— Читай вслух, Джордж!

Гермиона, тихонько отойдя, переместилась в сторону Томаса Кингстона.

Кингстон лежал всё так же без движения, уставившись в потолок. Казалось его нисколько не волновали ни сводки с Атлантики, ни с Восточного фронта, ни обращение короля к нации.

— Вам всё равно? — не удержалась Гермиона.

Кингстон промолчал.

Нервно кусая губу, Гермиона смотрела на худое лицо с подчёркнутыми скулами, волевой подбородок... Томас... Почему во всех ей сегодня мерещатся близкие люди? Кингстон внешне похож на Джека, а имя у него — Тома...

Прогромыхавшая снаружи тележка оповестила о начале обеда.

Поднявшись, Гермиона вышла за дверь. Санитар уже заканчивал раздачу еды в шестой палате. Седьмую они стали кормить вместе.

Пациенты, потянувшись за ложками, принялись хлебать нехитрый суп. Единственный, кто не ел — был Томас.

— Вы не голодны? — тихо спросила Гермиона.

Её вопрос остался без ответа.

— Вы должны поесть, — настаивала она. — Если вы не будете есть, то никогда не поправитесь! — выдала она заученную фразу, которой пользовалась, когда пациенты начинали капризничать.

— Что, куриный бульон отрастит мне новые ноги? — внезапно зло сказал парень, вперив в неё яростный взгляд.

— Нет.., но.., — споткнувшись, Гермиона никак не могла подыскать нужных слов.

— Именно — «но»! — отвернувшись, Кингстон вновь уставился в толок.

Стиснув зубы, Гермиона схватила стул и с грохотом придвинула к кровати.

Кингстон не менее упрямо сжал губы.

— Если вы намерены уморить себя голодом, так знайте — я вам этого не позволю! — решительно заявила Гермиона. — Во вверенных мне палатах никто не умер от того, что не ел! И вы не станете первым, кто это сделает!

Парень молчал.

— Я понимаю.., вернее.., это никому не понять если ты сам этого не пережил, но я могу представить, как вам трудно.

— Не можешь, девочка! — резко повернув голову, выкрикнул парень. — Я тут лежу — обрубок без ног! На что я теперь годен? Что я теперь могу? Сидеть на шее у матери? Англии?

— Вы нужны нам, — тихо ответила Гермиона не отводя взгляд.

— Кому — нам?

— Тем, кого вы защищаете.

— Когда-нибудь эта война закончится, и все благодарности и жертвы забудутся, и мне придётся жить с этим самому.

— Вы ошибаетесь. Да, война закончится. Мы обязательно победим, иначе всё это не имеет смысла. Но никто ничего не забудет. А вы обязательно научитесь жить дальше. А теперь берите ложку и начинайте есть. Иначе я заставлю вас силой.

То ли речь её была убедительна, то ли вдруг случился выброс стихийной ментальной магии, и Томас оказался под империусом, но он послушно взял ложку и принялся за еду.

Облегчённо расцепив вспотевшие ладони, Гермиона огляделась.

Все пациенты смотрели на неё и Кингстона. «Слизнорт», одобрительно кивнув, улыбнулся в усы. Подавив ответную улыбку, Гермиона потупила взгляд...

С того дня Гермиона взяла за правило каждое утро начинать с визита в магазинчик мистера Пиквика, где её уже ждала свежая газета для палаты номер семь. Иногда она сама читала новости, иногда это делал кто-то из пациентов. Если про то, что писали о боях в Атлантике и ситуации в Европе представить было легко, то то, что происходило на территории СССР не особо укладывалось в голове — слишком велики были расстояния гигантской страны и чужды названия. Так Гермионе пришла в голову идея купить карту. В итоге на стене появилась карта Советского Союза с ломаной кривой портняжных иголок с красными флажками, обозначавшими линию фронта. Медленно, но верно эта линия продвигалась в глубь России.

— Значит, немцы увязли, — задумчиво подвёл итог очередного дня Джерард Голденбрайт, занявший койку выписавшегося «Слизнорта». Капитану Голденбрайту было сорок лет, и, в отличии от остальных, он был профессиональным военным. Его ранение в ногу не позволяло рассчитывать на скорую поправку, и Гермиона в тайне этому радовалась — с капитаном было интересно, и он не смотрел на неё, как на ребёнка.

— Почему это случилось? — отложив газету, спросила Гермиона.

— Противник оказался упорным, — пожал плечами Голденбрайт. — Адольф, муштра и оружие — это ещё не всё! — усмехнулся он.

— Каково это — убить? — нахмурилась Гермиона.

— ... Смотря как это произойдёт, — после паузы ответил капитан. — Если на тебя нападают, то ты действуешь не раздумывая, а вот если у тебя есть время, то рука может и дрогнуть.

— В смысле, пуля полетит не туда? — зачем-то уточнила Гермиона.

— Верно, мисс, — кивнул солдат. — Твёрдость намерений — это самое главное.

— Ясно.., — не сдержавшись, Гермиона зевнула. Ночью Лондон снова бомбили. Их подняли по тревоге около часу и до трёх продержали в подвале, пока земля и стоящий на ней приют сотрясались от взрывов. Гермиона, уставшая за прошлый день, не поняла, как заснула, а проснулась от того, что Том пошевелился. От осознания того, что всё это время она спала у него на плече, Гермионе стало жутко неловко, но Тома, казалось, это нисколько не смущало. Ей ужасно не хватало его. Их совместных бесед, прогулок, занятий магией. Но приняв решение быть полезной, Гермиона не намеревалась отступать. Тем более, что на сегодня они договорились, что Гермиона придёт к нему во «Флориш и Блотс» за литературой по колдомедицине.

— У отважной маленькой женщины ещё есть вопросы? — прищурившись, капитан ждал ответа.

— Нет, — покачала головой Гермиона. Они уже не первый раз говорили про войну. Сложно сказать, что думал её пациент, когда школьница расспрашивала о подлодках или об устройстве пистолета. Наверное, он удивился бы ещё больше, если бы узнал, что вернувшись в приют, она первым делом пошла в библиотеку, взяла книгу и прочитала, что «огнестре́льное ору́жие это оружие дальнего и ближнего боя, в котором для разгона и выбрасывания снаряда (пули) из канала ствола используется сила давления газов, образующихся при сгорании топливо-окислительных горючих смесей, как правило пороха».

— Всем хорошего дня, — прощаясь, Гермиона окинула взглядом своих подопечных, на мгновение задержавшись на Томасе Кингстоне. «Первый пациент», как она мысленно называла его, продолжал изводить её своими капризами и нежеланием бороться, но Гермиона стоически терпела все придирки и обиды, напоминая себе, что ему гораздо труднее, и, что он стал таким из-за того, что защищал её и всех британцев от врага.

— Хорошего дня, мисс Далтон!

— Хорошего дня, Гермиона! — раздался нестройный хор голосов.

Ещё раз улыбнувшись, Гермиона выскочила за дверь — она не могла больше терять ни минуты, ведь в «Дырявом котле» её ждал Том! Осталось только сказать «до свидания» Мэри, и она может идти!

Мэри на месте не было. Сестра Кэт сообщила, что её вызвал доктор Грин.

Легко взбежав по лестнице, Гермиона оказалась у приоткрытой двери, из-за которой доносилось:

— Доктор, ну, может, хотя бы по пятнадцать?

— Мэри, даже десять для ребёнка тринадцати лет — чересчур, и вообще — детский труд! Это... возмутительно! Я чувствую себя рабовладельцем!

— Гермиона отважная девочка, и вы это знаете. И у них с Томом нет выбора — откуда им ещё взять деньги, если не работать? Вы же не хотите, чтобы они пошли воровать?

— Упаси вас Господь, Мэри!

— И, вы же понимаете, что то, что она проводит время здесь — благо для девочки. Помимо того, что она уже имеет представление о своей возможной профессии, так она ещё и вдали от этих гарпий!

— Не отзывайтесь так о сотрудниках приюта, Мэри!

— Разве вы забыли, что они сделали?!

— Не забыл. Но это единственный случай, к тому же, та воспитательница была замечена в связях с неблагонадёжными людьми. И уже уволена. Думаю, это никогда не повторится. И давайте, наконец, завершим этот разговор. Я намерен давать мисс Далтон десять пенсов в неделю, не более. Этого вполне достаточно, чтобы она ощущала себя работающим человеком и могла позволить себе приятные мелочи.

— Так это вы даёте мне деньги?! — толкнув дверь, Гермиона ворвалась в кабинете доктора Грина.

— Мисс Далтон? — слегка изогнув бровь, доктор Грин как ни в чём не бывало посмотрел на Гермиону.

— Я думала, что вы порядочный человек, доктор! И вы, Мэри! Но всё это время вы обманывали меня! Это.., это не честно!

— И в чём же здесь обман, Гермиона?

— Вы не должны были отдавать свои личные деньги! Я шла работать, а не.., не.., — от возмущения у Гермионы не хватало слов.

— Но ты и работаешь, — мягко ответила Мэри. — Ты берёшь на себя часть нагрузки сестёр, ты помогаешь людям. Это труд, и при чём тяжёлый. А каждый труд должен быть оценен по достоинству.

— И не твоя вина, что ты ещё слишком мала, чтобы претендовать на то, на что имеют права те, кто старше тебя, — кивнул доктор Грин. — Мы всего лишь сделали всё по справедливости — ты помогла нам, мы помогли тебе. Ты взяла часть нашей работы, и мы отдали тебе часть наших денег, при чём очень маленькую часть.

— И всё равно, это — неправильно, — нахмурилась Гермиона.

— Всё, юная леди, разговор закончен, — решительно поднимаясь из-за стола, объявил доктор Грин. — Ты зашла по какому-то вопросу?

— Я искала Мэри, чтобы сказать, что сегодня я ухожу пораньше, — ответила Гермиона. — Я всё уже сделала. А Кити меня подменит.

— Ну, если вы с Кити разобрались между собой, то мне добавить нечего, — легко согласилась Мэри.

Кабинет доктора Грина Гермиона покидала с твёрдой убеждённостью, что никогда больше не возьмёт чужие деньги. Она знала, что и доктор, и сестра Мэри не были богатыми людьми, и всё, что они зарабатывали, давалось им нелегко. И в отличии от Гермионы, жившей на полном пансионе и в приюте, и в Хогвартсе, им нужно было содержать себя, а доктору Грину ещё и семью. Нет, она не бросит эту работу, но будет приходить сюда так же, как и остальные прихожане церкви Святой Девы Марии ничего не требуя взамен. К тому же она уже успела поделиться своими планами насчёт подарка Тому с владельцем книжного магазинчика, где она ежедневно брала свежие газеты, и тот обещал привезти для неё дневник. Настоящий, в чёрной кожаной обложке, такой, какой она видела у доктора Грина. Наверняка он стоил больше, чем то, что она успела заработать, но ведь были же ещё и министерские деньги, которые ей выдал профессор Дамблдор. Так что, ей хватит.

Погрузившись в собственные мысли, Гермиона не заметила, как прошла две улицы, нырнула в переход и оказалась у знакомых домов — больница «Святой Катарины» находилась в получасе ходьбы от «Дырявого котла».

Открыв неприметную для маглов дверь, Гермиона огляделась. «Дырявый котёл» за прошедший год нисколько не изменился — столь же полутёмен и волнующе старинен, как и всё в магическом мире. Потёртые столы, барная стойка, пузатые бутылки и свечи в подсвечниках.

Посетителей в этот час было мало — какая-то пожилая пара в углу, мужчина и, судя по всему, отец с дочерью — маленькой ведьмой лет пяти, поедавшей пирог.

Тома Гермиона увидела сразу — он сидел у окна с чашкой чая и «Ежедневным пророком».

Не в силах сдержать улыбку, она шагнула к нему:

— Привет!

— Привет, — отложил газету Том. — Ты опоздала.

— Извини, — от того, что она заставила Тома ждать, Гермиона почувствовала себя преступницей. Повинно опустив голову, она села напротив. Даже подлетевшие по моновению волшебства чашка и блюдце не подняли ей настроение.

— Что-то случилось? — Том, как ни в чём не бывало потянулся к чашке.

— Нет. Просто один день в больнице.

— Тогда пей чай и пойдём.

— Хорошо, — кивнув, Гермиона отхлебнула из чашки.

Реддл, шурша газетой, продолжил чтение. Со страниц на неё смотрели ведьмы и колдуны, что-то возмущенно обсуждавшие. Заметив её интерес, Том молча отдал ей уже прочитанное.

«Ежедневный пророк», как и «Гардиан» писали о войне. О магической войне, а не магловской. Гриндевальд продолжал запугивать население Европы, продвигая идеи превосходства волшебной крови. Закусив губу, Гермиона углубилась в чтение. Нет, те кто говорил, что маги и простецы разные — глубоко заблуждались. Все люди одинаковые, и среди и тех, и других есть свои безумцы, готовые объявить, что одни лучше остальных.

Допив чай, Том и Гермиона покинули «Дырявый котёл» и через кирпичный проход вышли на Косую аллею.

Окунувшись в шумную суету, Гермиона поняла, как ей всего этого не хватало — громкого смеха, весёлого говора, уханья сов, ярких красок и волшебства. А самое главное — мира. Мира, в котором не было страха, что с неба что-то упадёт, не было уставших бояться людей, не было чужой боли и озлобленности, не было валящихся с ног от бесконечной работы врачей и сестёр. Всё-таки война, развязанная в маг. мире Гриндевальдом разительно отличалась от той, что вёл Гитлер.

Во «Флориш и Блотс» царила степенная тишина. До учебного года было ещё далеко, и книжный не успела наводнить толпа студентов и их родителей. Немногочисленные посетители медленно прохаживались вдоль стеллажей или седели на диванчике, изучая новинки.

— О, мисс Гермиона! — мистер Бин, показавшись из маленькой дверки, улыбаясь поспешил им навстречу: — Рад вас видеть, юная леди! Как вы поживаете?

— Всё хорошо, мистер Бин, — улыбнулась Гермиона.

— Вот и славно! Том говорил, что вы увлеклись целительством?

— Да, это правда.

— Похвально, похвально! Я в ваши годы думал только о квиддиче! Хотя, это у вас в крови — ваш брат тоже ставит перед собой серьёзные цели.

— Правда? — не удержалась Гермиона. — И какие?

— А вы спросите у него самого! — подмигнул мистер Бин. — Впрочем, сначала он должен собрать заказ для мистера Принца, ну а вы пока можете присмотреть что-нибудь для себя. Можете читать, сколько вам угодно — как в библиотеке.

— Спасибо! — искренне поблагодарила Гермиона и прошла к полкам, в то время, как Том отправился во внутреннюю часть магазина.

Время пролетело незаметно — казалось Гермиона только-только взяла в руки первую книгу, как уже мисс Бофорд окликнула её:

— Гермиона, милая, не хотите ли прерваться? Я заварила чудесный чай с бергамотом!

— Спасибо, мисс Бофорд, — с тайным сожалением Гермиона вернула манускрипт о целебных свойствах ромашки обратно на полку.

Чай они пили на веранде, выходившей во внутренний дворик. На круглом столике теснились вазочки с вареньем, корзиночки с печеньем, пиалы с мёдом, тарелочки с кексами. А по центру возвышался чудной пузатый чайник, который сам облетал чашки по кругу, разливая чай.

Откусив печенье, Гермиона зажмурилась от удовольствия — как же вкусно! Никакого сравнения с приютской кашей и пресными булками!

— Милая, я так поняла, что вы тоже работаете? — мерно размешивая ложечкой сахар, обратилась к Гермионе мисс Бофорд.

— Да. Я помогаю в больнице, — сдержанно ответила Гермиона.

— И как же ваша тётя допустила такое? — негодующе воскликнула ведьма. — Детский труд!

— Это трудные времена, и никто не должен оставаться в стороне, — не согласилась Гермиона. — Я не делаю ничего такого, что было бы мне не по силам.

— Маглам сейчас тоже неспокойно? — полюбопытствовал мистер Бин.

— В немагическом мире так же идёт война. Её развязал Гитлер.

— Вот как? — изумился владелец магазина. — Никогда не слышал о нём! И что, самая настоящая война? И чего он хочет, этот их Гитлер?

— Поработить весь мир. Чтобы нацисты были хозяевами, а остальные — их рабами!

— Это... отвратительно! — передёрнула плечами мисс Бофорд.

— На самом деле его идеи очень схожи с тем, что говорит Гриндевальд, только у него это про национальность, а не про магию, но в обоих случаях речь идёт о превосходстве чистокровности, — пояснила Гермиона.

— И... много жертв? — не сдержался мистер Бин.

— Много, — хмуро кивнула Гермиона. Её рассказ о Томасе Кингстоне, оставшемся без ног, о капитане, о девочке, в соседнем отделении, с ожогами в пол тела, о Ханне, потерявшей всё, потряс магов. Как и большинство волшебников, они ничего не знали о том, что происходило у маглов, или знали очень мало.

— Это... ужасно! — не сдерживая слёз, мисс Бофорд наколдовала микроскопический кружевной платочек и промокнула глаза.

— Мисс Далтон, вы говорите, что этот... Гитлер, не заслуживает того, чтобы жить, — тихо произнёс мистер Бин.

— Не заслуживает! — сжав зубы, кивнула Гермиона.

— И ... вы готовы убить?

— Готова.